За некоторое время до…

Бип… Бип… Бип… Бип…

Машина у ее постели пищала, не переставая.

Удар сердца… Еще один… Еще…

Да, ее дыхание поддерживало электричество, но по крайней мере она еще дышала.

– Но ведь это аппараты дышат за нее.

Мне было на это совершенно наплевать, потому что это никак не меняло того факта, что она все еще была здесь. В этом была какая-то надежда. Специалисты могли ошибаться, когда говорили, что больше ничего нельзя сделать.

Ты была рядом со мной; мы оба сидели прямо в неудобных креслах с деревянными подлокотниками, не рассчитанных на длительное пребывание в них. Но это не имело значения. Другие кресла, другая комната – это ничего бы не изменило.

Наша дочь, наша Хоуп, вот-вот должна была умереть у нас на глазах, и мы, ее родители, сидели друг подле друга, словно запечатленные на каком-то больном домашнем видео, наблюдая за происходящим.

Друг подле друга, но не вместе.

Мы уже давно не были вместе по-настоящему.

Не разговаривали, не касались друг друга.

Не изобрели еще то кресло, которое принесло бы облегчение в подобной ситуации.

Ведь у нее был пульс – был! Я чувствовал его. Слабый, но поднимающий кожу под моими пальцами. Говорящий мне, что она все еще была здесь – живая. Безмолвно кричащий мне: «Не смей отпускать меня, папочка».

Она дышала. Вместе со мной. Я видел это – ее грудь поднималась и опускалась, когда я вдувал воздух в ее легкие. Когда, мигая сине-белыми огнями, машина «скорой помощи» на предельной скорости влетела через узкий, обнесенный каменными колоннами вход в Уэстберн-парк; ее колеса разрывали мокрую траву, а сирена вопила во всю мощь, пока они пересекали поле, чтобы добраться до нас.

Я дышал ради нее, вместе с ней, мы были единым целым – кожа к коже, соприкасаясь через тонкую завесу между жизнью и смертью.

Ты моя.

А я твой.

Ты весь мой, папочка.

Я весь твой, детка.

Я повторял это про себя снова и снова. Всю дорогу, до тех пор, пока ей не вставили трубку, а затем, по-видимому, перенесли ее через поле в машину «скорой помощи». Я следовал за ними, удивляясь, кто или что приводит в движение мои конечности, и изо всех сил старался не упустить ее из виду.

Втиснулся в салон за врачами, отказываясь слушать что бы то ни было, пока они неохотно запихивали Бруно в переднюю часть машины, и держал ее ручку, раз за разом повторяя, что все будет хорошо. Я держал ее.

Ты моя, а я твой.

Я бы ни за что не допустил, чтобы с ней случилось что-то плохое. Никто и не собирался отпускать ее.

Мгновения казались вечностью, пока «скорая помощь» стремительно неслась мимо светофоров, и мне чудилось, что прошли уже часы, а не минуты, ведь отделение неотложной помощи было буквально в двух кварталах от парка. И вот мы прибыли: мою руку силой отняли от ее, чтобы вытащить Хоуп из машины «скорой помощи», а я остался позади, когда мою девочку поспешно унесли на носилках через двойные двери, грохоча ими по асфальту. Когда мне сказали подождать в приемной, я кричал внутри себя; быть может, наблюдая, как за врачами захлопываются двери, забирая у меня мою Хоуп, мою надежду, я кричал и снаружи, я не знаю.

Я понятия не имею, как долго просидел в той приемной. Как много времени потребовалось окружающему миру, чтобы я снова начал осознавать его. Это было уже сильно после того, как администратор сказала мне, что пса нужно увести. Через некоторое время она предложила взять его к себе, если за ним больше некому приглядеть, кроме меня. Она заверила меня, что Бруно прекрасно проведет ночь с ее собаками, пока я жду новостей. Мы могли бы обменяться номерами телефонов, чтобы не потеряться. Ее доброта почти сломила меня, а потом я понял, что именно она говорила. «Если за ним больше некому приглядеть». Но у меня была ты, Бет. В той же самой больнице, на смене, и даже не подозревающая, что мы здесь.

Ни один отец и ни один муж никогда не должен делать такой звонок, не должен произносить подобные слова. Никогда не должен слышать молчание своей жены, а затем ее вой, как у раненого зверя.

Не должен видеть, как его жена бежит в отделение неотложной помощи. Не узнавать женщину, которую он любит, из-за боли, запечатленной на ее лице, из-за агонии, сковывающей ее тело. Когда я бросился подхватить тебя, прежде чем ты рухнула на пол, ни ты, ни я не имели ни малейшего представления, что это будет последний раз, когда я тебя обнимаю.

В конце концов мы оба уселись на жесткие пластиковые стулья, сгорбившись, держа в руках чашки с давно остывшим кофе и мечтая, чтобы черные стрелки на белых пластиковых часах над стойкой администратора сдвинулись с места, чтобы эти двойные двери распахнулись и принесли нам известия о нашей дочери. И в то же время желая остановить эти часы, повернуть их вспять. Наконец двери перед нами открылись, и суровый врач в мятом белом халате провел нас в тихий кабинет в стороне. Я молился, чтобы его лицо смягчилось, ждал, когда он улыбнется и скажет, что все это ужасная ошибка. Что с моей дочерью все в порядке.

