Час после встречи в салоне – излюбленное время мадам д’Онуа: ах, это чувство завершенности! Берта убирает бокалы, напевая веселую мелодию. Мими сто раз проводит щеткой по волосам Жюдит у камина. Тереза не сводит глаз с борзой, которая только что ощенилась внизу – крохи возятся и пищат в корзине, как слепые мышата, вызывая у средней дочери мадам Д’Онуа непреодолимое желание взять их под свою опеку. Младшая дочь Франсуаза и ее питомица Белль-Белль, уже освобожденные от уговора, обязывающего их вести себя прилично, заводят шумную игру в прятки по всему дому. Мари уже готова идти наверх – с чашкой чая и новой книгой.

Однако еще не все ушли. Анжелика попросила позволения остаться: ей отчаянно необходимо о чем-то поговорить. И вот обе женщины сидят на диване, Анжелика потягивает абрикосовый ликер, от которого у нее на губах остается липкий блеск, а Мари берет еще кофе с молоком, надеясь, что он послужит стимулятором, столь необходимым в эти последние минуты долгого вечера.

– Вы не поверите, какие ужасные недели я только что провела, – говорит Анжелика. – Я хочу сказать, что меня очень больно ранила вся эта история с Бриу! Вы наверняка знаете обо мне и Бриу, вы же опытная дама, Мари, вы представляете, как это бывает между мужчиной и женщиной. Мы так хорошо понимали друг друга, я думала, что между нами просто что-то очень легкое… игривое… но жениться на моей подруге – ну, то есть на крестной дочери моей подруги – и не дать мне даже намека, даже немного времени подготовиться! У меня, скажу я вам, челюсть отвисла до самого пола, когда я услышала – в ложе оперы, не где-нибудь! – и это было так унизительно, я прямо-таки рыдала, прикрывшись веером. На мое счастье, давали трагедию «Альцест» – если бы это была комедия, вышло бы более неловко. Неужели он совсем не думал о моих чувствах? И что мне сказать крестной Шарлотты-Розы – я ведь должна была присматривать за ней! Хотя сегодня вечером она держалась хорошо, не правда ли? Возможно, ей это пойдет на пользу. И теперь, когда брак аннулирован, я думаю, это уже не так больно. А в довершение всего Клод снова пригрозил мне расправой.

– Ах, Анжелика, – качает головой Мари. Вот это уже очень серьезно. – Вы должны постараться умиротворить его. Теперь, когда с Бриу все кончено, вероятно, вам стоило бы пощадить уязвленную гордость Клода – ради себя самой?

– Ах, нет, нет, нет. – Анжелика тоже качает головой. Она слишком погружена в себя, слишком поглощена собой, чтобы вдаваться в переживания своего негодяя-мужа. – Слишком поздно, Мари! Он зашел слишком далеко. И мой камердинер Мура отнесся к этому с таким пониманием, – вы знаете, он действительно удивительно душевно тонок для камердинера, хотя у него, конечно, есть свои амбиции, и в этом я могу ему помочь – хочу помочь, ведь вы знаете меня, Мари, знаете, как я всегда щедра к друзьям, мне для них ничего не жалко… это своего рода порок, если уж говорить правду.

– Если вы затеваете что-то с Мура, – опасливо замечает Мари, – я не уверена, что это разумно.

– Но ведь она получила награду, не правда ли?

– Кто получил награду? – переспрашивает мадам д’Онуа, не в силах скрыть своего раздражения тем, как внезапно Анжелика перескакивает с одного предмета на другой.

– Жена из сказки Шарля. Из «Синей Бороды». Она проучила мерзавца-мужа и в конце концов получила все, чего заслуживала! И если она потом дала денег своим братьям, так что же в этом дурного? Разве они не заслужили вознаграждения за ту службу, которую ей сослужили?

– Оставьте эти мысли, прошу вас. – Мадам д’Онуа чувствует, как в сердце закрадывается тревога. – Мы живем не в сказке. Сказки часто подчиняются логике сна: мы видим действие и его последствия, но это обман. Тут нет ничего, кроме желания рассказчика, чтобы все сложилось так, как ему угодно. Перро хотел смерти Синей Бороды, вот он его и убил. Помните, что сказал Корнель: «Но зрим себя порой мы в ложных зеркалах»? В жизни, уверяю вас, подобные истории заканчиваются совсем иначе.

Но подруга уже не слушает ее.

