Беспокойство и сожаление терзали ее весь день. Как будто невыносимый лихорадочный зуд расползался по телу невидимой сыпью. Сначала ссора с Эйвери и его подругой. Хотя она, в общем-то, и не виновата. Получила несколько колючих уколов унижения.

Потом эта подруга… что? Попала под машину? Нелла не была уверена, что правильно запомнила, но проснулась от сообщений Элайзы, которая каким-то образом выяснила, что блондинка находится в больнице Банбери. Состояние стабильное. Наверное, все не так уж плохо, раз ее не перевезли вертолетом в Перт.

Потом Джетт.

Она прибавила шаг, и мышцы тут же взвыли, умоляя остановиться.

Она не бегала вот так уже полгода.

В Перте Нелла изредка ходила на спин-классы, но все регулярные тренировки практически сошли на нет, уступив место счастливым часам в барах и утреннему похмельному сну. Она знала только один способ выгнать из головы посторонние мысли и сейчас обратилась к нему. Активно заниматься спортом она начала в тринадцать лет, когда поняла, что ее бедра и грудь отличаются от тех, что у плоскогрудых двойников Кейт Мосс в ее школе. А после Салли Сью это превратилось из наказания для тела в источник силы и способ заглушить шум в голове.

Но на этот раз не получилось.

Джетт не пошел на свидание. Отказался от встречи. Из-за детской выходки Элайзы, полагавшей, что это поможет Нелле продвинуться дальше по пути к лучшей версии себя.

Джетт не терпел игр. Вся его философия инструктора по вождению заключалась в том, чтобы следовать инстинктам, и он применял такой подход ко всем остальным сферам жизни. Но у Неллы с инстинктами ничего не получалось, и, возможно, поэтому она всегда была таким ужасным водителем. Она доверилась инстинкту с Салли Сью, и посмотрите, к чему это привело. То же самое случилось на гала-шоу, когда она буквально последовала за убийцей в безопасное, как предполагалось, место, и все закончилось кровопролитием. Возможно, именно потому, что инстинкты не срабатывали, она и придумала систему испытаний. Но Джетт их терпеть не мог.

На этот раз все получилось еще хуже, чем обычно. Она бросилась на его кровать и принялась практически трахать матрас, проверяя, как сильно он пружинит. Чтобы понять, какие звуки он стал бы издавать, если бы Джетт и его подружка поднялись вечером по винтовой лестнице. Услышала бы она их, прильнув ухом к стене гаража? Гаража, между прочим, ее семьи. Она ведь имеет право знать, разве нет? Если какая-то посторонняя женщина находится здесь, на ее территории, да еще резвится на матрасе?

Но и это было еще не самое худшее.

Пот и солнцезащитный крем щипали глаза. Нелла свернула с красной беговой дорожки и помчалась вверх по песчаной, кишащей змеями тропе, вьющейся по склону утеса. Ветки колючих кустов впивались в лодыжки, и ветер хлестал по лицу. Ближе к вечеру было еще тепло, но небо хмурилось, и серебристо-синее море волновалось. Вот и у нее на душе было неспокойно. На последнем рывке она почувствовала вкус соли на губах, горло горело, легкие разрывались, а ноги подкашивались.

Она рассказала ему. Рассказала то, в чем едва признавалась самой себе. Ради всего святого, в ту ночь с Оливером ничего серьезного ведь не случилось. Джетт, наверное, подумал, что она просто плакса, требующая к себе внимания. Ее ведь на самом деле не изнасиловали. И почему она выбрала именно тот момент, чтобы рассказать ему? Наверняка поставила его в неловкое положение. Должно быть, именно поэтому он избегал ее весь день.

Для наказания за следующую провинность тропы не хватило. На вершине холма ноги уже едва держали. Она прерывисто вдохнула, и грудь пронзила острая боль.

Внизу, словно молоко из опрокинутого кувшина, пенилась вода. Волны бились о скалы, и брызги, подобно гильзам, отскакивали во все стороны.

Позади нее в кустах что-то зашуршало, но, обернувшись, она ничего не увидела. Ящерица, возможно, или птица.

