В Париже Шарль Перро просыпается от кошмара, весь дрожа, покрытый потом, и подходит к письменному столу у маленького окошка, чтобы зажечь свечу. Время едва перевалило за час ночи. Не проходит и пары часов, как перед ним лежит лихорадочно вылившаяся на бумагу «Barbe Bleue»[13] – кажется, будто это не он сам, а что-то другое водило его рукой. Что это какой-то извергнутый из желудка яд, тьма, выплеснувшаяся из самого нутра, словно рвота.

С тех пор родилось, конечно же, немало догадок о том, что послужило источником вдохновения для этой странной и незабываемой истории. Спустя годы люди будут обмениваться множеством теорий – во Франции находятся и такие, кто утверждает, будто этим источником была история серийного убийцы XV века Жиля де Раиса, погубившего множество детей в ритуальных целях: он сначала всячески ублажал их и накачивал наркотиками, а потом раздевал догола и подвешивал на веревках к крюку. Может, после рассказа Рейни о ведьме Ла Вуазен эта давняя история каким-то образом всколыхнулась у Перро в душе, где до времени покоился нечистый осадок?

Но если это и так, то сам Перро этой связи не замечает. Более того, он, как следует из двух приведенных рифмованных моралите, не понимает и смысла собственной сказки. Хотя именно над моралью он трудился усерднее всего, ни одна из них не передает смысл точно. Ведь девушка-то в конце получает за свое любопытство не наказание, а награду. И современные женщины вовсе не властвуют над своими мужьями – ну что за легкомысленный вывод, боже мой! Перро воображает, какой смех это вызовет в салоне, но мадам д’Онуа будет не до смеха: ее Синяя Борода все еще прячется в засаде где-то за сценой. Зато в этой сказке нет ни королей, ни королев. Не замечая того, что таится в глубинах его истории, Перро решает принести ее вечером в салон. Наверное, всем сказочникам случается так разоблачать себя.

Наступает утро – такое чудесное, солнечное, будто ночь была всего лишь дурным сном. Париж прекрасен: Сена блестит, как сардинка, прилавки всех рынков в Лез Аль завалены петрушкой, спаржей, артишоками, зайчатиной, розами, свежим хлебом, каштанами, бледными мягкими сырами. Даже нищие выглядят почти живописно: они – часть этой кипящей жизни. Порхают воробьи. У Сен-Сюльпис дамы вертят зонтиками, будто феи – волшебными палочками.

Перро с жадностью набрасывается на свой завтрак – хлеб, обмакнутый в вино, – и в крови у него уже бурлит адреналин. «Достаньте мне, пожалуйста, синюю бороду», – говорит он слегка озадаченным слугам, не вдаваясь в дальнейшие объяснения.

После помощи сыновьям с заданиями по риторике Перро отправляется в город, чтобы сделать несколько визитов – к брату, к портному, – и по пути заходит в лавку книготорговца – купить книгу для Мари. Символический жест, демонстрирующий, как он ценит ее салон, ставший за последний год маленьким пятном света в его жизни. Теперь, когда ему кажется, что над салоном нависла угроза, он чувствует это с особенной остротой. Книга – великолепное издание недавнего романа анонимного автора «Принцесса де Клев» (автор – женщина, полагает Перро, и ему очень хотелось бы выслушать догадки Мари на этот счет), кажущегося освежающе новым в своем реализме и психологической глубине. Он надеется, что Мари останется довольна.

Затем он возвращается домой и как-то незаметно засыпает на кровати скверным, беспокойным сном, а потом просыпается с мутной и тяжелой головой, полностью одетый. Синяя борода, лежащая рядом на подушке, словно образует гигантское бледное лицо. Перро ахает. Может, он еще спит? Но нет – вот он, кусок меха, зачесанного против шерсти, с отверстием для рта, похожим на рану от удара ножа. Мех выкрашен синей краской, к нему пришиты завязки из голубой ленты. Его сон, сбывшийся наяву. Когда часы показывают шесть, Перро вскакивает на ноги и, плеснув в лицо холодной водой, зовет карету.

