Принцесса де Конти, опоздавшая, одурманенная вином, бродит по комнате шаткой походкой, запинаясь обо все стулья, столы, пуфы, набитые конским волосом, а затем опускается всем своим весом в кресло с высокой спинкой и со злобной, презрительной усмешкой раскуривает трубку.

За окном теплый летний вечер, и многие женщины держат в руках веера, от которых по комнате веет легкий ветерок. На новом веере Анжелики – изображение прекрасной Венеры, выходящей из раковины, в окружении ундин и пухлощеких путти. Воздух пахнет сладостью от множества роз в вазах – только лимонных и розовых, поскольку белых и красных Мари суеверно избегает, – а Анна приготовила вкуснейший торт из слоеного теста с миндальным кремом. Глазурь на нем напоминает мраморную плитку.

– Вино? – предлагает гостям Мари. Шампанское не годится: слишком празднично, но вино ей необходимо, чтобы пережить сегодняшний вечер.

– Конечно, – мягко отвечает Шарль. – Вино было бы очень кстати. Вы позволите мне помочь, Мари?

Это первое собрание в салоне после ареста Анриетты, и в комнате чувствуется некоторое напряжение. Посетителей меньше, чем обычно.

Кажется, люди начали опасаться. Шарль чувствует легкую тошноту при мысли, что в том есть доля его вины.

Его гордость была несколько уязвлена приемом его «Синей Бороды» на последнем собрании салона, но арест Анриетты, по крайней мере, убеждает его в том, что мадам д’Онуа едва ли является «мухой» Рейни – ведь он видел, какая нежная дружба связывала этих двух женщин, – и он рад избавиться от этого подозрения. Но если не она, то кто же? Единственный завсегдатай, который никогда не казался по-настоящему своим в этом узком кругу, – аббат Котен, и у этого человека в последние месяцы были причины чувствовать себя отвергнутым литературным обществом. Но нет, только не аббат – каким бы он ни был нудным, сколько бы о нем ни злословили, но он все-таки служитель Божий! Шарль подумывал, не лучше ли ему самому воздержаться сегодня от посещения салона, однако почувствовал, что прийти необходимо – его тянет сюда, словно здесь осталось что-то незавершенное.

– Я думал, после ареста Анриетты вы можете отменить собрание, – говорит он Мари тихо, вполголоса, чтобы не услышали остальные. – Я очень рад, что вы не стали этого делать, но у меня есть чувство, что нам следует быть осторожными – на случай, если… знаете, в Париже и стены имеют уши. Я только хотел, чтобы вы знали: я всегда к вашим услугам.

Его озабоченность слегка пугает Мари: если уж сам Шарль воспринимает угрозу ее салону всерьез, то у нее есть все причины беспокоиться. И в то же время это невольно утешает. Помощь ей, вероятно, понадобится: Анриетты ведь больше нет рядом. Она кивает в знак согласия, чувствуя себя уже не так одиноко.

– Благодарю вас, Шарль, это много значит. О! Что это за запах? – спрашивает она. Странный запах козьей шерсти, неприятный – почти как запах серы.

– Боже правый! – восклицает Шарль. Словно по волшебству, он мгновенно оказывается в другом конце комнаты, где горят волосы принцессы де Конти – очевидно, она слишком близко наклонилась к канделябру, – и выливает на нее свое шабли.

– Что за черт? – удивленно таращит та пустые глаза.

– Прошу меня простить, ваше высочество, у вас загорелись волосы. Этот запах… запах горящих волос…

Принцесса диковато хихикает.

– Благодарю вас, Шарль, – говорит Мари. – Берта! Берта, не могли бы вы принести принцессе платок, чтобы она могла обсушиться?

О боже, думает Мари. Это добром не кончится. И первая на подозрении – Телесилла, которую Мари уже успела осудить судом своего разума и признать виновной, хотя она и старается не выдавать своих подозрений слишком явно.

С тех пор, как по Парижу поползли слухи об аресте Анриетты де Мюра за безнравственное поведение, Телесилла, которая, как известно, принадлежит к внутреннему кружку версальских фей и едва справляется с огромным количеством корреспонденции от близких и не очень близких друзей, желающих получить от нее конфиденциальные сведения, вывихнула запястье. Однако, превозмогая боль, она все же дописала свою сказку – «Рикдин-Рикдон», которая, возможно, знакома вам как ранняя версия «Румпельштильцхена». На сей раз Телесилла надеется, что благородный нравственный посыл не будет замутнен ее пристрастием к измышлению жестоких кар.

