Джен в ужасе смотрела на Льюиса. В их тюрьме воцарилась тишина. Никто не хотел произносить вслух то, о чем они все подумали, задавать вопросы, ответы на которые они не хотели слышать.

Но в конце концов Джен пришлось это сделать, выбрав, казалось, единственный безопасный вопрос в данной ситуации – тот, на который они с Биллом уже ответили.

– Что случилось, Льюис?

Глаза Льюиса злобно сверкнули, когда он поднял их.

– Действительно так хочешь знать?

Она кивнула.

Льюис поерзал на своем стуле, а потом, уставившись в пол, произнес:

– Случилось то, что мой отец – больной ублюдок. Единственное, что мы видели от него – я, мама и мой младший брат, – это побои. Каждый день.

Он замолчал, и пауза затянулась.

Льюис вытер нос, не отрывая взгляда от того места на полу, куда он уставился.

– Я никогда никому не рассказывал это дерьмо. Об этом знают только ма и мой брат. – Он на мгновение поднял глаза, избегая встречаться с кем-нибудь взглядом, и оглядел стены комнаты и камеру под потолком.

Увидев его боль, то, что так сильно ранило его, Джен ощутила, как смягчается к нему. Собственный отец. Тот, с кем он должен был чувствовать себя в безопасности, с кем он должен был быть в безопасности. Она сразу же подумала о Дейзи, сидящей в машине рядом с ней, когда она врезалась в бордюр, и об опасности, которой она сама подвергала ее каждый день, когда пила. Во всех сферах. Она взглянула на Льюиса и представила на его месте Дейзи, рассказывающую свои собственные истории, когда она станет взрослой. Внутри Джен все сжалось от стыда, но она повторила свой вопрос:

– Что случилось?

У нее не получалось притвориться, что она испытывает сочувствие к желаниям Льюиса, но тем не менее она понимала, что причиной им могли быть неудачные наследственность и воспитание.

Льюис снова поменял позу, ощущая дискомфорт от этих воспоминаний.

– Мой отец держал голубей. В сарае за нашим садом. И водил меня туда. Каждый день. Он притворялся, что мы просто проводим время вместе, но на самом деле это был лишь предлог, чтобы указать мне на мои ошибки – на то, что я не соответствую образу правильного сына в его голове.

Льюис сглотнул, и в тишине этот звук прозвучал слишком громко.

– Он постоянно метелил меня. Прижимал мое лицо к расколотым деревянным доскам и бил. А на досках был птичий помет, перья… – Нос Льюиса скривился, словно он и теперь ощущал этот запах. – Он держал мою голову в этом дерьме, а я, вдыхая, старался не открывать рот, чтобы в него ничего не попало. Кончики перьев прокалывали мне кожу, из-за чего мое лицо кровоточило…

Глаза Джен заволокло слезами.

– А твоя мать? Разве она…

– Да все она знала, – выплюнул Льюис. – Не могла не знать. Но была слишком напугана и, наверное, радовалась, что он избивает меня, а не ее или ее любимого сыночка.

Льюис пощипал нос, словно пытаясь избавиться от зловония, а затем сложил руки на коленях.

– В том сарае не было окон, а мы проводили там часы. Когда я заболел, по-настоящему заболел – прям надолго, – я пожаловался ма. Сказал ей, что это из-за того, что я провожу там слишком много времени. Но отец сказал, что я трус и придумываю отговорки, чтобы не помогать с птицами. Потом за меня вступилась школьная учительница. Там заметили, что мне плохо.

Джен села и, удивляясь сама себе, протянула руку к Льюису, замерев, когда он отшатнулся от нее.

– Что это было, Льюис? Какая болезнь?

– Легочный фиброз. Самые заумные слова, которые я когда-либо слышал. Его спровоцировали птичий помет и перья. – Льюис улыбнулся, но без всякого тепла. – Это еще называют «легкими птицеводов». Короче, в итоге мне сделали пересадку.

Джен встала. Ответы. Она пила. Льюис курил. У Билла, возможно, все сводилось к тому, что он не ценил того, что ему дали. Никто из них не был достаточно благодарен за второй шанс. Ответы… Связь между ними… Оставалось только выяснить, насколько тесно они сами были связаны друг с другом.

Она вытерла лоб и начала ходить взад-вперед.

– Так вот в чем дело? Нам всем сделали трансплантацию в одно и то же время. И он это знает. Откуда, черт возьми, он это знает?

Ноготь, скребущий ее мозг, снова пришел в движение. Никому из них не пересадили один и тот же орган.

– Понятия не имею, – пробормотал Билл. – Но он знает, и каким-то образом ему удалось нас найти. – Он покачал головой. – Я не понимаю. Там же тонна бюрократии. Все конфиденциально. Даже семья донора не знает, кому отдают органы, не говоря уже о нас. И это сделано не просто так.

Джен развернулась и двинулась в обратную сторону.

– Да, получается, ему удалось обойти систему. И он каким-то образом узнал, что нам всем был дан второй шанс. – Внезапно у Джен свело живот. – Он злится, думает, что мы им не воспользовались. Что мы жили не так, как должны были, как могли бы жить. – К ее горлу подступила желчь. – Особенно я. Я получила новую печень, но все же продолжаю пить.

Ненависть к себе поднялась в Джен сильнее, чем когда-либо.

Льюис фыркнул:

– А в чем же моя гребаная вина? Что я курю? Мне сделали пересадку, когда я был еще совсем ребенком и потому, что мой отец был жестоким, больным ублюдком. Так скажите мне, что, черт возьми, я сделал, чтобы его разозлить?

Джен подняла голову к пульсирующему красному огоньку.

– Что нам нужно выяснить, так это откуда он знает, что нам всем сделали операции примерно в одно и то же время.

Она продолжила ходить по комнате; голова уже болела от размышлений.

– Может быть, он кто-то, кто причастен к нашему лечению? До операции или в послеоперационный период. Тогда это имело бы смысл. Больше, чем то, что кто-то может получить доступ к конфиденциальной информации.

Льюис рассмеялся:

– Ага, само собой, он ухаживал за нами в больнице. Он ведь такой благодетельный.

Джен резко обернулась к нему, удивленная тем, как быстро вернулась ее неприязнь.

– Ладно, расскажи свои предположения.

Но вместо Льюиса ответил Дэнни, заставив всех остальных притихнуть.

– Я не знаю, как он это сделал, но я точно знаю, почему мы здесь.

Он сидел, прислонившись к стене, и они дружно повернулись к нему.

– Видите ли, я знаю, кто он. – Дэнни прикрыл глаза и указал на свою грудь. – Потому что я знаю, чье это сердце.

Голос Джен дрогнул, когда она заговорила, осознав, о чем именно толкует Дэнни.

– Никому из нас не пересадили одинаковый орган. – Она перешла на шепот. – Они все разные. Значит, они от одного донора. Кого-то, кого он знал.

Дэнни посмотрел на Джен:

– Бинго.

Он повернулся к Льюису:

– Ты спросил, какое ты, черт возьми, имеешь отношение ко всему этому? – На губах Дэнни появилась горькая улыбка. – Эта пересадка легкого, которую тебе сделали, – ты живешь и дышишь, в то время как его дочери больше нет, легкими, которыми когда-то дышала она.