Какая редкая удача для нас – возможность посетить этот салон! Ведь этим вечером мы присутствуем не только на представлении «Золушки» Перро, но и на первом чтении другой сказки, пожалуй еще более оригинальной, принадлежащей перу самой мадам Мари д’Онуа. Появление на свет этой новой истории только усиливает странно восторженное состояние Мари. Сказка вылилась из-под ее пера на этой неделе, стремительно, как и подобает самым лучшим сказкам. Как же Мари любит это ощущение – будто сама она только медиум, сосуд, из которого льется история. Хотя слово «вылилась» я использую метафорически: на самом деле чернила замерзли, и их приходилось периодически разогревать свечкой. Теперь Мари в сомнениях: действительно ли у нее вышло не хуже, чем у Шарля? Но ей хочется, чтобы он услышал эту сказку, чтобы она ему понравилась, – хочется ответить на его выпад и показать себя достойной соперницей.

– У вас новая сказка? – прижимает руки к сердцу Телесилла. – О, что за радость, что за радость!

Телесилла – преданная поклонница, и, по ее мнению, возможность послушать новую сказку мадам д’Онуа должна вызвать зависть к ней по всей Франции. Она уже чувствует приятное смущение при мысли о многочисленных письмах, в которых будет упоминать – как бы вскользь – о своем присутствии на этом литературном событии.

– Истинно так, – отвечает мадам д’Онуа. – Она называется «Барашек».

Телесилла рьяно утихомиривает публику, и наступает тишина.

Сказка мадам д’Онуа – я постараюсь привести ее как можно точнее, хотя и в несколько сокращенном виде, – это, в сущности, ранний вариант «Красавицы и чудовища», хотя та версия, которую вы знаете, с розовым садом и заколдованными слугами, была написана лет на пятьдесят лет позже Габриэль-Сюзанной Барбо де Вильнёв.

«Барашек» – это сказка о младшей из трех принцесс. Она, Чудо-Греза, – любимица отца, но вот однажды она рассказывает ему свой сон: ей снилось, как в день свадьбы сестер он подносит ей вазу с водой и просит умыться. Отец, человек необузданного нрава, решает, что этот сон оскорбителен и предвещает дурное. Он приказывает отвести дочь в лес и там убить, а в доказательство принести ее язык.

Разумеется, стражник не может заставить себя убить принцессу – какой же сказочный стражник на это способен? В спутники Чудо-Грезе достаются девушка-служанка, обезьянка и говорящая собака, и все они наперебой рвутся умереть вместо нее, что выглядит довольно гротескно и нелепо. Похоронив их, Чудо-Греза одна продирается сквозь заросли, вся исцарапанная, и наконец слышит овечье блеяние. К своему удивлению, она видит на поляне большого барана с позолоченными рогами и гирляндой цветов на шее, лежащего на кушетке из апельсиновых цветов под златотканым шатром. Но это самый настоящий баран: нос у него похож на чернильную кляксу, на белых ресницах сидят мухи, шерсть цвета скисшего молока. Вокруг еще сотня нарядно украшенных овец, и они не щиплют травку, а лакомятся кофе, шербетом, мороженым и леденцами, играют в бассет и ландскнехт.

И вот баран приводит Чудо-Грезу в пещеру, которая оказывается не чем иным, как вратами в его подземное царство. Там луга, покрытые тысячами разных цветов, широкая река, по которой плывет апельсиновый цвет, фонтаны, из которых вместо воды бьет испанское вино и ликеры. Целые аллеи деревьев, на которых растут куропатки, нафаршированные искуснее, чем в лучших парижских ресторанах, перепела, молодые кролики и овсянки. Тут и там плавают облачка тумана – это идет дождь из ракового супа, фуа-гра и рагу из пикального мяса. Дворец образуют переплетенные между собой апельсиновые деревья, кусты жасмина, жимолость и мускусные розы – их стебли сплетаются в шкафы, залы, покои, увешанные золотой газовой материей, обставленные большими зеркалами и прекрасными картинами.

Баран рассказывает о том, как он стал бараном. Старая безобразная фея по имени Чурбанна влюбилась в него, а потом, дождавшись, когда он отправился на охоту, заманила в ловушку. «Ты должен полюбить меня! – потребовала она от своего пленника, поджав губы для большей привлекательности и закатив глаза. – Я буду твоей маленькой Чурбанной! Я подарю тебе двадцать королевств, сто золотых башен, все, чего только пожелаешь. Подумай, как низко я пала! Я признаюсь в своей слабости тебе – тебе! Тебе, который меньше чем букашка в сравнении со мной, феей! Ты должен отдать мне свое сердце. Я требую!»