В салоне собирается публика, и всем в глаза бросается отсутствие Бриу, зато Шарлотта-Роза здесь. Зубы у нее сжаты, на лице вызов, в походке чувствуется непривычная решимость. Никто не упоминает об аннулированном браке, хотя все, конечно, уже слышали о нем.

Аббат сегодня очень молчалив и сидит с подавленным видом, внутренне кипя от гнева. В утренних газетах написали, что над новой пьесой Мольера смеется весь Париж, но он еще не знает, насколько серьезен нанесенный ущерб. Не идти же на «Ученых женщин», в самом деле, – на него все зрители будут таращиться! Или лучше сходить… Инкогнито… Но нет, он не может перестать прокручивать эту пьесу в воображении, и выходит еще хуже: он сам придумывает все обидные слова, все остроумные рифмованные выпады. Да уже само название – «Ученые женщины»! Должно быть, связь с этим салоном принесла ему такую дурную славу! Посещая его, аббат проявил излишнюю любезность, и его искреннее желание развлечь и просветить этих милых дам извратили и обратили против него! Не побывали ли все они на спектакле, не хихикали ли предательски, не аплодировали? Мешки под глазами аббата повисают, будто изъеденные молью театральные занавесы, готовые вот-вот распахнуться перед финалом трагедии.

Появляется мадам де Мюра, снимает свой красный капор и берет предложенный ей лимонный шербет. Прибывают и другие лица, незнакомые Перро. Принцесса де Конти зажигает трубку, дрожащая рука выдает ее эмоции, а когда она затягивается, ноздри у нее раздуваются. Письмо пока не всплыло, и она старается не думать, где оно сейчас. Здесь, в салоне, она среди друзей и даже выступает их покровительницей в некоторых случаях: имя ее отца – надежная защита. Наверняка письмо просто завалилось в какую-нибудь щель, за какой-нибудь шкаф? Однако же принцесса не стала писать новое, а решила на сей раз поговорить с Анриеттой напрямую – как-то припереть ее к стенке, хоть на минутку, и донести до нее свои пылкие чувства.

– Анриетта! – говорит она. – Вот радость! Надеюсь, сегодня мы услышим еще одну вашу сказку? В последние недели мне очень недоставало вашего освежающего остроумия.

– В таком случае я постараюсь восполнить эту нехватку, – улыбается Анриетта, но тут же резко опускает взгляд, чтобы не смотреть в полные тоски глаза принцессы.

– Это вам, – говорит Шарль Мари, улучив минутку, и протягивает ей подарок, который она тут же разворачивает. – Пустячок. Не удивлюсь, если у вас она уже есть. Или вы и есть тот самый аноним и я сглупил! Но, читая эту книгу, я невольно думал, как приятно было бы обсудить ее с вами и выслушать ваше мнение.

Мари замечает за Шарлем способность смотреть так прямо, в упор, будто в комнате, кроме них двоих, никого нет. От его глаз разбегаются теплые лучики морщинок. В голове у Мари мелькает мысль: его жена, должно быть, считала себя счастливицей. Скорее всего, он уже подыскивает новую жену – мужчины его положения обычно так и поступают, – но с ней явно не флиртует. В глазах закона она все еще замужем за бароном, и даже если бы не это – Шарлю наверняка нужна невеста помоложе, не такой испорченный товар, как она. Его жест выглядит трогательно платоническим.

– Благодарю вас, Шарль, – отвечает Мари с улыбкой, и Шарль чувствует, что его словно окутывает мягкий свет ее доброго расположения. – Вы щедрый друг. У меня еще нет этого издания, но я о нем наслышана. Вы очень добры, мы непременно обсудим роман весьма детально!

– От души на это надеюсь.

– А теперь у нас есть кофе с молоком для тех, кто желает попробовать! – объявляет мадам д’Онуа, обращаясь к собравшимся. – На вид он довольно мутный, но это новая мода, если верить «Le Mercure galant». Шарль, не могли бы вы сегодня начать вечер своей сказкой? Другие рассказчики что-то запаздывают.

– Сочту за честь, Мари, – отвечает Перро, нерешительно делая глоток горького, непрозрачного варева.

Анжелику приглашают на роль юной невесты, что, похоже, доставляет ей удовольствие: можно будет надеть свадебное платье из сундука с костюмами.