Раньше она бегала с Греем или Джеттом. Они выносливее, ноги у них длиннее, и ей приходилось подстегивать себя, чтобы не отставать и держать ритм. Когда они были рядом, ей не свистели вслед, и никто не отпускал в ее адрес похабные комментарии. Но однажды Джованни увидел ее с Джеттом, когда они возвращались с пробежки по подъездной дорожке. Он отвел ее в сторонку и высмеял за то, что она, такая независимая, заявляющая, что не нуждается ни в нем, ни в его деньгах, боится бегать одна.

Трусишка.

Она сказала Джетту, что больше не может бегать с ним. Он никогда не спрашивал почему. Отчего же он никогда не спрашивал?

Он спал внизу, а ее оставил наверху, на своей кровати. Она видела его, когда кралась мимо утром – он лежал, закинув руку за голову, и выглядел нелепо на коротком диване.

Она жадно глотнула колючий воздух, и это был первый по-настоящему полный вдох с того момента, как она сделала первый шаг по дорожке. Ей не хватало этого. Океан обладал способностью смирять – возвращать на землю. Он мог любому размозжить голову о скалы, и ему было все равно, носишь ты фамилию Барбарани или Браун. Течение могло захватить тебя и не отпустить, даже если ты наследница винной династии. Природе плевать.

В любом случае – выставила ли она себя дурой прошлой ночью или нет – океан не собирался принимать ее в свои объятия. Хочешь испытать чувство полной свободы – прыгай.

Она шагнула ближе к краю, чтобы снова ощутить тот восторг, тот кайф, который охватывал ее на вершине американских горок, или…

Когда Джет наклонился, чтобы укрыть меня одеялом, и его лицо оказалось в дюйме от моего…

Черт. Вот оно. Та заноза, что сидела у нее в мозгу весь день. Но она не собиралась предаваться этим мыслям сейчас. Она посмотрела на часы. Чтобы успеть принять душ и одеться перед благотворительным вечером, придется пройти дистанцию с той же скоростью, не жалея себя.

На обратном пути у нее возникло странное ощущение, что за ней наблюдают, но всякий раз, когда она оборачивалась, позади не было ничего, кроме холма, кустов и скал.

Офис «Лью и Локридж» располагался в фешенебельной части Южного Перта, которую Кларксон в их университетские времена называл «лайт-версией среднего класса». Насколько знала Нелла, Оливер вырос в особняке здесь же, в Южном Перте, и впоследствии не покинул это золотое гнездо.

Они уже опаздывали. Предупреждения о пожарах сыпались на все городки вокруг Бинди-Бинди – огонь двигался на юго-восток, в сторону Наннапа – так что, хотя Бинди-Бинди все еще находился в категории «Будьте начеку, но пока не паникуйте», дорога из города была забита теми, кто уже поддался панике.

– Мы не можем тратить слишком много времени на светские беседы. – Нелла нервно постукивала ногой, пока Том проверял и перепроверял свой телефон. – Нам нужно, с одной стороны, пробыть внизу достаточно долго, чтобы люди запомнили нас, если их будут допрашивать позже, а с другой, добраться до сейфа как можно скорее.

– Джетт, – протянул Том, – у меня страннейшее ощущение дежавю. Я готов поклясться, что слышал то же самое две минуты назад.

– Меня не спрашивай. Мое дело – сторона.

– Сколько времени тебе потребуется, чтобы вскрыть сейф? – Нелла впилась ногтями в колени.

– Он уже говорил тебе, – сказал Том. – Каждый сейф уникален.

– Напомни, зачем тебе вообще нужно туда ехать? – огрызнулась Нелла, наблюдая за Джеттом в зеркало заднего вида. Он сидел, стиснув зубы и время от времени посматривая в окно.

– Я – клиент, – сказал Том. – Сейчас вы работаете на меня. Мне нужно удостовериться, что вы действуете в интересах моей семьи.

Она могла бы снять туфлю и ударить по шее там, где проходит главная артерия. Том истек бы кровью за считаные минуты, но тогда Джетт убил бы ее за испачканное сиденье Бесси.

– Что с тобой такое? – рявкнул Том, повернувшись к Джетту.

Хм, значит, тоже заметил, что с ним что-то не так.

– Опаздываем, – сказал Джетт.

– Это просто смешно. – Том вытянул шею, словно надеясь, что кто-то заметит его и потребует объяснений, почему Томазо Барбарани задерживают, как плебея, в какой-то пробке. Он повернулся к Джетту. – Поменяйся со мной.

