Гигантский мост Понт-Нёф над Сеной – один из главных символов города. Пока его каменные гаргульи провожают глазами течение реки, над ними снуют толпы людей: разносчики, книготорговцы, собачьи парикмахеры, зубодеры, актеры, жонглеры. В этот вечер здесь тише, чем обычно: слышен лишь шум дождя и свист ветра, но начальник полиции – Габриэль Николя де Ла Рейни – тут как тут и внимательно слушает какую-то фигуру в полумаске. Черная бархатная маска придает лицу говорящего жутковатую неподвижность, если не считать сверкающих глазных яблок. Если бы вы были одним из карманников, которые, как известно, работают на мосту – крадут у богатых господ плащи и карманные часы, – то, возможно, вам удалось бы подкрасться так близко, чтобы подслушать странный рассказ незнакомца: целый плутовской роман, в котором действуют принцессы, чары, говорящие птицы, кувшины, наполненные слезами, людоеды и деревья, исполняющие желания. Дворец сладострастия и дворец мщения. Губы Рейни изгибаются в улыбке и застывают в этом положении, пока шпион говорит. Затем начальник полиции протягивает осведомителю увесистый мешочек с монетами и резко поворачивает в сторону дома Шарля Перро.

Людовик XIV завез в Париж сотни дорогих белых лебедей, чтобы придать Сене элегантный вид, однако выжили немногие: остальных или перебили, или они отравились водой этой грязной, зараженной реки. По привычке Рейни заглядывает по пути в их гнездо – из последней кладки все же вылупилась парочка гадких утят, – а затем идет дальше, по знаменитым парижским улицам, где роскошь соседствует с нищетой. На каждом углу – приметы современности: стройки, почтовые ящики, наемные кареты, парикмахерские. Насквозь промокшая шлюха стоит перед рядом модных лавок, в сверкающих витринах которых выставлены всевозможные предметы роскоши: духи, искусственные цветы, чулки, китайские шелка. Путешественник-иностранец, застигнутый непогодой, сверяется с путеводителем. Брошенный на пороге дома младенец вопит, запрокинув лицо к небу.

Во времена Фронды, когда дворяне подняли бунт, – в те дни тысячи с лишним баррикад и уличных боев, – юному Людовику XIV пришлось бежать из Парижа. С тех пор король не доверяет парижанам, старается появляться в этом городе как можно реже, а Рейни назначил своим начальником полиции, чтобы держать Париж в узде. Рейни, безусловно, рожден для этой роли. Каждый день он наводит порядок в этом хаосе: именно ему Париж обязан уличными фонарями, тротуарами, правилами стоянки экипажей.

Рейни близки строчки из мольеровского «Тартюфа»:

Он создал сеть платных осведомителей, которых называет «мухами» – среди всех слоев населения, от бродяг до королевских бастардов, – грязных доносчиков, которых он всей душой презирает, но благодаря которым становится всезнающим – ради Людовика. Словно темный ангел, он гордится своей способностью заглянуть в этом городе в каждую щель, за плотный строй зданий на каждой улице, в каждый семиэтажный дом, тускло освещенный и битком набитый людьми, в каждый трактир, в каждую лачугу тряпичника.

«Служба Цезарю – всем средствам оправданье». Это уже трагик Пьер Корнель. Эти слова Людовику тоже по душе. И эти: «Коль не дерзает царь стать выше, чем закон, вред справедливостью чинит престолу он».

Рейни не чужд великодушия – разве не он этой зимой построил в Париже тридцать печей, чтобы печь хлеб для бедняков? Но они все равно, конечно, толкались и нарушали порядок: голод сделал их эгоистичными. И он чувствует себя счастливее в роли мстительного бога. Когда-то в Париже было место, которое называли Двором чудес – столько его жителей чудесным образом «излечивались» от притворной слепоты или хромоты каждый вечер по возвращении домой. Это был омерзительный город греха, по пояс утопающий в грязи, с расползающимися черепичными крышами, пропахший мочой нищих и карманников, похлебкой из вареных костей. Город маленьких босоногих призраков и сущих демонов, гниющих от сифилиса и джина. Но однажды он, Рейни, собрал полторы сотни солдат, и они, выстояв под шквалом камней, снесли все до основания. Просто сровняли с землей. Злые духи исчезли без следа. Никогда еще он не видел цель перед собой с такой ясностью, как в тот день.