– Чем чаще, тем лучше, не правда ли? – шутит она. Сам же Перро надевает гротескную синюю бороду и размахивает саблей. Но ему не по себе. В крови по-прежнему бурлит тревога, теперь еще и с примесью кофеина. Он должен был как-то предупредить Мари, коли уж выпал случай поговорить с ней напрямую, не правда ли? Вот только что, если она и есть «муха»? А если нет? Что, если здешним женщинам действительно грозит опасность быть изгнанными из города, как та актерская труппа, или сосланными в какой-нибудь ужасный монастырь за много миль от Парижа?

Шарль замечает, что произносит свой текст с довольно неуместным восточным акцентом. Его слегка потряхивает. Однако все с первых слов начинают смеяться, и сказку принимают хорошо. Когда раскрывается секрет маленькой комнаты, раздается возглас неподдельного ужаса, а когда Синюю Бороду убивают, это вызывает бурные аплодисменты. Рифмованная мораль, однако, не вполне удалась, Перро и сам это понимает. Поскольку зал ожидает от него подобных поэтических изысков, он предлагает вниманию публики оба варианта, но при этом с извиняющимся видом пожимает плечами.

– Как вы думаете, которая из двух подойдет лучше? Я написал их только вчера вечером и, признаться, не вполне уверен, что верно ухватил мораль.

– Вторая – дешевая и мерзкая ложь, и вы сами это знаете, – тут же резко отвечает Анриетта, слишком торопливо от волнения. – Вы считаете нас всех придирами и ворчуньями, Перро? Или, не дай бог, потаскухами? Или базарными торговками?

– Да, – принимает он удар. – Я так и думал: эта, пожалуй, не годится. Вы правы. Хотя мне всегда представляется, что вы, Анриетта, дома сущая амазонка!

Шутка вышла ужасная, он тут же это понимает. Разве он не замечал – в церкви, в театре, – как она явственно съеживается в присутствии мужа? У него начинает подергиваться веко – неужели из-за кофе?

– Если я в чем-то и грешна, это не значит, что на моей совести лежат все грехи мира, – отвечает Анриетта (цитируя Атенаис), и улыбка у нее горькая, как кофейная гуща в чашке Шарля.

– Мне всегда кажется странным, – говорит мадам д’Онуа довольно холодно, потому что Перро огорчил Анриетту, – эти женщины ведь всегда друг за дружку горой, – когда хороший писатель порицает любопытство. Разве не оно дает пищу для нашего пера?

– Но нам надлежит помнить о Еве, мадам, – отвечает он.

(О Еве! Зачем было снова упоминать этот избитый штамп в таком обществе? Как увяло его так называемое остроумие, если ему ничего, кроме Евы, не приходит в голову!)

– Однако я должна признаться, что тоже никогда не понимала мораль этой сказки, как бы ни старались мне ее втолковать терпеливые священники, – замечает Мари – осторожно, поскольку, несомненно, ступает на скользкую почву: аббат уже слегка надулся. – Очевидно, мораль такова: нужно верить тому, что нам говорят. Не так ли, Шарль? А вы всегда верите тому, что вам говорят? Или это правило касается только женщин?

– Полагаю, все зависит от контекста, – отвечает Перро, с сожалением отступая и пытаясь разгадать ее намерения. – И от того, кто именно говорит.

– В Библии, насколько мне известно, сказано, что все женщины прокляты и обречены на родовые муки из-за любопытства одной женщины.

Шарлю делается не по себе. Глубины души Мари для него непостижимы, он заплыл слишком далеко. Зачем она затронула эту деликатную тему, зная, что случилось с его женой? Ее карие глаза вдруг перестают быть добрыми, становятся пугающе спокойными, безразличными. Но он же знает, какой за ними скрывается обширный, проницательный ум! И снова эта мысль: а что, если она донесет Рейни обо всем, что он скажет здесь? Он отмахивается от этой мысли. Отмахивается.

– Смею вас уверить, я никогда не сомневаюсь в Библии, – заявляет Перро, и в голосе у него проскальзывает сердитая нотка. – Любые сложности с ее толкованием, безусловно, проистекают из несовершенства нашего разума: мы видим словно сквозь темное стекло, по известным словам апостола Павла.