– Не желаете ли выпить бокал вина для успокоения нервов, кузина? – спрашивает ее Шарль.

– О нет, думаю, не стоит этого делать перед выступлением. От этого у меня всегда язык заплетается – впрочем, он способен на это и без помощи вина! Лучше бы горячего шоколада, если он тут есть. Хотя, конечно, мне бы не хотелось никого беспокоить.

– Я попрошу Берту, если сумею ее найти…

Через пятнадцать минут, когда шоколад наконец подан – после того как Анна нашла на кухне какао и сахар, подогрела молоко, а Берта принесла напиток в изящной чашке розового фарфора и Перро осыпал обеих восторженными похвалами, – Телесилла делает глоток, коротко вздыхает в знак благодарности и начинает свою сказку, вдохновленную, по ее словам, галантными трубадурами и, как она надеется, дающую некоторое представление о галльской старине.

В этой сказке король Благоразумный женат на королеве Трудолюбивой, однако сын их ни благоразумием, ни трудолюбием не отличается: он любит балы и карусели, игры в пятнашки и жмурки, за что и получил прозвище принц Весельчак.

Однажды, отбившись от спутников во время охоты, принц Весельчак видит, как безобразная старуха грубо тащит за руку в простую хижину прекрасную девушку. На девушке фиолетовый корсет, волосы причесаны по-деревенски, а в руках у нее прялка и лен, словно она собиралась прясть. Когда принц спрашивает старуху, почему она так обращается с дочерью, та отвечает: «Так забирайте ее себе, я только рада буду. Дочери – это такая обуза! К тому же она все прядет и прядет без конца – с ней со скуки помрешь». И принц усаживает девушку, которую зовут Розани, на своего коня.

Когда принц привозит Розани во дворец, королева Трудолюбивая навостряет уши при одном упоминании о прялке и усаживает Розани за работу: заставляет ее прясть горы сирийской пеньки, горы льна из Фландрии и еще много дорогого волокна. Но девушка, оставшись одна, плачет не переставая: на самом деле она ненавидит прясть, считает это пыткой и за неделю едва успевает соорудить нитку на половину веретена. Вскоре все придворные влюбляются в эту девушку, которой дают прозвище Прекрасная прядильщица, но вот наступает страшный день: королева хочет видеть ее работу.

Розани в слезах убегает в сад. Как только все узна́ют, что она совсем не умеет прясть, над ней будут смеяться и изгонят ее из этого рая! И тут появляется странный маленький взъерошенный человечек. «По твоим щекам текут слезы, дитя, – говорит он. – Расскажи мне о своей беде». И Розани рассказывает.

«Возьмись за кончик моей палочки, – говорит человечек. Палочка сделана из какого-то загадочного дерева и украшена камнем, то и дело меняющим цвет, – розовато-красным сердоликом. – Дотронься этим камнем до пеньки или льна. Он спрядет тебе все что угодно, даже самый тонкий шелк, такой, как у Арахны! Я одолжу тебе палочку на три месяца, но вот мое условие: когда я вернусь, ты должна сказать: “Рикдин-Рикдон, вот твоя палочка”. Если же ты не сможешь вспомнить мое имя, я стану твоим господином». Девушке кажется, что такое имя очень легко запомнить, и она сразу соглашается. Вскоре королева уже любуется прекрасными тканями, и, конечно же, принц Весельчак и Розани влюбляются друг в друга.

Но, пожалуй, именно тут история Телесиллы и расходится с известной вам версией. Она вводит в повествование персонажа по имени Черная Душа, наделенного красотой, тщеславием и «черной душой, в равной мере коварной и мстительной». Оскорбленный принцем, Черная Душа обращается к ведьме, чтобы та помогла ему свершить страшную месть. Вскоре принцу сообщают, что жестокий тиран по прозвищу Сумасброд захватил соседнее королевство Фантазии и что по политическим соображениям он, принц, должен жениться на принцессе из этого королевства. Но когда он, верный своей Розани, отвергает флирт принцессы, обнаруживается, что она демонопоклонница.

Черная Душа приходит в ярость оттого, что его план провалился, и делает новую попытку: устраивает похищение Розани. К счастью, той удается бежать. Теперь ничто не может помешать этим двум молодым сердцам соединиться, вот только… Вот только… О, как же звали того человечка?

