Салон сам себя не уберет. Никакая волшебная метла не выметет золу. Свечки сами не задуют огоньки, и фужеры с шампанским не поднимутся, приплясывая, по лестнице и не запрыгнут в раковину. У Мари есть три дочери, горничная, кухарка и няня Мими, и теперь, когда праздник закончен, они принимаются за дело.

Если вы знакомы со сказкой Мари д’Онуа «Принц-дух», то знаете, что там есть фея, которая живет на уединенном острове, охраняемом амазонками, – он называется Остров тихих наслаждений. В эти дни ее собственный дом представляется Мари таким островом.

Осталось еще немного эклеров с каштановым кремом и помадкой, которые Мари разрешает Жюдит, Терезе и Франсуазе есть без тарелок – прямо с подносов и в рот. Младшая, девятилетняя Франсуаза, всегда сначала медленно слизывает глазурь (отвратительная привычка). Франсуаза – невысокая и смуглая, с необычайно выразительным лицом, как у бесенка, хотя, когда девочка спокойна, оно очень милое, а на плече у нее обычно сидит обезьянка – ручная мартышка Белль-Белль, подарок архиепископа Бургоса.

– Вкус мечты! – говорит Франсуаза, уже проявляющая склонность к поэтическим преувеличениям. – А представьте только – вот сейчас мы проснемся и увидим, что едим грязь!

– Да, милая Анна, – говорит Мари седовласой хлопотунье-кухарке, которая, кажется, никогда не сидит на месте и всегда держит на плите по меньшей мере две кипящие кастрюли, – вы вновь превзошли себя. По-моему, вы просто ангел во плоти.

– Вам понравился каштановый крем? – с любопытством спрашивает Анна. – Я сомневалась, не сделать ли лучше апельсиновый, хотя сегодня на рынке выбирать было не из чего, а ведь я пошла прямо с рассветом.

Няня, Мими, сейчас выглядит так, словно сложена из мягких подушек. Волосы у нее с проседью, и еще пара волосков на подбородке. Она все так же добродушна, и руки у нее по-прежнему готовы и пощекотать, и пятки погладить, а иной раз и шлепка отвесить. Она допивает оставшееся в бутылке шампанское:

– Не пропадать же добру. За вас, мои милые! – После этого тоста она делает глоток. – Мне твоя сказка больше всех по душе пришлась, ma puce, – говорит она Мари.

– А ты слушала, Мими?

– А что же мне, коли уж в коридоре оказалась, и не послушать у замочной скважины? Люблю сказки, что тут скрывать. У тебя никогда такого не бывало, что смотришь на человека и воображаешь, как он превращается в какого-нибудь зверя? В карлу, в кабана, в змею. А тут на тебе – в барана! Не знаю уж, откуда у тебя такие мысли в голове.

– А сказку месье Перро, про Золушку, ты не слышала? По-моему, она просто замечательная.

– Ну, про него-то известно, где он этого набрался: у работниц, вот где, и не очень-то торопится отдать нам должное. Ну да, там есть свои красоты, но я старомодна, ты же знаешь – я считаю, что фея должна жить в ясене у могилы Золушкиной матери, это гораздо поэтичнее. И сводные сестры должны быть наказаны. А у него им все с рук сошло! Никаких тебе голубей! На Золушкиной свадьбе должны быть голуби, правда же, крошки?

– Да! – мгновенно загорается Франсуаза. – Птицы должны были выклевывать им глаза!

– Видать, его няня эту сказку не так рассказывала, – говорит Мими. Ее пальцы складываются клювиком и щиплют Франсуазу за бок, так что та взвизгивает от восторга. Мари так рада, что ей удалось нанять Мими по возвращении в Париж! Она знала, что ее старая няня и ее детям будет дарить объятия, которые им так нужны и которые самой Мари так трудно даются. От прикосновений у нее все тело напрягается и коченеет: вспоминает о том, чего не помнит разум. Часто ей кажется, будто в сердце у нее засел осколок льда.

– Мне думается, месье Перро пытался добавить в сказку немного утонченности, – замечает Мари.

– Покрасоваться хотел, иными словами, – огрызается Мими: утонченность она считает своим врагом.

Обезьянка Белль-Белль где-то сумела раздобыть эклер и теперь ест его, сидя на люстре.

– Вот, почту принесли, – говорит горничная Берта, входя в комнату с письмами. Берте двадцать лет, она в доме недавно – появилась, когда предыдущая горничная вышла замуж. Она музыкальна: часто напевает себе под нос во время уборки. Собаки вбегают следом и трутся у ее лодыжек, так что чуть не сбивают с ног. На одном письме стоит королевская печать, золотой fleur-de-lis[7], и мадам д’Онуа уже собирается отложить его в сторону, чтобы прочитать позже в одиночестве, но тут вдруг громко ахает. К ее удивлению и ужасу, письмо адресовано не ей, а трем ее дочерям.

– Позволь мне открыть, позволь мне! – кричит быстроглазая Франсуаза, как всегда, сразу заметив собственное имя, и неуклюже разрывает конверт. Старшие сестры с любопытством заглядывают ей через плечо.

Внутри – приглашение на бал, написанное на плотной официальной бумаге.

Франсуаза визжит от восторга, а затем увлекает медноволосую старшую сестру Жюдит за собой в вихрь экосеза[8].

– Позвольте пригласить вас на танец, мадам, – произносит она смешным низким голосом, причмокивая губами.

– Что ты скажешь, мама, ехать нам? – спрашивает Тереза, средняя дочь – бледная, с тенями под глазами, со строгим прямым носом. В ее голосе слышится какая-то подавленная эмоция. – Если король так хочет.