– «Не насытится око зрением», – с горечью цитирует аббат. – Екклесиаст, глава первая, стих восьмой. Мой собственный перевод с древнееврейского, разумеется. Любопытство лишь мучает, насытить оно не в состоянии! Перро, к его чести, когда писал эту мораль, вспомнил, что он христианин. Должен сказать, это редкость в подобных кругах.

– Полагаю, ваша бабушка не учила вас такой морали? – спрашивает у Шарля Анриетта, всегда старающаяся сменить тему разговора, когда он касается религии. – Я с трудом представляю, как вы, очаровательный младенчик, сосете палец, и тут бабушка заводит сказку: «Жил-был один кровожадный убийца…»

– Да сказка ли это, строго говоря? – нерешительно спрашивает Шарлотта-Роза. Она не уверена, стоит ли ей привлекать к себе внимание. Но она весь день работала над своей первой волшебной сказкой, пытаясь проникнуть в тайны ремесла, и теперь искренне недоумевает.

– В ней есть волшебный ключ! – восклицает Телесилла, всегда знающая правильный ответ. – Это магический элемент, не так ли, кузен?

– Да, нечто в этом роде, – отвечает Анриетта, как всегда резко.

– Но не лишнее ли это? Мне пришло в голову, что эта сказка вполне может являться метафорой родов, с понятным страхом девственной невесты перед брачным ложем. Окровавленный ключ мужа… очень трудно уйти от довольно вульгарной интерпретации этого образа. И все прочие жены, умершие оттого, что он открыл их замки…

Перро чувствует, как все удаляется, расплывается… Обнаженное чувство. Внезапно почувствовав, что ему нужно сесть, он срывает синюю бороду и опускается на диван – расстроенный и уязвленный.

– Я понимаю ваши опасения, дамы! Это первый вариант, и мне предстоит еще много работы. Я принял к сведению ваши замечания и буду работать над моралью.

– О, не слушайте, – думаю, эта сказка станет последним криком моды, – говорит Анжелика, щедрая на похвалу. Сняв подвенечное платье, она поправляет съехавший набок бюст и приглаживает пальцами парик, а затем делает глоток кофе с молоком и тремя ложками сахара. – Думаю, то, что вы написали, произведет фурор, Шарль, право же! Это так жутко! И такая приятная развязка, не правда ли, – мужа закалывают шпагой, а жена получает все его деньги!

У Анжелики выдалась неудачная неделя, но этот обнадеживающий рассказ придал ей немного сил.

После прохладительных напитков на сцену выходит Шарлотта-Роза де Ла Форс. В этот вечер она дебютирует со сказкой «Персинетта», которая позже будет опубликована в ее книге 1698 года «Les Contes des Contes» («Сказки сказок») и приобретет известность как ранняя версия той сказки, которую вы, возможно, знаете под названием «Рапунцель». В этот вечер Шарлотта удивительно хорошо держится, несмотря на шепотки. В этой жалкой истории с Бриу есть, при всей той неловкости, которую Шарлотта-Роза ощущает в обществе, что-то странно обновляющее. Вначале она думала, что сердце у нее разбито, но потом поняла, что это не так, и теперь чувствует почти удовлетворение от своей собственной импульсивной глупости. Сплетни, надеется она, рано или поздно превратятся в легенду. Теперь у нее есть собственная тайная история, опыт, приключения, о которых можно рассказать.

И, зная теперь, что никакой принц никогда не спасет ее от тоскливой жизни фрейлины (такая надежда всегда была не более чем воздушным замком), Шарлотта-Роза втайне решила, что должна найти спасение с помощью своего пера. Зачем отказываться от романтики, к которой она так склонна? Или, вернее, так: она откажется от нее в жизни, но не на бумаге.

Шарлотта-Роза просит Анриетту стать Персинеттой.

– О, пожалуй, я несколько излишне саркастична для такой роли, дорогая Шарлотта-Роза, – отвечает та.

– Но это же принцесса, которая все время скучает! Вот вам длинный парик с косами, наденьте, пожалуйста! О, вам к лицу!