Нелла фыркнула, а Джетт открыл от удивления рот, как будто Том попросил его пробежаться голым по улице между стоящих машин.

– Ты серьезно?

– Я абсолютно серьезен и намерен защитить честь этой семьи, – рявкнул Том. – Вылезай. Я поведу. Вы с Антонеллой найдете способ проникнуть в офис Лью. Мне плевать, если ей придется отсосать у этого чопорного засранца Оливера…

– Довольно, Том. – Голос Джетта, мрачный и холодный, словно шел из глубин черной дыры. По рукам у Неллы побежали мурашки, щеки моментально вспыхнули. Она надеялась, что он забыл или по крайней мере сделал ей одолжение, притворившись, что забыл.

– Поменяемся внутри, – сказал Том. – Не хочу привлекать внимание.

Он, похоже, так и не понял, что внимание они привлекли уже в тот момент, когда свернули на Саут-Террас на красном «Порше» с номерным знаком «Sangue».

Джетт не любил отдавать Бесси в чужие руки (величайшее преуменьшение тысячелетия), но Нелла предполагала, что ему, как и ей, не терпится поскорее покончить с этим вечером. К тому же, глаза Тома, словно маленькие лазеры, следили за ними обоими, и отступать он не собирался.

Джетт зафиксировал ручной тормоз и неуклюже перебрался на заднее сидение. Нелла успела выпрыгнуть наружу, не допустив, чтобы он свалился ей на колени. Том без больших проблем занял место водителя и помахал им в окно. Постороннему наблюдателю жест мог показаться вполне дружелюбным, но для Неллы и Джета он означал: Чего вы ждете, идиоты? ВПЕРЕД!

Пробираясь между замершими машинами, Нелла заметила, что Джетт идет в полшага.

– Эти туфли не для того, чтобы в них ходить, – сказала она, когда они наконец оказались на тротуаре. – Они созданы, чтобы ими повосхищались примерно час, а потом красиво сняли и забросили подальше.

Джетт хмыкнул.

– Ты не согласен?

– Извини. Нет, впечатление именно такое.

Она наблюдала за ним, поглядывая в черные стекла закрытых кафе и слабо освещенных баров. По правде говоря, она делала это всю поездку. В смокинге, в белой сорочке с отутюженным воротничком, охватывающем гладко выбритую шею, он пробудил воспоминание о том вечере полгода назад. Тот смокинг был пропитан кровью. А черные разводы от ее туши и пятна тонального крема засохли на снежно-белой рубашке. Он выбросил и то и другое. Она поступила так же с черным платьем от Versace, которое специально надела на гала-шоу. На вещи не было крови, но она сохранила воспоминания и пахла Джеттом, огнем и смертью.

Ее сегодняшнее платье казалось, наверное, слишком «коктейльным» для предстоящего бала. Это было темно-зеленое платье-бодикон с длинными рукавами и высоким воротом. Главной звездой шоу выступали груди – ткань плотно облегала их и подчеркивала все их изгибы, но проблема заключалась в длине. Обычно на подобных мероприятиях нормой считались длинные, строгие бальные платья. Но в случае провала им пришлось бы бежать, а для этого ноги должны быть свободны.

– Что с тобой сегодня? – Нелла одернула платье, глядя на их отражения в витрине книжного магазина. Она вполне соответствовала своей роли – готовая к нападению гадюка, – а вот он смахивал на Джеймса Бонда, работающего по принуждению. – Если передумал, так и скажи.

– Я думаю не о сейфе.

– Ладно. – Она сморщила нос от запахов, долетающих до них с крыши здания из красного кирпича, увитого виноградными лозами. Этими запахами – горелого лука, жареных сосисок и теплого томатного соуса – был пропитан весь воздух вокруг. Оставалось только надеяться, что к тому времени, когда они придут в «Лью и Локридж», от нее не будет пахнуть, как в «Баннингсе» в субботу утром.

Они прошли еще немного, когда Джетт вдруг сказал:

– Я жил здесь раньше.

Этот комментарий шокировал ее настолько, что каблуком она застряла в трещине тротуара. Нелла бы упала, но Джетт успел подхватить ее и отпустил только тогда, когда она восстановила равновесие.

