Анжелика приходит в салон рано, с мадам Мяу под мышкой.

Мадам д’Онуа расставляет по салону цветы – охапки ирисов, пионов и нарциссов: творит весну в фарфоровых вазах. Дочери ей помогают. В прошлом месяце они ходили на бал, и это было великолепно, совершенно великолепно! Они были так хороши в своих платьях – на Франсуазе было золотое, на прочих серебряное и небесно-голубое, – танцевали только с мальчиками, совсем детьми, и пили лимонад. «Терезе король сказал, что она ему кого-то напоминает», – сообщила Франсуаза, и девочки решили, что это должно быть лестно, но в остальном, к величайшей радости Мари, ничего особенного не произошло.

Девочки воркуют над кошкой. У мадам Мяу такая чудная мордочка: глазки молочного цвета, как голубоватый опал, тоненькие усики, подрагивающие на щечках, брови, на которые, кажется, всегда падает солнечный свет, и острый язычок – ни дать ни взять лоскуток розового шелка. Она мягче норки, когда ее тискаешь. Вот и Анжелика, думает Мари д’Онуа, напоминает белую кошку, которой только и нужно, что растянуться в лужице солнечного света или слизнуть лакомство с ладони, да еще чтобы ее гладили, пока она не замурлычет.

– Очень рада видеть вас, Анжелика, – говорит Мари. – Берта, попросите, пожалуйста, Анну сей же час приготовить горячий шоколад и фиолетовую коробку со сластями; мы вынесем все это в сад перед тем, как начинать собрание.

– Да, мадам.

– Я не помешала? – спрашивает Анжелика. – Я не хотела бы вам докучать, но…

– Ну конечно, вы и не докучаете, я уже почти готова. Пойдемте посидим под магнолией, она чудо как хороша.

– Так в чем же дело? – спрашивает Мари, протягивая гостье лиловую коробочку, когда они усаживаются под цветущей магнолией. Анжелика берет конфету, раскусывает шоколад и чувствует во рту вкус ликера.

– Дело в моем муже, Клоде, – говорит она, глотая конфету. – О, Мари, мне кажется, я совершила ужасную ошибку! Он ведь был все время в отъезде, а я жила почти как прежде и просто не думала о нем, хотя у меня, конечно же, есть свои потребности – женщине ведь хочется слышать, как она хороша в новом платье… слышать от мужчины, конечно. И прикосновений хочется, не правда ли? Я не могу без объятий, я такой человек, Мари. Вам ведь, верно, их тоже не хватает?

Рот у Мари то закрывается, то снова открывается, словно сам по себе. Расспросов о своих тайных чувствах она всегда сторонится, как огня. Но, к счастью, очень скоро они с Анжеликой приходят к обоюдному пониманию: Анжелике не нужен ответ, ей нужен лишь ободряющий кивок, и Мари кивает. Чужие внутренние переживания привлекают внимание, отнимая его у самой Анжелики, с чем ей всегда трудно было мириться.

– Но я как-то обходилась, – продолжает она. – Я ждала, что он приедет из Венеции на этой неделе, может, с гостинцами для меня – вы же знаете, в Мурано самое восхитительное стекло, а еще есть буранские кружева, маски, мраморная бумага и эти маленькие желтенькие печеньица с маслом, – и я надела новое платье, надушилась, наклеила эту очаровательную мушку у рта в виде черного сердечка, у самого уголка, а-ля кокетка, – словом, старалась прихорошиться для него. На самом деле мне очень недостает моей матушки. Знаете, она была во многих отношениях не лучшей матерью, зато всегда наряжала меня как куколку, и я чувствовала себя самой миленькой девочкой на свете. Словом, он вернулся, и… о, Мари! Он даже не захотел прикоснуться ко мне. Я хотела взять его за руку, а он отшатнулся так, будто даже… даже плюнуть в мою сторону не желает!

Она начинает плакать.

– О милая моя Анжелика, мне так жаль, – говорит мадам д’Онуа.

– Как будто я какая-нибудь старая карга…

– Вы прекрасны, Анжелика. Мы все считаем, что вы прекрасны.