Мадам Мяу вырывается из рук Анжелики и пытается ухватить конец косы коготками, словно золотую птичку.

– Злая фея у нас, полагаю, есть, – замечает Шарлотта-Роза, – а вот прекрасный принц, кажется, где-то запропал.

Этот самоуничижительный юмор вызывает бурный смех собравшихся: в такой отсылке к недавним событиям есть что-то успокаивающее.

– Может быть, аббат Котен, – предлагает Телесилла без всякой задней мысли: хоть в аббате никто, включая ее саму, не заподозрит ни малейшего сходства с принцем, но на днях она посмотрела спектакль по последней пьесе Мольера и сочла его сущим издевательством. (Ей пока еще не приходило в голову, что и она сама тоже стала мишенью сатиры. Как редко, о читатель, зрители узнают себя!)

Правда, по возвращении домой Телесилла, не удержавшись, написала дюжину длинных писем с кратким изложением основных моментов, однако теперь ей хочется поддержать беднягу аббата.

– Хотя, – добавляет она, охваченная внезапным сомнением, – вполне ли эта роль подходит для аббата, Шарлотта-Роза?

Анриетта с содроганием вспоминает, как в последний раз, когда они с аббатом разыгрывали сказку, он положил свою маленькую влажную ладонь ей на колено.

– Вас смущает слово «принц», – желчно интересуется она, – или «прекрасный»?

– Я буду играть принца, – подает голос принцесса де Конти, понимая, что Анриетте нужна помощь. Она залпом допивает свой бокал красного вина. Она похудела. Щеки у нее слегка ввалились, и от этого резко обозначились скулы.

– О, чудесно! – обрадованно откликается Шарлотта-Роза: ее высочество так редко принимает участие в представлениях. – Благодарю вас, принцесса. Вы будете очень эффектной заменой.

Она почти не замечает, как напрягается Анриетта. И вот, собрав все свое мужество для этого дебюта, выйдя в центр зала – в центр внимания, – Шарлотта-Роза выпрямляется, по привычке втягивая живот, и начинает:

– Жили-были…

Эта сказка начинается с того, что муж и жена ожидают рождения первого ребенка. Они живут по соседству с феей, чей сад, огороженный стеной, полон овощей и трав, в том числе петрушки, от которой беременная жена без ума. Когда муж проскальзывает за калитку, чтобы украсть немного петрушки, и его застают за этим, фея говорит, что он может взять петрушку, но за это должен будет отдать ей ребенка.

Как только девочка рождается, фея окружает ее заботой и дает ей имя Персинетта (что означает «петрушечка»; Рапунцель, фигурирующая в более поздних версиях, – это репчатый колокольчик, горькая зеленая травка, родственница шпината). Когда Персинетте исполняется двенадцать лет, фея, опасаясь мужского внимания, запирает девочку в серебряной башне в лесу.

Персинетта не знает отказа в роскоши: платья, муфты и веера, о которых только может мечтать девушка, у нее не переводятся. Ее кормят самыми утонченными кушаньями. Но вскоре ей становится одиноко и скучно. Ее единственная компания – изредка навещающая ее фея. Она кричит: «Персинетта, Персинетта, спусти мне косы» – и забирается в башню по сверкающим золотым косам в тридцать восемь локтей длиной.

Все меняется, когда однажды принц, выехавший на охоту, слышит пение Персинетты и влюбляется в ее голос. Стоя за деревом, он подслушивает, как фея велит Персинетте спустить косы. Ночью он выкрикивает те же слова голосом феи и взбирается наверх.

(Принцесса разыгрывает эту сцену, подбираясь по парику к Анриетте, и взгляд у нее пристальный, глубокий и томный. Анриетта с трудом выдерживает всё это на глазах у остальных.)

Принц соблазняет Персинетту, и она беременеет.

(В этом месте принцесса де Конти вручает Анриетте подушку, которую та, к общему веселью, запихивает себе под платье. Даже у самой Анриетты на лице мелькает подобие легкомысленной улыбки.)