– Здесь? – Нелла указала на яркие фиолетовые витрины круглосуточной аптеки.

Губы дрогнули, но он не улыбнулся, и взгляд его, казалось, был устремлен в некое далекое далеко. Запах барбекю все еще преследовал их, и Нелла оглянулась на здание, мимо которого они прошли. Где-то заплакал ребенок, на него прикрикнул мужчина.

– Сколько тебе тогда было? – Грей рассказывал ей, что Джетт жил во многих семьях и что его забрали у родителей, потому что их признали «неспособными» исполнять роли, данные им природой. Сам Джетт никогда не рассказывал ей о своем прошлом. Между ними было молчаливое согласие: Нелла знает кое-что, но не все.

Теперь он собрался уходить, и она уже никогда не узнает остального. От этой мысли внутри у нее стало пусто. Она по натуре была любопытной, но почему-то, даже когда они только познакомились, у нее хватило такта не давить на Джетта и не задавать ему вопросов, касающихся этой части его жизни. Почему?

– Шестнадцать, – сказал он, засунув руки в карманы и уставившись на туфли, которые одолжил у Грея. – Этот – один из последних. Примерно через две улицы отсюда.

Так сколько же всего приемных домов он сменил?

Сам, без ее подталкивания, он говорить не собирался. Впервые она не боялась, что он взорвется или наградит ее снисходительным прозвищем за любопытство. А что знал о прошлом Джетта ее отец?

– Там было плохо?

Он сухо и невесело рассмеялся.

– Приемные дома не делятся на «плохие» и «хорошие».

Ей стало стыдно за свой наивный комментарий. Почему он всегда поворачивает все так, что она чувствует себя глупым ребенком, кем-то вроде Рапунцель, просидевшей всю жизнь в башне из слоновой кости, тогда как он и все остальные сражались в бесконечной битве с садом из шипов.

– Но в этом я мог спать.

Она ждала, затаив дыхание.

– Иногда, в некоторых домах, я лежал без сна всю ночь. Дети ждали, пока ты уснешь, и крали твои вещи.

Она вспомнила момент: Джетт хватает свою книгу с прикроватной тумбочки и прижимает к груди, пока она переворачивается на его матрасе.

– Я спал, положив все важное под одеяло, в штаны, куда угодно, – если бы могли, они забрали бы все. Этот дом был лучше. Пожилая пара, дети выросли и жили на восточном побережье. Нас, приемных, было трое. Я был старшим, и у меня впервые за много лет появилась своя комната, и мой приемный отец разрешил поставить замок. Он возил меня в «Баннингс» и учил пользоваться простыми инструментами. Тратил деньги на реставрацию винтажных автомобилей. Говорил, что я – первый, кому он позволил прикоснуться к его инструментам, что у меня твердая рука.

– С этого все и началось? Твоя любовь к машинам?

– Нет, это началось с того, что мы с ребятами из детдома угнали «Ламборгини» и отправились гонять по автостраде.

Она рассмеялась.

– Ты серьезно?

Он поднял бровь – она не отвела глаза.

– Тогда откуда этот взгляд за горизонт? Что здесь случилось? – В темных глубинах ее сознания зашевелились пугающие, мрачные мысли. – Он тебя мучил?

Его лицо словно застыло от холода.

– Не он.

Значит, один из них. Она поежилась.

– В том доме ничего плохого не случилось.

– Но где-то в другом месте случилось.

– Неважно, я серьезно. Я просто не подумал, что эта их контора здесь. Не был тут лет двадцать и не ожидал…

– Нет, важно. – Она так резко повернулась и встала перед ним, что он наткнулся на нее. И тут же отступил. – Ты знаешь обо мне все. Ты очищал машину от моей блевотины. Ты видел меня в самые худшие, самые унизительные моменты, но я почти ничего не знаю о тебе.

– Этим ты хочешь сказать, что это нечестно? – Его губы дрогнули, он почти усмехнулся. – Мне надо признаться в чем-то постыдном?

– Ну, да. Вроде того.

Он вздохнул.

– Ты знаешь обо мне больше, чем многие.

Она покачала головой.

– Ты не отвертишься.

– Не могу я просто блевануть на твои туфли? Тогда будем квиты.

– Продолжай, Рэндалл. – Она снова зашагала вперед уверенной походкой, хотя сама никакой уверенности не чувствовала.