Надеясь, что это поможет ей вспомнить имя, ускользнувшее из памяти, Розани пишет на бумаге:

Ракдон

Рикордон

Рингодон

Раккледон

Рипплрайд

Румпельдон

Ричи-Тичи

Ратль-Татль

Румпельскин…

К счастью, принц, гуляя ночью, проходит мимо старого разрушенного дворца с выбитыми окнами, и там – при свете фиолетового пламени, словно на ведьминском шабаше, – видит странного, усохшего, но жизнерадостного человечка, который скачет вприпрыжку и поет:

Наконец выясняется, что Розани и есть настоящая принцесса королевства Фантазии, которую объявили мертворожденной (там еще была какая-то история с паштетом), а потом тайно вывезли в гробу в деревенскую хижину, чтобы спрятать от тирана. Ее можно опознать по родимому пятну на локте – в виде розы идеальной формы.

В день свадьбы появляется Рикдин-Рикдон, но, благодаря превосходной памяти мужа, Розани успевает сказать: «Рикдин-Рикдон, вот твоя палочка», и злой дух с ревом проваливается под землю. А потом все живут долго и счастливо, кроме разве что Черной Души, который убивает ведьму, а потом и себя.

– Браво! – хлопает в ладоши мадам д’Онуа. В этот раз она вынуждена признать, что Телесилла обнаружила истинный талант. Не поторопилась ли она, мадам д’Онуа, со своим суждением об этой девушке? Разве решилась бы «муха» Рейни вводить в свою сказку ведьму? Если только это не двойной блеф, призванный сбить их со следа. Остальные зрители тоже хлопают, а Телесилла, зардевшись, делает реверанс.

– Весьма оригинально! – говорит Шарль. – И в то же время в вас, милая кузина, словно бы вселился древний дух трубадуров, как вы и надеялись. Вышло превосходно. Могу себе представить, как Блондель поет что-то в этом роде Ричарду Львиное Сердце во время Третьего крестового похода. Вы заслужили место на Парнасе.

– А мораль? – произносит заплетающимся языком принцесса де Конти. Как ни странно, она еще в сознании, хотя ей трудно сосредоточиться на чем-то, за исключением момента с волшебной палочкой, так напоминающей пенис.

– Мораль, конечно же, состоит в том, что не стоит легкомысленно заключать опасные сделки.

– Ах, вот как? Да, разумно. Вы весьма, весьма разумны в том, что касается романов. Мы все об этом осведомлены.

– Прошу прощения? – переспрашивает Телесилла. Лицо у нее вытягивается, на нем появляется растерянное, горестное выражение.

– Но если бы Розани не заключила опасную сделку, ее бы отослали с позором обратно в ветхую хижину, – замечает Шарлотта-Роза, старательно прикрывая лицо веером. Она теперь уже несколько увереннее выступает в роли критика. – Не было бы никаких приключений. Бедняжка бы так никогда и не узнала, что она – принцесса королевства Фантазии.

– Возможно, мораль должна звучать так: «Всегда помни имена своих врагов!» – предлагает Шарль с напускной непринужденностью (как ему хотелось бы, однако, знать имена своих!).

– Имя Черная Душа я наверняка запомню: при дворе есть одна дама, которую я про себя буду так называть, – замечает Шарлотта-Роза. – И еще мне понравился момент с ведьминым шабашем. Просто леденяще.

– Рики-Рикду, думается мне, это нечто вроде гоблина, – громко перебивает Шарль, желая увести разговор в сторону от ведьм. – Или, простите, как там – Рикди-Ракди?

Публика смеется. В чем в чем, а в отвлекающих маневрах он мастер.

– Король Благоразумный и королева Трудолюбивая, – фыркает принцесса. – Ха! Вот это фантазия так фантазия! Только вообразите себе королеву, которая трудится. Хотя бы зубы сама чистит! Вообразите, что мой отец стал бы заботиться о чем-то или о ком-то…

Как только разговор касается родителей принцессы, Шарль с Мари переглядываются. Мари с виду спокойна, как всегда, но Шарль видит на ее лице пробивающийся страх. Он сглатывает комок.

– Полагаю, настало время для следующей сказки, – бодро предлагает Перро. – Столько всего нужно успеть! Теперь ведь мой черед, мадам д’Онуа? У меня на этот вечер припасена только одна коротенькая народная сказка, совсем деревенская, но я надеюсь, что она развлечет…

Мари с готовностью кивает.