Что тут ответить Мари?

«Нет, дочери мои, я не могу оградить вас от опасностей в Версале. Вы должны пообещать мне никогда не покидать этот остров».

– Трудно отказать его величеству, – слабым голосом отвечает она.

А всего в полумиле отсюда, в занесенном снегом Париже, Шарль Перро и Телесилла все не могут добраться из салона до дома: сидят и ждут в холодной карете, пока лакей выкопает колеса из сугроба. Телесиллу все сильнее охватывает нетерпение: дюжины писем сами собой до ночи не напишутся.

– Я думал, вы будете читать свою сказку сегодня вечером, – говорит ей Шарль. В начале недели он помогал Телесилле набросать кое-какие заметки к первому варианту «Смышленой принцессы».

– Если бы… Не могла же я выступить после мадам д’Онуа! – отвечает, краснея, Телесилла. – Бог мой! Куда мне соперничать с писательницей с мировым именем! Только представьте себе. С самой Клио, музой истории! – Это салонное имя Мари, уже фигурировавшее в посвящениях к различным сборникам стихов, хотя сама она никогда так себя не называла. – Да я бы предпочла, чтобы подо мной разверзлись половицы! – добавляет Телесилла для пущей убедительности.

– Вы слишком скромны.

– Оценивать свои дарования в сравнении с великими – это не скромность, кузен. – Нос у Телесиллы заложен от холода, и она сморкается в платок генуэзского кружева, выпуская на него изумрудную нитку. – Pardonne-moi[9]. И, говоря о величии, я, конечно же, имею в виду и вас. Вы были великолепны: тыква и мыши! Очаровательно. Знаете, я считаю, что эти салоны уступают разве что «Субботнему клубу» моей великой подруги Сафо, – добавляет Телесилла.

Поскольку лицо Телесиллы примелькалось во всех парижских салонах, ее вердикт можно считать вердиктом знатока. Сафо – салонное имя знаменитой голубоглазой мадемуазель де Скюдери, автора романа «Артамен, или Великий Кир», вышедшего в десяти томах и насчитывающего 1 954 300 слов – самого длинного романа из когда-либо написанных. А кроме того, мадемуазель де Скюдери, как не устает напоминать Телесилла, – ее ближайшая подруга.

– Сказка о Барашке была восхитительна, тут я согласен, – говорит Шарль. Он избегает разговора о близкой подруге Телесиллы, мадемуазель де Скюдери, по той простой причине, что до сих пор не удосужился прочесть ее роман.

Вино в крови, как и коралловый блеск салона, все еще с ним. Он беспрестанно шевелит пальцами в кожаных перчатках.

– Кузина, я хотел спросить… это весьма чувствительная материя, но я знаю: женщины меж собой говорят о том, о чем не принято говорить в мужской компании. Должен сказать, что наша хозяйка меня заинтриговала. Годы после ареста мадам д’Онуа – эти вырванные годы… вы ничего не знаете о том, что с ней было?

– Полагаю, она провела какое-то время в Голландии, Англии и Испании, – говорит Телесилла. – Ее мать ведь, кажется, уехала в Англию? И она в тесной дружбе с Сент-Эвремоном, не так ли? В то время он был в изгнании. Кажется, в Мадриде она видела бои быков, и однажды упомянула, что испанцы держат маленьких поросят-сосунков дома, как мы держим собачек, и повязывают им ленточки на шею, а во всех блюдах столько чеснока, шафрана и перца, что она с трудом могла себя заставить это проглотить. Я содрогаюсь при мысли об этом. Эта женщина не боится большого мира.

– Ее дети… я все думаю, сколько же им лет? Невольно разные мысли закрадываются в голову…

– Поговаривают, у нее было несколько серьезных трагических романов, – соглашается Телесилла.

– И как же, любопытно знать, она вернулась в Париж, если был выписан ордер на ее арест?

Брови Телесиллы взлетают вверх. Ее лицо похоже на горшок, который постепенно переполняется, и вот наконец приподнимается крышка.

– Знаете, эта гранд-дама Филис, упокой Господь ее душу, которая когда-то бывала в салоне, однажды сказала мне, что все обвинения с Мари были сняты «за услуги короне»», – произносит она громким шепотом. – Она считала, что мадам д’Онуа, по всей вероятности, была шпионкой!

– Шпионкой?

– И ее мать, по слухам, тоже. Должна признать, это волнующая мысль.

Однако Перро вовсе не рад такому повороту дела. Он сам не знает почему. Ведь Мари шпионила, должно быть, в пользу Франции. Стране нужны такие храбрые мужчины и женщины. Это объясняет, почему ей теперь разрешили вернуться в Париж, не опасаясь ареста, – важные сведения в обмен на свободу. Однако он понимает, что уже выдал ей некоторые личные тайны, обнажил свои слабые места. Неужто она расставила ему ловушку? Он ведь был когда-то влиятельным человеком. Хранит множество секретов. Свободно побеседовать с мадам д’Онуа – в тот момент, когда они, как ему казалось, понимали друг друга без слов, – было так приятно, однако впредь следует быть осторожнее и сдержаннее.

Внезапный толчок. Карета вновь трогается с места.

– О, слава богу, – вздыхает Телесилла. – Признаться, час для меня уже слишком поздний, и эта поездка – почти предел моих сил. А вообразите себе путешествие в Мадрид! Нет, я не из тех женщин, кто не боится большого мира, кузен. После таких волнений нет ничего прекраснее, чем оказаться дома, в теплой постели, и писать свои письма. Свежее белье с запахом лаванды и горячий кирпич, обмотанный фланелью, – вот истинная жизнь!