Они подошли к пешеходному переходу и остановились. Джетт вздохнул.

– Здесь, в школе, я встретил одну девочку.

Нелла попыталась сохранить нейтральное выражение лица.

– Как ее звали?

– Эмили.

– Скучное имя.

– Это мой рассказ или твой?

– Извини.

– Это была, что называется, классическая подростковая любовь с первого взгляда. – Он сказал это с горечью. – Мы всегда будем вместе. Никто так не любил, как любим мы.

– Ну да. – Нелла кивнула, чувствуя себя восьмидесятилетней старухой.

– В общем, длилась эта вечная любовь четыре месяца.

– Практически целая жизнь, когда тебе шестнадцать.

– Для меня это и была жизнь. – Джетт ткнул локтем в кнопку на следующем пешеходном переходе. – Дольше этого срока я ни в одном доме и ни в одной школе не задерживался. Она жила через несколько домов от того, где жил я, так что мы виделись каждый день. Я вылезал ночью через окно, чтобы встретиться с ней, прямо как в кино. Пригласил ее пойти со мной на школьный бал.

– И она согласилась, да? – У Неллы сжалось сердце при мысли, что Эмили могла отказать Джетту.

Он кивнул.

– Мой приемный отец, Найджел, помог мне устроиться на работу мойщиком посуды в местный китайский ресторан, в квартале отсюда. Я работал каждую ночь и каждые выходные, чтобы заплатить за смокинг. – Он потянул воротничок рубашки, как будто ему не хватало воздуха. – Это была приличная государственная школа в нормальном районе, так что ребята выкладывались по полной. Считалось само собой разумеющимся, что парень купит корсаж, оплатит лимузин и все такое.

– Ты накопил достаточно?

– Да. Заказал самый дорогой лимузин, какой смог найти, и приемная мать отвела меня в цветочный магазин своей подруги за корсажем – я понятия не имел, что это такое и что я должен его купить, но, к счастью, она знала.

У Неллы было такое чувство, словно она оказалась на американских горках без ремней безопасности.

– Наступает вечер, я в лимузине подъезжаю к ее дому. – Джетт провел ладонью по волосам. – На мне смокинг, в руках корсаж в пластиковой коробке. И меня просто трясет от волнения.

Нелла сглотнула, не отрывая глаз от его лица, выискивая признаки надвигающейся бури, момент, когда все должно было пойти наперекосяк.

– Стучу в дверь. Никто не отвечает. Звоню в дверной звонок миллион, наверно, раз. Телефона у меня не было, мы в основном общались через мессенджер на компьютере. В конце концов дверь открывает такой здоровенный коренастый тип, отец Эмили, как я понимаю. Говорю: «Добрый вечер, сэр, меня зовут Джетт, я за Эмили». Он смотрит на меня вот так. – Джетт повернулся к Нелле, нахмурив брови и подбоченясь. – А потом говорит: «Какого еще черта!» и захлопывает дверь прямо у меня перед носом.

– Джетт… – На большее у нее не хватило сил. Она потянулась к нему, но он продолжил идти, и пальцы схватили лишь прохладную вечернюю пустоту.

– Водитель лимузина отвез меня домой и даже денег за дорогу не взял. Найджел с ним поговорил и как-то притих, а потом велел мне садиться в машину. Ну вот, приезжаем мы к дому Эмили, он говорит, чтобы я подождал, а сам идет туда. Ее отец выходит, видит Найджела, меня в машине и снова пытается захлопнуть дверь, но Найджел не дает, и они начинают орать друг на друга. Я надеваю наушники, чтобы не слышать, но, должно быть, они там расшумелись, потому что подошла соседка. Я, как ее увидел, наушники снял и несколько слов отца Эмили услышал.

Сердце у Неллы екнуло где-то под грудиной.

– Все не запомнил, только последние слова – урод на государственной подачке.

Ее сердце остановилось, а воздух прекратил поступать в легкие.

– УГП, – прошептала она, чувствуя, как кровь приливает к ушам. Не думая, не спрашивая, она потянулась к его левой руке. Там, на бицепсе, были вытатуированы эти три буквы. – Ты зачем пометил себя словами этого ублюдка?

Джетт сглотнул.

– Не хотел забывать.