Опустив голову, он быстро шагает под яростным весенним дождем, мимо бронзовой статуи Людовика. Пожалуй, лучше бы нанять паланкин – вонючая каша на дороге забрызгала ему весь мундир, а Рейни брезглив, – но ему всегда кажется, что во время ходьбы у него проясняется в голове. Сторонний наблюдатель сказал бы, что лицо у Рейни чувственное, с тяжелыми веками и ртом, похожим на маленькую дорогую подушечку, над которым нависают усы. Но его единственное настоящее удовольствие – приносить дурные вести. Как теплеет у него на душе, когда он медленно цедит их капля за каплей!

Скривив уголок рта в радостном предвкушении, он стучит в дверь Перро увесистым, богато украшенным молоточком. Рейни – человек высокий, перед большинством дверей ему приходится нагибаться. Кость у него широкая, руки крупные, но движения размеренны и аккуратны.

– Рейни, – произносит Перро, испуганно озираясь и слегка вздрагивая. Он одет в нечто вроде халата. – Какой сюрприз! Давно не виделись. – Он только что сидел за столом под масляной лампой с сыном Пьером, помогая ему с латинским уроком. Теперь же, пригласив Рейни войти, делает сыну знак встать. – Пожалуйста, присаживайтесь. Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

– Можно я помою руки, если вы не возражаете? – спрашивает Рейни.

– Конечно, конечно. – Перро показывает гостю умывальник, а затем велит камердинеру приготовить чай. Никто не радуется визитам Рейни, хотя у него может быть много веских причин заглянуть к Перро – в последнее десятилетие они немало потрудились вместе над планами Людовика по превращению города в новый Рим. Им есть что обсудить. – Присядьте у огня, Рейни, обсушитесь. Вечер сегодня очень сырой, очень.

– Вы снова в Париже, – замечает Рейни, снимая шляпу. – Наверное, уже скучаете по Версалю. По чистому воздуху. По жизни без человеческих страданий.

– Париж – превосходный город, – отвечает Перро. – И в этом ваша заслуга. Город огней, так его теперь называют, благодаря вашим нововведениям! Мне тут есть чем здесь заняться – мой брат живет неподалеку, его колоннада Лувра великолепна, не так ли? Открывается Академия и «Комеди Франсез», а прогулка по Тюильри до некоторой степени наполняет меня гордостью – подумать только, первый пилотируемый водородный шар взлетел именно оттуда! Это место чудес.

– Не знаю уж, одним ли воздухом мы с вами дышим, – качает головой Рейни. – У меня чувствительный нос, Перро, а в Париже стоит вонь. Вечером я не могу смыть с себя этот запах, как ни стараюсь: запах чеснока, гнилых зубов и ночных горшков.

– Видимо, я привык.

Рейни задумчиво оглядывает комнату.

– У вас на стенах нет гравюр с изображением короля, Шарль?

– Я собираюсь вскоре обновить интерьер.

– Вы были в театре вчера вечером.

– В театре? – переспрашивает Перро. Да, был, но откуда Рейни знать? Он водил сыновей на новую пьесу Мольера «Ученые женщины» (оказалось, что это очередной выпад против «синих чулок» – этот человек явно предубежден к начитанным дамам) и был поражен открытием, что прототипом одного из персонажей, напыщенного Триссотена, стал не кто иной, как аббат Котен, – и настолько близким прототипом, что автор дословно привел его стихотворение о карете цвета лаванды из «Галантных стихов». Кто-то из зрителей даже шепнул, что актер, играющий Триссотена, стащил у аббата его плащ, чтобы надеть его на сцене. Карикатура на старого педанта вышла такой злой, что Шарль чувствовал себя неловко среди хохочущей толпы. Рейни, должно быть, был там в роли цензора, догадывается Шарль, – сидел сзади в темноте и готовил свой вердикт.

– Литература – это яма с гадюками, – замечает Рейни. – Хотя эта пьеса затронула несколько важных тем об опасности так называемых ученых женщин, не так ли? Я начинаю думать – уж не слишком ли много поблажек мы им даем из-за их пола и не пора ли это исправить?

Чувство чести не позволяет Шарлю пропустить это мимо ушей, хоть он и остерегается провоцировать этого человека.

– При всем моем восхищении тем, чего вы добились в Париже, Рейни, согласитесь, что даже вы не можете контролировать способность женщин мыслить.