Когда же пленник объяснил, что это невозможно, поскольку сердцу не прикажешь, фея показала ему свое стадо, состоящее из всех смертных, которые ее когда-то обидели, и иронично улыбнулась: «Ты мнишь себя львом, но ты всего лишь баран». И она наложила на него заклятье, превратив в барана на пять лет.

«С тех пор, – говорит баран, – бродя по лесу, я порою видел тебя, принцесса, когда ты проходила мимо со своими сестрами. Но как я мог подойти к тебе в облике барана? Я так рад, что мне все же выпал случай поговорить с тобой как следует. Мне было так одиноко! Оставайся же править вместе со мной».

Баран, очевидно, был так страстно влюблен в Чудо-Грезу, что она согласилась остаться – хотя бы на время. Теперь он каждый день он прибегает к ней, ложится у ее ног и тычется носом в ладони. Он превосходный собеседник. Принцесса привязывается к нему, а потом наконец и влюбляется сама.

– Хорошенький барашек, такой нежный и ласковый – это не так уж плохо, – замечает мадам д’Онуа. – Особенно когда знаешь, что он принц и должен вскоре снова стать им. Принцесса жила спокойно, ожидая счастливого конца.

Однако в сказке о Барашке нет счастливого конца.

Однажды Чудо-Греза узнает, что ее сестры выходят замуж, и решает, что должна побывать у них на свадьбе. При этой просьбе барашек чувствует укол в сердце – тайное предчувствие беды. Но зла все равно не избежать, и у него не хватает духу отказать принцессе.

– Если ты хочешь покинуть меня, – говорит он, – я не стану перечить, хотя для меня это огромная жертва.

Чудо-Греза обещает скоро вернуться. Чтобы она и правда вернулась поскорее, Барашек дарит ей колесницу из перламутровой раковины, запряженную гиппогрифами. Принцесса прибывает ко двору своего отца к самому празднеству, в роскошном платье, и ослепляет всех блеском своей красоты. Король так потрясен при виде этой необычной гостьи, что лично сопровождает ее в гостиную и предлагает вазу с водой, чтобы она омыла свои очаровательные ручки.

– Мой сон сбылся! – восклицает она. – Смотри же! Я твоя дочь!

Король, который давно пожалел о своем распоряжении, отданном в запальчивости много лет назад, плачет от радости, видя дочь живой и невредимой. Две сестры обнимают ее и целуют тысячу раз. Чудо-Греза плачет и смеется от радости и рассказывает им свою историю.

Но, пока она увлечена беседами с королем и сестрами, Барашек видит, что час, назначенный для возвращения принцессы, миновал. «Она никогда не вернется, – жалобно блеет он. – Моя жалкая овечья морда отвратительна ей!» С наступлением ночи он бежит в город и, добравшись до дворца, просит встречи с Чудо-Грезой, но стражники уже знают о ее приключениях и не хотят, чтобы она возвращалась в овечье царство. Они отказываются впустить Барашка. Тот страшно стонет, горько причитает и наконец падает на землю замертво: у него разрывается сердце.

Король и Чудо-Греза даже не подозревают об этой трагедии. Вместе они выходят на великолепную церемонию бракосочетания: король хочет показать вновь обретенную дочь всему ликующему городу, при свете тысяч факелов, освещающих окна. Но какое же ужасное зрелище ожидает принцессу у дворцовых ворот – ее милый Барашек лежит мертвый на мостовой! Она с криком бросается к нему, понимая, что ее забывчивость стала причиной его смерти. Она сама хочет умереть.

Телесилла не может сдержать рвущийся из горла стон.

– И тогда всем стало ясно, – говорит мадам д’Онуа, заканчивая свой рассказ в тишине, перед затаившей дыхание публикой, и голос у нее дрожит от волнения, – что люди самого высокого положения так же, как и все прочие, не защищены от ударов Фортуны. Сколь часто величайшее горе настигает нас в тот самый миг, когда нам мнится, будто исполнились наши самые заветные желания.

Публика принимает сказку восторженно. Раздаются возгласы: «Чудесно!», «Изумительно!», «Вы превзошли себя!». Мари слегка склоняет голову под шквал комплиментов. Она делает глоток шампанского, чтобы успокоиться, и ждет, когда его игристая радость разольется по жилам.