– А потом он попросил у меня денег. Из моего жалованья! Но в этом году оно у меня просто утекает сквозь пальцы. Цены на все выросли – так мне говорит камердинер, Мура, но он честен, я ему доверяю… не знаю, что бы без него делала, он сущий ягненок. А король хочет, чтобы мы без конца тратились на французские кружева и эти платья – надо же выглядеть прилично, а Клод даже не сказал, для чего ему деньги!

– Но вы-то знаете? Думаете, он влез в долги?

– Я думала, он богат, Мари. Поэтому и вышла за него замуж! Знаете, я всегда беспокоилась, что мужчины ищут только моего дохода. Все эти авантюристы! Но у него было много денег, во всяком случае, так казалось – он говорил моей тете, что у него большое состояние. Знаете, однажды он подарил мне роскошнейший букет цветов, усыпанный бриллиантами, и сказал, что там, где их взял, еще много осталось. Клянусь Богом! А я ведь люблю драгоценности. Какая женщина не любит блеска? Но еще я чувствовала… какой женщине не хочется, чтобы ее баловали, верно? И еще – я думала, что ему не нужны мои деньги. У него всего довольно. Ему нужна только я. Он говорил, что у меня самая милая на свете ямочка на подбородке. А теперь я чувствую себя такой глупышкой, Мари! Он назвал меня…

– Говорите, не бойтесь.

– Старой, никому не нужной пьянчужкой, – выдавливает из себя Анжелика. – А я ведь даже не пью вина до обеда, Мари!

– Тогда просто не давайте ему денег. Так не просят об услуге. Вы сказали, что доверяете Мура? Так держите его к себе поближе. Попросите охранять вашу дверь по ночам, если понадобится. Как вы думаете, есть надежда добиться аннулирования брака?

– Дело в том, что в последние месяцы у меня был источник утешения, – говорит Анжелика дрожащими губами, щекоча кошачий живот с восемью сосками, похожими на бутоны герберы. – Ну хорошо, два источника. Был один капитан королевской гвардии, весьма обходительный, а потом другой молодой человек, которого вы, возможно, знаете, – он потерял ко мне интерес, не заходит уже несколько дней, и от этого я вдруг почувствовала себя старой развалиной. Сегодня утром смотрела в зеркало и думала: «Боже мой, твоя кожа выглядит как листок бумаги, с которым забавлялся ребенок».

– В Версале полным-полно подобных молодых людей, Анжелика, и не вы тут легкая добыча, – успокаивает Мари подругу. Она догадывается, что речь идет о Бриу, и на мгновение даже чувствует сострадание к Клоду, смутно понимая, что с его стороны эта история может выглядеть совсем иначе. Наследство Анжелики, в конце концов, не какое-то врожденное душевное свойство, а состояние самого Клода могло пошатнуться по неясным пока причинам – с состояниями такое случается.

– Словом, Клод сказал, что собирается просить для меня lettre de cachet[10] из-за моей неверности. Говорит, если я не дам ему денег, он посадит меня в тюрьму, Мари! И я не знаю, откуда он узнал.

Это уже серьезнее, и всякие мысли о сочувствии Клоду тут же улетучиваются. Богатые женщины во Франции часто оказываются за решеткой, когда это удобно мужчинам: их отправляют в монастыри, сажают в тюрьму или ссылают. Lettre de cachet – это секретный приказ короля, а сам он настоящий тюремщик. Мадам д’Онуа с содроганием вспоминает щелчок замка много лет назад. Как она тогда пыталась успокоить плачущую новорожденную дочь, нося ее туда-сюда по маленькой каменной комнатушке в башне.

– Он сорвал у меня с шеи драгоценности, чтобы заложить их, клянусь Богом! Смотрите…

На горле у Анжелики красная полоса – там, где Клод затянул на нем ожерелье. При виде нее у мадам д’Онуа по коже пробегает холодок, похожий на предчувствие.