– Я вас не понимаю, – пожимает она плечами, внезапно чувствуя, что ей пора в постель, но надеясь получить еще немного поддержки. Она щекочет мадам Мяу под мягким подбородком, трется носом о ее нос. – Правду сказать, мне никогда не нравились пьесы Корнеля: такие тяжелые, мрачные. Послушайте! Пока жив мой муж, никаких радостей от жизни мне не видать. А он слишком крепок здоровьем, чтобы надеяться на скорый поворот судьбы.

– Говорю вам, я знаю, чем заканчиваются подобные истории, – говорит Мари. Голос у нее делается тверже, но тише: она явно не хочет, чтобы ее слышали дети. – Не заставляйте меня вспоминать то, что я похоронила на дне своей памяти. Пожалуйста. Я пытаюсь предостеречь вас для вашего же блага.

Только тут Анжелика понимает, что Мари намекает на свою историю с заговором против барона. Хотя это ведь не одно и то же, думает она, – ведь это было много лет назад, и Мари, насколько ей известно, не имела оснований опасаться за свою свободу, когда строила козни против мужа, а весь план обвинения барона д’Онуа в измене, поскольку тот выступал против королевских налогов, был, насколько она понимает, слишком сложным и не таким надежным, как простое убийство.

Однако Мари становится несколько раздражительной – да еще и дети тут, что тоже не вполне удобно, – поэтому Анжелика говорит себе: нужно просто найти другую конфидентку, которая не будет лелеять старые раны. Это обидно, но, к счастью для Мари, Анжелика великодушна.

– Час уже поздний, я вижу. Я доставляю вам неудобства, Мари.

– Вовсе нет, Анжелика. – Мари чувствует, что события выходят из-под ее контроля и со все нарастающей скоростью несутся к какому-то ужасному концу. – Я просто считаю, что, как друг…

– Я вижу, мадам Мяу нужно aux toilettes, и вы знаете, Мари, как я всегда восхищаюсь вашими диванными подушками, а потому, думаю, мне лучше уйти, не так ли?

Это весьма кстати для меня как для рассказчицы: ведь в это же время параллельно разворачивается другой сюжет, требующий нашего пристального внимания. Я собираюсь навестить мадам Анриетту де Мюра, которая сейчас поднимается по ступенькам к парадной двери, не подозревая о том, какая серьезная угроза над ней нависла.

Карета принцессы де Конти подвезла ее к дому всего несколько минут назад, и надо признать, что следы этого путешествия все еще видны на Анриетте: ее острый подбородок блестит, пудры на нем совсем не осталось, к языку прилип короткий светлый волосок. Колени у нее подгибаются, как у новорожденного теленка, парик съехал набок, и она возмутительно счастлива.

– Напрасно я боролась, – шептала принцесса ей на ухо, и от этого дрожащего дыхания каждый нерв в ее теле звенел. – Пожалуйста, не шутите со мной, Анриетта.

Но один лишь шажок в дверь – и комедия превращается в трагедию. В прихожей все не так: и температура, и тон освещения, и муж, граф де Мюра, стоит тут же – просто стоит – с видом гончей, ожидающей начала охоты.

Возможно, в какой-нибудь сказке вам встречался образ розы, чья жизнь становится зеркалом жизни другого человека? По мере того как с розы падает лепесток за лепестком, человек теряет силы, а с последним лепестком умирает. Любовь графа к Анриетте можно сравнить с такой розой. Было время, когда он безмерно восхищался своей женой – остроумной, образованной, хорошего рода, приятной в общении, чьи высказывания производили в Париже настоящий фурор, – и роза казалась совершенно безупречной. Но потом, с каждой принижавшей его остротой, лепестки стали опадать один за другим. Когда они не смогли зачать ребенка – и несомненно, это она оказалась бесплодной, с ее-то отсутствием материнского инстинкта и культивируемой злобностью, не говоря уже о спринцовках с вяжущими средствами, которые она использовала в прошлом в качестве метода контрацепции, – еще один лепесток, еще один… Когда граф нашел молодую любовницу, чье общество – округлые мягкие формы, ласковые слова – стало для него утешением, – еще лепесток. Когда он впервые ударил жену, разбив ей губу, а она не стала просить прощения, лишь скривила губы в своей обычной язвительной манере – еще лепесток. Лепестки опадали, и Анриетта начинала с ужасом понимать, что ее жизнь связана с этим цветком, и по мере того как он уменьшался, уменьшалось и ее чувство собственного достоинства, и сердце все сжималось и сжималось в груди. И вот наконец в последние месяцы она стала ходить вокруг этого растения на цыпочках, едва осмеливаясь дышать рядом с ним из страха потревожить последний лепесток, который, несомненно, станет ее концом.