– Ваша сказка самая замечательная из всех, что мы слышали до сих пор, – говорит Шарль.

– О, вовсе нет. За вами трудно угнаться!

– Кажется, Франсуа де Ларошфуко в своих «Максимах» сказал, – замечает он, надеясь, что такой ответ звучит остроумно, – «Отказ от похвалы есть только желание быть похваленным дважды»?

– О, – парирует мадам д’Онуа. – Но ведь он же, сколько мне помнится, говорил также: «Обычно мы искренне хвалим только тех, кто нами восхищается».

Шарль громко смеется, восхищенный ее восхищением.

– Полагаю, этот баран не был добрым христианином, не так ли? – вступает в разговор Телесилла, пытаясь проникнуть в смысл концовки. – Рога на голове, как у самого Сатаны, и этот весьма гедонистический подземный мир…

– В самом деле, – одобрительно подтверждает аббат. – Его смерть была Божьим милосердием.

– Я была убеждена, что он снова станет прекрасным принцем и они поцелуются, – заявляет Шарлотта-Роза и при слове «поцелуются» не может удержаться, чтобы не посмотреть на Бриу. Тот ловит ее взгляд. – Ах, бедный барашек! Думаю, эта история доказывает, что не все мужчины – волки, среди них есть и романтики!

– Да, некоторые мужчины – сущие ягнята, – отвечает Анриетта де Мюра. – Их лучше всего запекать с розмарином и чесноком и подавать с картофелем гратен.

– Милая Анриетта, – резко обрывает ее принцесса де Конти. – Неужто вам непременно нужно всегда быть такой жестокой?

– Непременно, – отвечает Анриетта, у которой весь бок в синяках и болит: муж столкнул ее с лестницы, и если это и есть флирт, то ей ничего подобного и даром не нужно. – Полагаю, это мой моральный долг.

Когда снова звучит музыка и гости возвращаются к светским беседам, чтобы оттянуть момент выхода на обледенелые улицы, Перро направляется к Мари: ему хочется еще поговорить о ее сказке. Она была так очаровательна, когда рассказывала, – словно светилась изнутри! Да, она очаровательна. Но не для него, конечно.

И все же она что-то всколыхнула в нем – в конце сказки у него даже слезы навернулись на глаза. Бывают дни, когда он сам чувствует себя побитым бараном, у которого сердце вот-вот разорвется в груди.

Вся позолота Версаля, весь апельсиновый цвет ничего не значит, когда не можешь прижаться к теплому телу. Никогда больше не сможешь. Ее голова рядом с его головой… Боже, ее губы – губы жены…

– Чудесно, – говорит он мадам д’Онуа. – Каков финал! И мораль. Весьма и весьма… Я хочу сказать – моя жена, да благословит ее Господь, умерла при родах. Как это вы сказали? «Сколь часто величайшее горе настигает нас в тот самый миг, когда нам мнится, будто исполнились наши самые заветные желания». Очень верно, мадам. Очень верно. Как бы я хотел вернуть это время – тогда я был бы доволен тем, что имею, и не стал бы рисковать ее жизнью.

– Мне очень жаль, – говорит Мари.

– Нужно было оставить ее в покое, – добавляет Шарль, и голос его звучит странно глухо. – Отчего я этого не сделал! Какие же мужчины животные. Мерзкие, похотливые животные.

Повисает молчание. Он был слишком откровенен, и теперь ему становится немного не по себе. Он делает еще один глоток шампанского, и мадам д’Онуа пронзает искренняя жалость.

– Надо сказать, я и не верил, – добавляет он, пытаясь вновь принять обыденный, равнодушный тон критика, хотя сейчас это звучит ужасно фальшиво, – что Чудо-Греза забудет свое обещание. Женщины, как мне кажется, более склонны к верности в любви, чем мужчины.

– К сожалению, не могу с этим согласиться, – возражает мадам д’Онуа, а затем понижает голос до интимного шепота от внезапно нахлынувшего желания сделать признание – отплатить ему доверием за доверие. – Вы ведь знаете мою историю, месье? Возможно, вы слышали, что один мужчина умер из-за любви ко мне. А самое ужасное – с годами я поняла, что почти не вспоминаю о нем.

И они на секунду замирают, немного потрясенные и уже каким-то образом связанные вместе – словно только что показали друг другу свои окровавленные руки.