«Беляночка и Розочка, Беляночка и Розочка…»

– Вы должны постараться обезопасить себя, Анжелика. Пожалуй, лучше на время оставить подобные увлечения…

Им еще о многом нужно бы поговорить, но объявляют о прибытии других гостей, и приходится вернуться в салон. Анжелика забегает в спальню Мари, чтобы обновить пудру и румяна на мочках ушей.

Шарль с Телесиллой появляются первыми, но их встречают дочери Мари, с которыми Шарль настойчиво желает познакомиться лично и запомнить их по именам («А кто-нибудь из вас собирается стать феей, такой, как ваша матушка?»), и скалящаяся обезьянка. Следом прибывает принцесса де Конти с письмом для Анриетты в сумочке.

К радости Мари, в городе объявился ее старый друг Сент-Эвремон, который привез с собой пожилую писательницу и куртизанку Нинон де Ланкло. У Сент-Эвремона на лбу, между бровей, какая-то странная припухлость, похожая на пробивающийся рог, что делает его похожим на зверя в шелковой рубашке.

– Сколько лет прошло! – говорит он Мари. – Но я всегда очень рад видеть вас в самом сердце литературного Парижа, где и есть ваше место. О ваших contes de fées[11] по-прежнему говорит весь город.

– Годы летят, – отвечает Мари. – Но вы совсем такой, как прежде, дорогой друг.

– Не уверен, что это комплимент, Мари, но приму как комплимент. Сейчас у меня все болит, но я не жалуюсь. Когда человек уже немолод, ему приличествует забыть, что он когда-то был молодым.

Приезжают другие посетители, и их прибытие еще раз подтверждает, что репутация салона упрочилась. Вот торжественно входит герцогиня Немурская, а за ней – запоздавшая Анриетта, которая привела с собой кузена (предлог, чтобы не оставаться со мной наедине, раздраженно думает принцесса де Конти, хотя и не теряет веры в силу своего письма).

В честь теплой погоды Анна подает ананасовые шербеты, а Мими выставляет из комнаты обезьянку со сморщенной старческой мордочкой и растрепанными седыми бакенбардами. («Белль-Белль! Вон! Брысь!»)

– Мои комплименты повару, – говорит Перро Анне, проглотив ложку бодрящего лакомства. – Новое наслаждение от вашей кухни! Тропические грезы! Мы завидуем вашей хозяйке, милая женщина, что у нее есть такое чудо, как вы.

Анна, не умеющая принимать комплименты, склоняет гладкую серебристую голову и исчезает с проворством борзой.

– Итак, начнем? – спрашивает Мари, обращаясь к шумной публике.

– Но… но Бриу! – восклицает Анжелика, слегка дрожа: она не в силах переварить столько эмоций одновременно. – Где же мы без него возьмем принца?

– И Шарлотты все еще нет, – добавляет Телесилла. – Я видела ее в Сен-Сюльпис в воскресенье, с матерью и отцом, и она определенно сказала, что приедет сегодня. Говорит, что у нее есть новая сказка – о принцессе, запертой в башне, о том, как принц влюбился в нее, и…

Все присутствующие, конечно, знают, из чего складываются такие истории: обстоятельства, действия, последствия. Они быстро достраивают сюжет и представляют себе одно и то же: романтическую идиллию. Целующихся Шарлотту-Розу и Бриу.

– О… – говорит Телесилла, в смущении чувствуя, что щеки у нее зарделись, как заря. – Но, может, ей нездоровится. Древесная пыльца так действует в это время года, вы не находите? Апчхи!.. Вот видите. Прошу меня простить, я несу вздор.

– Телесилла, – говорит Мари д’Онуа. – Вы обещали нам, что сегодня мы будем иметь счастье услышать вашу первую сказку, и я надеюсь, что вы подтвердите эту радостную новость: вы присоединяетесь к нашей группе современных фей, Les Fées Modernes! Не будете ли вы так любезны начать наш вечер?

– О нет, – возражает Телесилла. – Это слишком большая честь.

– Вовсе нет, это вы окажете честь нам. Ведь ваш дебют наверняка войдет в историю литературы! Скажите же нам, друг мой, как называется ваша сказка?