– Ха-ха! Возможно, хотя я, как вы знаете, люблю выбирать задачи потруднее. Но скажите откровенно, как вы проводите время, когда не аплодируете унижению коллег по ремеслу? Такому человеку, как вы, должно быть скучно теперь, когда вас отстранили от дел. – Рейни жестом указывает на латинские книги на столе. – Вам ведь наверняка тесно в роли гувернантки.

– Я очень люблю своих сыновей. Время, проведенное с теми, кого любишь, едва ли можно назвать потраченным впустую, – говорит Перро, решив не обижаться на колкость. Хотя Рейни никогда не был ему симпатичен, он напоминает себе, что ценит работоспособность начальника полиции: тот, безусловно, умеет доводить дела до конца. Париж, на взгляд Перро, несомненно, изменился в целом к лучшему, хотя ему всегда кажется, что Рейни недостает сострадания к своим подопечным. Этот человек, дай ему волю, просто сгреб бы всех бедняков в кучу и бросил в Бастилию. Однако Шарль говорит себе, что его подтрунивание можно немного и потерпеть.

– Я слышал, вы еще и сказочки любите рассказывать – из тех, какие няньки читают маленьким девочкам?

– Прошу прощения? – отвечает Перро, пытаясь понять, как на это реагировать.

Это уже не просто подтрунивание, это ближе к издевке. Он вновь остро осознает, что должен подбирать слова с особенной осторожностью.

– А! То есть, я полагаю, вы имеете в виду развлечения в салонах мадам д’Онуа? Если так, то я, признаюсь, раз или два предавался подобному легкомыслию. Сказки, которые рассказывают эти женщины, всего лишь… приятный досуг, пустячок, помогающий скоротать время за чашкой горячего шоколада, но никак не заслуживающий вашего серьезного внимания, уверяю вас.

– А мне тут муха нажужжала совсем другое, – отвечает Рейни с величайшим спокойствием, склоняя голову набок и облизывая губы-подушечки. Он говорит медленно, растягивая удовольствие. – Присела, изволите видеть, на кучу конского навоза на Пон-Нёф и давай жужжать. Я подошел поближе да и услышал, что там толкуют о принцессах, приживших бастардов. О королевах-злодейках. Жу-жу-жу да жу-жу-жу. И все в таком духе.

– Но вы ведь сами наверняка знаете эти сказки с детства? – ровным голосом отвечает Перро, мысленно обводя взглядом вчерашний салон и прикидывая, кто из присутствовавших мог состоять на службе у начальника полиции. Сказка, которую имеет в виду Рейни, видимо, принадлежит его кузине, а может, и ему самому – «Спящая красавица в лесу». Он остался ею доволен, особенно тем эпизодом, где сказочный сон настигает домоправительниц, камеристок, придворных, кухарок, пажей, конюхов, швейцарских гвардейцев и даже маленького песика принцессы (милый штрих!). Но, возможно, он слишком увлекся во второй части, когда Спящая красавица возвращается в дом принца и узнает, что его мать – из рода великанов-людоедов и хочет съесть ее маленьких детей под разными вкусными соусами.

Как бы то ни было, королева-злодейка не имеет никакого отношения к Атенаис – ну разве что совсем чуть-чуть.

Однако в салоне появилось несколько новых лиц: та же герцогиня Немурская, кузина Анриетты. Мари следует быть осторожнее с теми, кого она впускает в дом. А ему следует быть осторожнее с тем, что он говорит в ее доме. Перро чувствует, как сжимается у него грудь при мысли о людях, говорящих гадости о салоне Мари, пытающихся очернить его своими измышлениями.

– Вам не нужно платить какому-то шпиону, Рейни, чтобы он пересказал вам сказку о Спящей красавице в лесу. Вы ведь наверняка и сами слышали ее в раннем детстве. Даже сам король в юные годы забавлялся подобными историями. Нельзя же искать политику в сказках, сложенных в незапамятные времена.

– Но зачем рассказывать их в гостиных, где нет детей? Почему именно сейчас, во время правления его величества Людовика Четырнадцатого?

А вдруг сама Мари д’Онуа и есть шпионка? Эта мысль проскакивает в мозгу Перро, как блоха, и мозг тут же начинает чесаться. Но не может же Мари состоять на службе у Рейни? Не станет же она шпионить за своими друзьями? Нет, ему мерзко даже думать об этом, и он точно не станет. Ее салон – не какая-то медовая ловушка, а она сама – не навозная муха Рейни! Но мысль эта все равно зудит, скребется, и Шарлю приходится пристыженно отмахиваться от нее.