– Так нельзя…

– Они только придают мне сил. – Джетт накрыл ее ладонь своей, и она уже ожидала, что вот сейчас он сожмет пальцы, но он лишь мягко отвел ее руку. – Они напоминают мне о смирении.

– Смирении? У тебя на коже навсегда вытатуирован лозунг неонациста, чтобы напоминать… о чем? Не высовываться? Знать свое место?

Джетт покачал головой. Взгляд его снова говорил: бедная, наивная Рапунцель.

– Он не был неонацистом – он пытался защитить свою дочь.

– От чего?

– От неизвестности. Найджел и Венди за свою жизнь приютили много детей. Не у всех был большой опыт общения с такими, как мы. Ребята до меня подожгли деревья в парке. Еще раньше, до них, кто-то избил ребенка на углу и украл его велосипед. Для отца Эмили я мог быть таким же.

– Ты его защищаешь?

– Нет, я только говорю, что ситуация не такая простая. И я набил себе его слова не потому, что хочу помнить: я хуже всех. Я сделал это, чтобы помнить: я не хочу возвращаться туда, не хочу чувствовать то, что почувствовал тогда.

– А что это было за чувство? Каким ты себя чувствовал? Счастливым? Влюбленным?

– Слепым. И наивным.

Они подошли к «Лью и Локридж». Нелла уже почти забыла, как и почему они оказались на этой улице, после того как Джетт приоткрыл окно в свое прошлое.

– Ты видел Эмили потом?

– Видел ее однажды на автобусной остановке. – Он провел ладонью по лицу. – Она помахала, словно хотела, чтобы я подошел, но я был за рулем – получил ученические права неделей раньше, и Найджел учил меня водить. Больше я с ней не разговаривал – усвоил урок.

К черту твой урок, едва не вырвалось у нее. Прикуси язык, Рапунцель.

– Она струсила.

Джетт покачал головой.

– Ты не понимаешь.

– Чего я не понимаю, так это того, как она упустила тебя из-за своего папаши-придурка. Чего я не понимаю, так это того, как ты можешь думать, что все видят тебя таким, каким видит он.

– По большей части так оно и есть, – сказал он, печально улыбаясь. – Таким люди и видят меня, как только смотрят на мое лицо и слышат, где я родился и вырос.

Нелла покачала головой.

– Я вижу тебя другим.

Разгадать выражение его лица она не могла. И пока они стояли, глаза его становились все темнее. Из окон юридической фирмы доносились звон бокалов и пьяный смех.

Наконец он улыбнулся.

– Ты говоришь, как Найджел.

– Держу пари, я и выгляжу в точности, как он. – Ее порадовало, что он улыбнулся, но что-то внутри нее разбилось. Он разговаривал с ней так, словно она была милой младшей сестренкой, которая только что покрасила ногти. Словно она все еще не видела его настоящего и не могла понять, о чем говорят взрослые.

– Не совсем, – сказал он. – Спустя несколько дней после того бала, когда мы работали над одним из его старых автомобилей, он сказал, что все можно починить, но не каждый способен понять как.

– Думаешь, он имел в виду тебя? – спросила Нелла. Вот-вот кто-то мог увидеть их и затащить в зал. Она уже пожалела, что они не остановились немного раньше.

– Не знаю. Но я часто думаю об этих словах.

А часто ли ты думаешь о моих словах?

– Что случилось с Найджелом?

Джетт вздохнул; его лицо отсвечивало золотом в льющемся из окна свете.

– Один из ребят украл украшения нашей приемной матери и сдал их в ломбард во Фримантле. Взрослые дети Венди и Найджела заставили их избавиться от нас.

– Мне жаль, Джетт.

– Не стоит. – Он поправил бабочку, и от этого жеста после истории о том, как он купил свой первый смокинг, в горле Неллы встал болезненный ком.

– Мне было почти восемнадцать. Найджел сказал, что я могу вернуться, когда получу права и накоплю достаточно на одну из его машин. Он сказал, что не отдаст ее мне просто так, ведь считал: мужчина должен заработать на желаемое сам, но пообещал сделать мне хорошую скидку.

– И ты? – Она заметила тень идущего к ним юриста. – Ты вернулся?

– Нет. – Джет посмотрел на темно-красный кирпич здания, считающегося историческим наследием. – Я так и не вернулся.