– Смышленая принцесса, – смущенно отвечает Телесилла.

– Браво! Мне уже нравится, как это звучит, – замечает принцесса де Конти, затягиваясь.

И вот Мари-Жанна Леритье де Виллодон, известная нам как Телесилла, начинает рассказывать свою сказку «Смышленая принцесса», она же «Хитруша» в некоторых переводах. История эта действительно оказывается необычайно запоминающейся, как и предрекла Мари д’Онуа. Позже, вскоре после того, как Мари обретет большую славу, став первой женщиной, избранной в одну из престижных французских академий в Тулузе и одной из девяти муз Академии Риковрати в Падуе, эта сказка войдет в сборник 1697 года «Œuvres meslés» («Смесь»). Если вы разделяете мои вкусы, то, возможно, она понравится вам больше, чем другая сказка Мари – «Мантия искренности», несколько нудноватая и запутанная история, ставшая, судя по всему, предшественницей «Нового наряда короля»: в ней рассказывается о мантии, на которой отображаются лица добродетельных женщин, таких как Пенелопа, но только если ее обладательница девственна. Однако надо признать, что в этот момент сказка кажется собравшимся весьма необычной.

В ней рассказывается о девушке по имени Хитруша, у которой есть две старшие сестры: ленивая Небрежа, которая в любое время суток бродит по дому в халате и тапочках, и Болтуша, большая охотница посудачить. Мать у них умерла, а отцу, королю, нужно отправляться в поход, и вот, чтобы охранить добродетель дочерей, он решает запереть всех трех в замке. Каждой из них дается волшебная стеклянная прялка, которая разобьется, если ее владелица утратит невинность.

Однако сын королевского врага, храбрый юноша по имени Пройдоха, не дремлет. Переодевшись нищенкой, он обманом вынуждает Небрежу и Болтушу впустить его в замок. Затем, открывшись, принц льстит им, дает обещания жениться, и, разумеется, их прялки в конце концов оказываются разбиты.

– Мир полон таких обольстителей, – замечает Телесилла, и в головы всех присутствующих в салоне, конечно же, закрадываются мрачные мысли о добродетели самой Шарлотты-Розы.

Но Хитруша не такова. Когда королевич подходит к ней, она поигрывает топором, словно «легким веером». Она обещает Пройдохе мягкую постель, но устраивает ее над помойной ямой и сбрасывает его с высоты в несколько сотен футов в сточные воды замка, вместе с помоями и нечистотами.

Однако сестры Хитруши уже беременны от королевича, и сам Пройдоха возвращается и кружит вокруг замка, алча мести. Зная, что сестры обожают плоды, он оставляет на улице корзины со сладкими сливами и абрикосами. Сестры просят Хитрушу принести их, и Пройдоха заманивает девушку в ловушку. Он показывает Хитруше бочку с бритвами, битым стеклом и ножами и грозится сбросить ее в эту бочку с высоты. Но, пока он злорадствует, Хитруша ударом ноги сбрасывает в бочку его самого, а затем сталкивает ее с горы.

После этого Пройдоха, в ярости оттого, что принял смерть от собственного злого замысла, берет со своего брата Милона обещание жениться на Хитруше, а в брачную ночь заколоть ее ножом. В его покои приносят двух новорожденных младенцев от Небрежи и Болтуши, и их пронзительный плач ускоряет его смерть.

Милон же искренне влюбляется в Хитрушу, но, поскольку данное брату обещание важнее, чем какие-то женщины, готовится убить ее. К счастью, Хитруша подкладывает в свою постель манекен. Он сделан из тюка соломы, внутренностей животных и мочевого пузыря, наполненного овечьей кровью. После того как Милон закалывает ножом манекен и горько раскаивается в том, что натворил, они живут долго и счастливо.

– Все, кроме Небрежи, – заключает Телесилла, – которую в наказание заставили работать и она умерла от досады, и Болтуши, которая проломила себе череп, когда пыталась бежать из замка. Конец.

Наступает долгая минута молчания.