В этой сказке рассказывается о трех неразумных желаниях.

Бог Юпитер неожиданно вызывается исполнить три желания одного дровосека. В тот же вечер, празднуя за бокалом вина, дровосек нечаянно загадывает кровяную колбасу, которая тут же выползает из дымохода, как ужасная змея. Когда жена бранит его за такую глупость, он выходит из себя и высказывает желание, чтобы эта колбаса прилипла ей к носу. Последнее желание приходится потратить на то, чтобы вернуть нос в первоначальный вид.

Это не лучшее творение Шарля. По правде говоря, он почти ни слова не изменил в той сказке, которую ему рассказала нянька, а главное достоинство сюжета в том, что в нем нет ни королей, ни королев, ни ведьм. Тем не менее сказка вызывает несколько сальных смешков, особенно со стороны какого-то маркиза, которого он, Шарль, кажется, раньше не видел, – разве что на церемонии одевания короля в Версале, и это усиливает тревогу. Остается только надеяться, что ему удалось отвлечь внимание.

Какое желание он сам загадал бы сейчас?

Вернуться в сердце Версаля? Возможно… Но нет.

Чтобы его жена ожила?

Но он же знает, как исполняются такие желания. Вернется лишь мертвое разлагающееся, измученное тело, утратившее всю свою прелесть. Бедняжка сама будет мечтать только о том, чтобы снова умереть. Да нет, он ведь просто не поверит, что это она: сочтет ее какой-нибудь демонопоклонницей, явившейся соблазнять его. Она никогда не смогла бы стать прежней. Он сам бы пожелал, чтобы она вернулась в могилу.

Шарлю хотелось бы помочь Мари д’Онуа. Поддержать ее как-нибудь, как подобает близкому другу. Хорошо бы пожать ей руку, думает он вдруг, но только если она сочтет это допустимым. Ему хотелось бы… Хотелось бы ему ее поцеловать? Эта мысль приводит его в смятение. Нет, это слишком, она бы не позволила! Он не желает признаваться себе в таких мыслях, ему просто хочется человеческой близости… правда ведь? Хочется видеть кого-то, и чтобы его видели. «Желаю. Желаю».

В дверях появляется Берта и что-то шепчет на ухо мадам д’Онуа. Та качает головой, и по толпе проносится недоуменный ропот. Медленно, слегка пригнувшись, входит Рейни.

– Так-так-так, – говорит он. – Знаменитый салон мадам д’Онуа. – Он снимает шляпу. – Вы, стало быть, феи, дамы и господа? Современные феи. Les précieuses. Какая прелестная сценка, не правда ли?

– Добрый вечер, Рейни, – говорит Шарль, инстинктивно принимая на себя главную роль: ему кажется, что Рейни лучше реагирует на мужчин. – Какой злой ветер занес вас сюда, беспокоить этих людей на ночь глядя?

– О, весьма сожалею, – говорит Рейни, безучастно моргая коричневыми веками. – Просто я был очень занят карманниками, бродягами, борделями и так далее. Париж никогда не спит, Перро, особенно всякие отбросы, вот потому-то я только сейчас нашел время, чтобы доставить это lettre de cachet. Но я предпочитаю доставлять их лично, поскольку они исходят непосредственно от его королевского величества, нашего короля Людовика Четырнадцатого, – и я считаю это большой честью. Это письмо для… – Он щурится и читает имя полностью, словно наслаждаясь вкусом каждого слога: – Для Шарлотты-Розы Комон де Ла Форс. Если вы здесь, мне велено отвезти вас в бенедиктинское аббатство Жерси-ан-Бри.

– Это я, – произносит Шарлотта-Роза ясным дрожащим голосом, делая шаг вперед.

– Если вы соблаговолите пройти со мной, то можете сначала собрать свои вещи, мадам, хотя я полагаю, что мушки, веера и прочие женские штучки вам в монастыре не пригодятся.

– Нет! – восклицает Мари д’Онуа. – Нет! Она не сделала ничего дурного. Это все родня молодого человека. Брак был одобрен королем!

Анжелика откладывает веер и спешит к Шарлотте-Розе с утешительными объятиями. Она-то думала, что королевское предписание касается ее, и теперь от потрясения впала в легкую истерику.