Увидев живот, фея в ярости вынуждает Персинетту рассказать ей всю правду, в наказание отрезает девушке косы, а затем уносит ее (на облаке) далеко-далеко, в хижину на берегу моря с волшебными запасами еды. Там у Персинетты рождается двойня.

Тем временем злая фея заманивает принца на башню голосом Персинетты – ведь она та еще пересмешница – и спускает отрезанную косу девушки вместо веревки. На вершине башни она говорит принцу, что не видать ему больше принцессы, и сбрасывает его вниз, в колючие кусты. Острые шипы выкалывают бедняге глаза, и он остается слепым. Целый год потерявший свою любовь принц скитается по диким лесам, взывая: «Персинетта, милая моя Персинетта, где же ты?»

(Принцесса де Конти изображает слепого – возможно, вино добавляет достоверности ее игре – и, будто случайно споткнувшись о ногу Анжелики, падает на пол, колотя в него кулаками с криками: «Моя любовь! Моя любовь!»)

Зрителей внезапно переполняют эмоции, когда они понимают, что Персинетта должна спасти принца: ведь ходят слухи, что Шарлотта-Роза пыталась проникнуть в замок, чтобы освободить Бриу после их неудачного брака – переодевшись не то обезьяной, не то медведем, хотя это кажется малоправдоподобным.

Шарлотте-Розе тоже приходится бороться с эмоциями. Она ведь и сама – а как же иначе? – вспоминает горячую благодарность обнаруженного в спальне Бриу, его нежные, жалобные стоны, когда они предались любви прямо на медвежьей шкуре; всхлип облегчения в конце, когда он почти трепетал перед ней. В этот миг она чувствовала – как, наверное, чувствуют все спасители, – что его счастье целиком в ее власти.

А потом, пока они спали, вокруг него каким-то образом выросли шипы. Утром Бриу проснулся раньше нее и с рассветом уже нервно шагал по комнате взад-вперед, охваченный тем опасным, беспредметным гневом, который ищет, на кого бы излиться. Он велел ей уходить – убираться из замка, пока ее не увидели. «Почем я знаю как? Не я заварил эту кашу, Шарлотта-Роза! Ты хочешь, чтобы меня лишили наследства? Если кто спросит, я тебя не видел, поняла? Поняла?» И Бриу смотрел на нее так, словно уже не видел ее, перестал видеть. «Моя краска для лица, – подумала она, дрожа от ужаса. – Я забыла встать пораньше и накраситься».

Теперь их брак признан недействительным. Отец Бриу знал, за какие ниточки потянуть, чтобы вычеркнуть ее из истории их семьи. Ходят слухи, что Бриу уже вернулся в Париж – инкогнито.

«Не думай о нем, – говорит она себе. – Это важнее его». Ведь в этой сказочной истории, истории Шарлотты-Розы, любовь побеждает.

Однажды Персинетта находит принца в лесу. Ее ослепший возлюбленный выглядит так жалостно, что она кладет его голову к себе на колени и начинает плакать. Слезы падают ему на веки, и его глаза открываются – ясные, серые, полные любви. Исцеленные ее любовью.

(Это действительно невероятно романтично. Когда принцесса де Конти открывает глаза и смотрит на Анриетту, все зрители размазывают слезы по щекам в полном экстазе. Но увы, Шарлотта-Роза еще не закончила.)

– Итак, их семья воссоединилась, – заключает Шарлотта-Роза. – Но когда они вернулись в хижину, волшебная еда превратилась в камни, вода – в яд, травы в саду – в жаб и змей, а птицы – в гарпий и огромных огнедышащих драконов с гигантскими челюстями, которые схватили малышей-близнецов, и те вот-вот должны были умереть! К счастью, злая фея примчалась на золотой колеснице и спасла их. Конец.

Перро ощущает легкий холодок страха. Слишком много слов, которые он не хотел бы слышать здесь: злая фея, пересмешница, яды, жабы, змеи… Да еще что-то о младенцах, которых едва не сожгли. Однако он все же хлопает:

– Браво, браво!

– О, и мораль, – добавляет Шарлотта-Роза, когда аплодисменты стихают. – Я решила попробовать изложить ее в рифму, в знак уважения к вам, месье Перро. Что-то вроде этого.