– Это была суровая зима, вы же знаете, друг мой, – говорит Шарль, выбрав самую простую и правдивую линию. – Неудивительно, что эскапизм вошел в моду. Но вы ведь, конечно же, пришли сюда не для того, чтобы обсуждать подобные пустяки? Дам, мечтающих о принцах в своих будуарах! Не сочтите за труд поведать мне о ваших истинных намерениях. Эти инсинуации, безусловно, являются лишь средством легкого давления.

– Ха! Все-то вы понимаете, Перро. Ну что ж, давайте говорить как взрослые люди. До вас, я уверен, дошли слухи о том, что называют «делом о ядах»?

– Разумеется.

– Ну так вот, делу дан ход. На прошлой неделе я арестовал Ла Вуазен.

– Боже правый! – восклицает Перро, понимая, что это значит.

– Вот именно. Она сущая дьяволица.

Это «она», по мнению Перро, звучит весьма двусмысленно. Атенаис! Неужели Рейни объявил войну официальной любовнице короля?

– Понятно, что короля весьма раздражают эти досужие разговоры об отравителях. Весь Версаль в панике из-за «порошков для наследства», так что почти никто не получает удовольствия от хорошего обеда. Поэтому мне было дано разрешение извести под корень всех, кто торгует подобными вещами, всех отравителей Парижа. Можете себе представить, Перро, с каким удовольствием я это сделал. Я ненавижу эту публику: всех этих так называемых гадалок, алхимиков, повитух, астрологов, магов, хиромантов! Все их убогие комнатушки, спиритические сеансы и аборты на одних и тех же колченогих, залитых кровью столах, фальшивые афродизиаки из перьев и крокодильих яиц. Я чрезвычайно рад очистить город от всей этой адской своры. Всякую мелочь велел выпороть, а остальных пытать.

Вскоре я решил, что мой долг по искоренению этой язвы почти выполнен – за исключением одного источника. Повитуху Ла Вуазен было велено не трогать, даже после того, как отравительница мадам Боссе уличила ее в торговле порошками. Несмотря на то что она известна как «герцогиня среди ведьм» – так много женщин со связями ищут ее общества, что она выглядит почти респектабельно. Устраивает вечеринки у себя в саду, под скрипки, где читает судьбу по лицам и ладоням, как будто это салонная игра! Но любопытство во мне взяло верх, и однажды вечером я разыскал ее.

Я застал ее в этом потрепанном красном платье с орлом, пьяной в дымину. Во всем доме дух упадка – дорогие безделушки, вазы, статуэтки, но все пыльное и грязное. Зеркала, в которых едва можно разглядеть собственное лицо. Края бархатных занавесок перепачканы кровью. А на полках я увидел множество порошков. Я спросил, не яды ли это, и она проговорила заплетающимся языком – нет, это, мол, приворотные зелья. Жабьи кости, змеиная кожа, зубы кротов, шпанская мушка, железные опилки, человеческая кровь и воск. А может, и человеческие останки – прах зародыша, например. Приворотные зелья! Тошно думать, на какие ужасы идут женщины во имя любви. Никакая это не любовь, а похоть – грязная жажда обладания! Должен признать, что голова у нее скоро поникла, и я привел ее в чувство, поднеся к ладони пламя. Интересно, смогла бы Ла Вуазен предсказать будущее по этому обгорелому мясу? О, тут-то она призналась в своих черных мессах! Младенец, которого держат над чашей и перерезают ему горло. Обнаженное тело женщины прямо на алтаре. Обнаженное тело Атенаис.

У Перро вырывается ужасный стон.

– Я не хочу этого слышать, Рейни, – говорит он. – Не хочу быть вашим конфидентом в этом деле. Я бы очень желал забыть то, что услышал.

– Во дворе у нее полно костей. Не дом, а усыпальница. Атенаис хотела сделать приворотное зелье, чтобы сохранить благосклонность короля, а для этого они молились дьяволу. Смешивали кости и кровь младенцев и подливали эту мерзкую смесь в еду нашему королю, Перро. Годами. Годами! Я не дам ей жить в этом городе. Устрою ей chambre ardente[12], и точка.

Его огромный кулак сжимается.