И вот она видит, как этот лепесток опадает на пол.

Взбешенный граф впечатывает ее в стену и хватает за горло, хрипло рыча одно-единственное слово: «Сука, сука!» Его рука – настоящий крюк мясника, на котором и повисает Анриетта – задыхающаяся, издающая придушенные звуки, дергающая ногами, как марионетка. Обоих словно колотит одна и та же кошмарная дрожь, будто какой-то мощный поток бурлит и пылает в них – запрокидывает графу голову, заставляет дергаться руки и ноги Анриетты, сжимает пальцы все сильнее, все крепче, будто их единственная цель – сделать ее клетку как можно теснее.

Анриетте остается секунда до смерти, когда в прихожую с бесстрастным видом, слегка пригнувшись, чтобы не удариться головой о притолоку, входит Рейни.

– Если мне будет позволено просить вас остановиться, граф, – произносит он таким тоном, будто отдает команду охотничьей собаке, – я был бы весьма признателен за такую любезность.

Дело в том, что начальник полиции персонально отвечает за доставку каждого lettre de cachet, – и вот он явился, чтобы вручить это предписание Анриетте.

– Прошу прощения, что не смог приветствовать вас лично, мадам де Мюра, – добавляет он. – Или, может быть, я могу называть вас просто Анриеттой? Думаю, да. Мне нужно было вымыть руки. Очевидно, ваш муж уже сообщил вам в своей неповторимой манере, что я принес известие о резкой перемене в ваших обстоятельствах? Увы, увы.

– Я слышала только площадную брань и звериный рык, – говорит Анриетта, переводя дыхание и вновь обретая дар речи, – если вы это имеете в виду под его манерой, хотя лично я назвала бы это полным отсутствием манер.

– Потаскуха, – шипит граф. – Вы слышите, как она со мной разговаривает, Рейни?

– Слышу, граф, слышу. Весьма сожалею, что вам пришлось терпеть это так долго. Но не беда – я здесь именно для того, чтобы поправить ваше положение. Ах, Анриетта, Анриетта… – Он качает головой – ужасно медленно. – Ваша матушка желает довести до вашего сведения, что она лишает вас наследства, и, боюсь, в вашей литературной карьере наступает вынужденный перерыв. Что касается вашего брака – что ж, судя по всему, он уже в предсмертной агонии. Как изволите видеть, тут у меня, – он взмахивает бумагами, зажатыми в его ручище, – донесение, обвиняющее вас в крайне непристойных поступках и воззрениях.

– Я никогда и близко не подходила к Ла Вуазен! – восклицает мадам де Мюра, до которой уже дошли слухи о об аресте гадалки. Она надеется, что произошло недоразумение. Да, она действительно пыталась забеременеть, но не таким способом, а всего лишь «распаляя» мужа острой пищей, как ей советовали! Она никогда не делала абортов при помощи полыни или иссопа.

– О, мне это известно, мадам, известно, – отвечает Рейни, кривя уголок рта. – Поверьте, я знаю, кто к ней приходит и уходит. Я говорю о лесбий-стве. О противоестественных отношениях между женщинами, на манер поэтессы Сафо, которую так открыто обожают наши прециозницы. Вас удаляют от общества, Анриетта де Мюра. У меня на руках приказ Людовика Четырнадцатого – запереть вас в замке Лош, если только мне удастся убедить графа не убить вас раньше.

– Нет, – лепечет она. – Нет! Я этого не де…

– Делали-делали, – отвечает Рейни, – еще как делали. И, судя по всему, не с кем иным, как с его дочерью, хотя об этом здесь не упомянуто, однако вы должны понимать, что король не позволит вам развращать особу королевской крови.

Он показывает Анриетте письмо, написанное рукой принцессы де Конти, она пробегает его глазами – торопливо, жадно, словно это одновременно и яд, и противоядие:

…Некоторые говорят, что день начинается с Бога, однако я сегодня, как и каждый день, начала с мыслей о предмете своей любви, ибо думаю о ней беспрестанно…

…Моя судьба, я убеждена в этом, – сплетать мои руки и ноги с вашими, целовать вас бесконечно, везде и всегда.

Милая моя, я не могу думать ни о чем ином, кроме того, что я безумно люблю вас…

О, как Анриетта заливается слезами! Какое это несчастье, дикое, чудовищное, – в один миг обрести и потерять свою единственную настоящую любовь.