И она зачитывает:

– Каков дебют! – восклицает Мари д’Онуа. – О, Шарлотта-Роза, вы можете гордиться. Эта сказка надолго останется в памяти! Как чудесно, что она спасла его!

– Однако я полагаю, мадам, что, если вы надеетесь на публикацию, о чем вам следовало бы подумать ради всех нас, – говорит Перро, рассчитывая, что лесть побудит Шарлотту прислушаться к благожелательному совету, – не лучше ли закончить сказку немного раньше? Было бы гораздо трогательнее, если бы она заканчивалась слезами, исцеляющими глаза принца: эта сцена написана мастерски.

– Под конец я сочла, что здесь нужно немного волшебства, чтобы больше походило на сказку, – признается Шарлотта-Роза. – Жестокие опекуны, девушки, заточенные в башнях, принцы… Мне невольно подумалось, не слишком ли все это близко к жизни, и не нужно ли упомянуть какие-нибудь волшебные чары…

– О да, – соглашается Телесилла. – Хотя, – она немного медлит, – ничего, если я тоже немножечко покритикую, как Шарль? Потому что мне было бы очень приятно получить от всех вас честные отзывы о моем дебютном произведении на будущей неделе. Я только подумала: немного грустно, что у Персинетты родилась двойня. Мне казалось, что она стойкая христианка и могла бы решительнее защищать свою честь и девичество. Ведь, как говорит моя близкая подруга мадемуазель де Скюдери, – разумеется, все знают ее слова: «Добродетель, которая никогда не подвергалась искушению, не заслуживает памятника». Так пусть же она сохранит свою добродетель, и тогда в конце вы сможете устроить прекрасное венчание в церкви – это было бы так романтично! Но я знаю, я старомодна в своих взглядах, и, возможно, все прочие парижане сочтут, что подобные вещи вполне в духе времени.

– Должен признаться, что я согласен с вами, – вставляет аббат, пользуясь моментом, чтобы продемонстрировать свое моральные превосходство – единственную карту, которая, он уверен, у него еще осталась. Если эти женщины не хотят признать его принцем, что ж, он возьмет на себя роль проповедника. Поглядим, кто осмелится насмехаться над судом самого Иисуса! – Собственно говоря, я пошел бы дальше: пора вводить больше церковных сцен в эти так называемые сказки. Если вы хотите сделать их современными, нужно выкорчевать из них языческие корни и вспомнить, что мы живем в христианском обществе! Ни одна честная девушка не должна вступать в связь с мужчиной, пока Господь и Учитель наш небесный не даст на это своего прямого благословения. Это записано в Библии! Эта девушка в вашей сказке должна быть проклята, как какая-нибудь уличная нимфа!

– Но ведь, не будь беременности, никто бы ничего и не узнал, – замечает принцесса де Конти, переглянувшись с Анриеттой. – Если бы они были осторожны.

– Тогда устройте им тайную свадьбу! – восклицает Телесилла с энтузиазмом человека, уверенного, что он только что предложил прекрасное, благородное решение, а не задел неосторожно чудовищно болезненную свежую рану. Шарль в смущении закрывает ладонями лицо.

К счастью, Шарлотта-Роза отвечает:

– Откуда вы только черпаете свои идеи, Телесилла? Мне бы такое и в голову никогда не пришло!

И все снова облегченно смеются.

– Мне все нравится так, как сейчас, – говорит Мари, а затем добавляет уже тише, для одной только Шарлотты-Розы: – Вы необыкновенная и смелая писательница, друг мой. Я знаю, ваше перо подарит вам счастливый конец.

И Шарлотта-Роза улыбается в ответ, потому что она тоже это знает.

У них за спиной Анриетта и принцесса де Конти делают реверанс и садятся, при этом рука принцессы ложится на поясницу Анриетты. Удлиненные глаза мадам де Мюра сверкают, все ее тело напряжено, как натянутая тетива. Ох уж эти современные феи! В каждой стародавней сказке, которую они берут за основу, содержатся проверенные временем истины, а они раз за разом упускают их из виду. Неужто они не понимают, что за такую страсть к петрушке или горькой травке всегда приходится платить самую страшную цену?