– Суд, который приговаривает к сожжению?

– Мы должны сжечь ведьму. Всех ведьм.

– И зачем же вы пришли ко мне? – спрашивает Перро. – Зачем беспокоить меня здесь?

– Вы знаете, Атенаис была причиной тому, что вы потеряли свое положение в Версале. Она ваш враг, Перро. Помогите мне избавиться от нее, и мадам де Ментенон вернет вас ко двору, даю слово. Эта новая любовница, Ментенон, – женщина добрая, религиозная, богобоязненная. Она, так же как и мы, хочет изгнать эту чуму из Франции.

– Но я не…

– Вы разве не подозреваете, что Атенаис убила вашего старого друга, Кольбера? Отравила, несмотря на его преданность, просто на всякий случай. Вы ведь были там, когда она принесла прошение для короля, которое, как мы теперь полагаем, было пропитано ядом? Одной лишь волею Бога в Его бесконечной мудрости король в тот день был слишком занят и не смог его забрать, а потом оно исчезло. Это вы сказали мне, что прошение пропало. Вы должны свидетельствовать против нее, Перро.

– Нет, – качает головой Перро. – Знаете, что говорил мне Кольбер? Testis linus, testis nullas. Одно обвинение ничего не значит. Нет-нет, Рейни, вы принимаете меня за кого-то другого, ибо я ничего не знаю о яде. Подозрения и домыслы – еще не доказательства. Я не столь проницателен, как вы. Я не герой сказки, который способен обманом заманить ведьму в горшок с кипящим маслом. Я просто усталый человек, который хочет, чтобы его оставили дома, с книгами и сыновьями.

– Хорошо же, – говорит Рейни, вставая и медленно моргая. – Хорошо, Шарль, как вам угодно. Если вы не хотите помочь своим друзьям, так тому и быть.

«Каким друзьям?» – беспомощно думает Шарль, глядя, как Рейни выходит из дома. Каких друзей он имеет в виду?

После, поднимаясь по лестнице в спальню, Шарль останавливается у двери бывшей комнаты жены. Он ничего не трогал там: ее щетки и зеркальце по-прежнему лежат на туалетном столике. Он не открывает дверь, которую всегда держит запертой, но прижимается к ней лбом. Ему нравится воображать, что она за дверью делает то же самое и они почти касаются друг друга.

– Я люблю тебя, – шепчет он вслух.

Его брак был заключен по любви – редкий случай. Родственники говорили, что приданое у нее недостаточно богатое, но Шарль пренебрег этим. Все его амбиции развеивались, стоило ему остаться с ней в одной комнате: ему не нужно было ничего, кроме ее умного лица, ее ясных глаз. Но она умерла в этой комнате. Он никогда не простит себе этого. Он был в Версале, дорабатывал какой-то мелкий архитектурный план для Атенаис – домик для прогулок, украшенный бело-голубой делфтской плиткой, – в тот день, когда ребенок появился на свет: до срока, на неделю раньше, а затем пришла болезнь – что-то очень скоротечное, мгновенно разлившееся по жилам. Доктор пустил ей кровь. Пустил кровь его умирающей жене, прежде чем Перро успел вернуться и остановить его. Какой-то никчемный ублюдок в черном плаще убил ее, сделал все, чтобы она умерла!

Ужас смерти в том, что она навсегда разлучает тебя с теми, кого ты любишь, – вот правда. Если ты не чувствуешь любви в своем сердце, как Рейни, то смерть должна казаться ничтожной мелочью. Раньше Перро молился Богу по ночам, но теперь это заставляет его чувствовать себя глупцом. Такое лицемерие! Ведь никакому Богу не под силу заглянуть в каждую голову – Бог не начальник полиции, его ангелы не «мухи», следящие за каждым нашим словом и поступком. Теперь он разговаривает с женой в своем доме, хотя и знает, что она его тоже не слышит. Никто его не слышит. Это так очевидно. Пропасть. «Прости меня, прости. Я не знаю, что делать. Все пошло прахом с тех пор, как тебя не стало». Плач тоже заставляет его чувствовать себя глупцом, но сейчас он рыдает неудержимо. Такое лицемерие! Для кого все это? О, в чем же смысл?

(Он, конечно же, пока не знает о нас, читатель. И, хотя я не ангел, должна сказать, что меня принимали за ангела: ведь у меня такие красивые белые перья.)