– О, милая моя девочка, эти ужасные люди! Мы не позволим им!

Сама Шарлотта-Роза стоит в полном молчании, чуть пошатываясь, с отстраненным видом, словно смотрит сама на себя, разыгрывающую роль на сцене. Она никак не может поверить, что это происходит с ней, что ее собираются запереть где-то далеко, без мужского общества, среди тех, кто дал обет безбрачия, словно она попала в сюжет собственной сказки.

Рейни цокает языком.

– Успокойтесь, пожалуйста, дамы. Здесь сказано, что причины скорее литературного характера – королю просто не нравится слово «яд», изволите ли видеть. Он не понимает, к чему в детской сказке, предназначенной для исправления морали – если именно этому посвящены ваши вечера, во что мне, надо сказать, с трудом верится, – употреблять такие гадкие словечки, как «яд».

– Кто вам сказал? – спрашивает Мари полушепотом.

– Да так, одна маленькая мушка на подоконнике. Знаете ли… – Теперь он обращается к ней мягко, доверительно. – Небольшой совет, Мари-Катрин. Я всегда говорил, что теперь, когда вы в Париже, вам лучше исходить из того, что король видит и знает все. В этом случае вы всегда будете вести себя самым подобающим образом, не так ли? И вы знаете, что король проявляет особый интерес к вашей компании, мадам, не так ли? Очень большой интерес.

Мари покорно кивает. В этот миг она забывает о том, что нужно скрывать свои чувства.

Когда Рейни выходит в коридор, Шарль спешит за ним, стараясь не думать о только что слышанном разговоре между Рейни и Мари – он пока еще не в состоянии осмыслить его последствия.

– Подождите, – говорит он у двери. – Остановитесь на минутку, пожалуйста. Что это значит, Рейни? Вы действительно арестуете Шарлотту-Розу за слово «яд»? Отправите в заточение молодую женщину, лишите ее будущего за слово, которое у всех на устах? Как будто вас оно не преследует? Против кого направлена эта история – против вашего врага, Атенаис?

– Я сказал, что она ваш враг, Перро, а не мой. Король попросил заморозить все юридические бумаги, связанные с Атенаис, а ее имя должно быть исключено из судебного досье, чтобы избежать дальнейшего скандала. Я приговорил к смерти тридцать четыре человека, Ла Вуазен будет сожжена, но суд над Атенаис теперь не состоится. Нет. Благодаря таким трусам, как вы, она все еще имеет некоторое влияние при дворе, и сама чудовищность ее преступлений стала ее защитой. Те из вас, кто посещает этот салон, должны помнить об этом, когда хотят посмеяться над ней.

– Это же просто сказки, Рейни! Выходит, вы делаете это для того, чтобы наказать меня?

– О, вы уже не настолько важная персона, Шарль Перро, – говорит Рейни, выводя Шарлотту-Розу за дверь.

На несколько мгновений после их ухода в прекрасной коралловой комнате Мари воцаряется смущенная, горестная тишина. Шмыганье носом. Пощелкивание языком. Урчание в чьем-то животе.

– Я не хочу напоминать, что говорил вам об этом, – наконец восклицает странно писклявым голосом аббат, обращаясь к оставшимся. Глаза у него опухшие от волнения, и он нервно дергает себя за вощеные завитки волос. – Но вы не можете отрицать, что я много недель подряд указывал на нечестивый языческий подтекст этих contes de fées, что всегда может довести таких женщин, как вы, до неприятных последствий. Да, ваши умы – украшение Парижа, однако невольно задумываешься, не лучше ли было бы вам сосредоточиться на умеренном количестве стихов, изучении Библии и домоводстве вместо переодетых волков и тому подобного. Я не столь наивен, чтобы не знать, как люди в этом городе насмехаются над моими жизнерадостными стихами о лавандовых каретах и прочими легкомысленными развлечениями! Но в них, по крайней мере, нет ни богохульства, ни разврата, ни измены. Итак, я все сказал.

Бокал с вином в руке Мари на мгновение вздрагивает, так ей хочется швырнуть его аббату в лицо, но она решает сжалиться над этим несчастным.

А вот Перро – нет. Гнев захлестывает его, кипит в крови. Если этот желчный монолог не саморазоблачение «мухи», то что же это? Разумеется, это он, вот и доказательство!

– Что за отвратительные речи, аббат, – желчно произносит он. – Неужели отрывок из пьесы Мольера?