– Ну что же… – выдыхает наконец принцесса де Конти.

– Моя дорогая Телесилла, – смеется Анриетта, снимая напряжение. – Вы поистине кровожадны. Кто бы мог подумать, что под вашей добродушной наружностью таятся столь мрачные, извращенные сюжеты? Я ожидала чего-то благочестивого, а вы заставили принца искупаться в дерьме! Мне бы хотелось услышать побольше историй о том, как мужчины падают в сточную канаву. Возможно, я перейму у вас эту новую моду.

– Браво! – восклицает Перро и начинает аплодировать, чтобы подать пример остальным. Те, придя в себя, присоединяются. – Весьма драматично, кузина! А каков трюк с постелью! В версии Базиле, насколько мне помнится, кукла сделана из сладкой сдобы, и принц плачет от раскаяния, вдыхая сладкий аромат своей возлюбленной, не так ли? Но мочевой пузырь овцы, наполненный кровью, – это… это… Совсем другой эффект.

– Но не слишком ли, кузен? – спрашивает Телесилла, внезапно усомнившаяся в своих творческих находках. – О, конечно, слишком, ведь правда? Я стремилась к простоте, хотела передать деревенскую атмосферу, а подобные истории, проходя через уста простолюдинов, пропитываются нечистотами, как вода, текущая по грязным трубам… Но что вы скажете – я была слишком груба для этой почтенной компании?

– Вовсе нет, – возражает мадам д’Онуа, взявшая за правило в своем салоне обходиться с дебютантками милосердно. – Мы были в восторге! Какой удивительный дар – так ошеломить публику, что у всех захватило дух. И так забавно, что Пройдоха умер, услышав крик собственного ребенка!

– Многие мужчины умирали при подобных обстоятельствах, – замечает кузен Анриетты, у которого двенадцать детей и довольно изможденный вид.

– Я возлагаю вину на отца, – замечает принцесса де Конти. – После того как он запер своих дочерей со стеклянными прялками, трагедия была неизбежна.

Она думает о своем фаллоимитаторе, который уже прибыл, и о том, как же это глупо – вся эта утомительная одержимость женской чистотой, притом что нечистые в постели куда лучше. Кому нужна эта чистота, кроме фригидных женщин? Ох уж эта Телесилла с ее стародевическими кошмарами о брачных ночах и бритвах в… хм… в бочке.

За «Хитрушей» следуют другие сказки. Анриетта сочинила нечто под названием «Счастливая забота», где фигурируют собака по кличке Блан-Блан и мост из белых роз, но принцессе де Конти трудно сосредоточиться: она думает только о том, как бы незаметно вложить письмо в руку Анриетты. Как самой высокопоставленной особе, ей положено сидеть на месте, но ведь даже принцессам нужно иногда выйти облегчиться… или подойти по окончании сказки к окну, чтобы полюбоваться золотом предвечернего света над Парижем, в котором сияет канделябр магнолии?

Анриетта завершает свое повествование свадьбой.

– Хотя я не буду пытаться ее описывать, – поясняет она с язвительной улыбкой. – Ведь как бы сладка ни была свадьба для самих влюбленных, она почти всегда скучна для публики.

В ответ на это раздается громкий смех.

– Никто не умеет закончить сказку так замечательно, как вы, Анриетта, – говорит Мари. – Вы, безусловно, остроумнейшая из нас.

Принцесса де Конти встает, чувствуя, как кружится голова. Она выпила сегодня много вина – больше двух бутылок – и выпьет еще. Слегка покачиваясь, она пробивается сквозь толкотню салона к Анриетте. Ее холодные белые плечи, удлиненные карие глаза на живом, остром личике… Я буду Смышленой принцессой, думает она. Хитрушей. В нетерпении она запускает пальцы в сумочку, висящую на поясе, и потрясенно обнаруживает, что она пуста. Нет, не может быть, глупости! Принцесса засовывает руку глубже, оборачивается, бросает взгляд на ковер, на кресло, но там ничего нет: ее любовное письмо исчезло бесследно.