Но она была далеко не в порядке. Все было настолько плохо, насколько это вообще было возможно, и все же она все еще была здесь, со мной. По его словам, длительное отсутствие кислорода спровоцировало смерть мозга.

Я отрицательно замотал головой. Она тряслась все быстрее и быстрее, пока я доказывал ему, что она дышала. Я дышал за нее. Она находилась без кислорода совсем чуть-чуть.

Навязчивый голосок в моей голове шептал, что она была лишена кислорода, пока лежала лицом вниз в том ручье, пока я бежал к ней. А еще, что я оценил безопасность Бруно выше ее. Хотя уже тогда знал, что если с Хоуп что-то случится… Если она… То я больше никогда не смогу смотреть на эту собаку.

А потом врач сказал, что, возможно, у нас есть проблеск надежды. Что в ближайшие дни они проведут анализы, чтобы выявить какую-нибудь мозговую активность.

Те дни были проведены в надежде и молитвах; мы с тобой отдалились еще больше, хотя, казалось бы, нам, наоборот, следовало цепляться друг за друга изо всех сил. Когда же мы снова оказались в этом кабинете, мы испытали ужасное чувство опустошения. На этот раз нас спросили о возможности отключения аппаратов, поддерживающих ее жизнь. Спросили, готовы ли мы согласиться на убийство нашей дочери.

Я ожидал, что ты будешь так же непреклонна в ответе, как и я. Скажешь, что это не произойдет ни при каких обстоятельствах. Какой же шок я испытал, когда ты молча кивнула, и по твоему лицу потекли слезы. Ты даже не взглянула в мою сторону. Не спросила, согласен ли я.

– Так будет лучше, – всхлипнула ты, когда мы остались одни. – Они больше ничего не могут сделать. – Ты захрипела. – Она ушла.

Ты больше не смотрела на меня. И тогда я тоже ушел. Дверь того тихого кабинета захлопнулась с глухим стуком, отозвавшимся эхом по всему коридору. Мне следовало остаться. С тобой. Но я не доверял себе из-за бурлящей внутри ярости. Из-за горя. Из-за отчаяния. От невозможности остановить происходящее меня охватила безнадежность; я не мог ничего исправить. Я нарушил обещание, что не допущу, чтобы с ней случилось что-то плохое. И теперь я должен был ее отпустить.

Однако ничто не могло подготовить меня к тому, что ты сделала дальше. Ты приняла решение, заранее ожидая, что я с ним соглашусь. Ты внушила мне, что слушаешь мои доводы, мои мольбы и просьбы; заставила поверить, что ты можешь передумать.

В конце концов, сломленный горем, я был вынужден согласиться с тобой, полагая, что это может хоть немного облегчить мою вину. Что это был единственный способ, которым мы могли вернуться друг к другу.

Если я это сделаю. Соглашусь. С тем единственным, что шло вразрез со всем моим существом. Но чего бы я только не отдал, чтобы помочь тебе, моей супруге, в твоем горе.

По крайней мере, так мне казалось; я был настолько поглощен тем, что происходило со мной, что это делало меня абсолютно слепым ко всему остальному. К тебе и твоей собственной вине за это решение. К тому, насколько сильно оно могло сказаться на тебе.

В тот день, когда мы сидели рядом в том кабинете, никто из нас и предположить не мог, что через несколько дней твою маленькую красную машину обнаружат на скалах Коув-Бэй. Водительская дверь будет все еще открыта, твой мобильный и все остальные твои вещи останутся внутри машины – все, кроме маленькой цветной фотографии, которую ты хранила за солнцезащитным козырьком. Фотографии нас троих, сияющих улыбками перед камерой, запечатленной в более счастливые времена. Там мы все вместе.

Моя боль, невыносимая агония после потери тебя, будет смягчена по крайней мере мыслью о том, что ты держала эту фотографию в руке, что она каким-то образом утешила тебя в самом конце. Что мы были рядом с тобой, когда ты прыгнула в ледяные глубины Северного моря.

Но, как я уже сказал, когда мы сидели там и ждали, когда умрет наша дочь, я не мог знать ничего из этого.

В том кабинете с нами было еще шесть человек. Я был удивлен, даже находясь в оцепенении, обнаружив, что на самом деле все происходит не так, как показывают в слезливых драмах по телевизору. Они не имеют права просто отключить аппарат искусственной вентиляции легких, который снабжает кислородом того, кто лежит рядом на больничной койке.

Нашу дочь. Хоуп.

Это не просто вынуть вилку из розетки и сделать один щелчок выключателем, прежде чем белая линия на мониторе разгладится и раздастся монотонное гудение, оповещающее мир о том, что этого человека больше нет. Нет, вначале они извлекли все трубки и канюли из ее тела. Затягивая процесс и нашу боль, пока мы наблюдали, стоя рядом.

Я смотрел, как тело нашей дочери медленно угасает. Каждый из нас держал ее за руку по обе стороны этих накрахмаленных больничных простыней, окутывающих ее крошечное тельце. Она уже была одета как ангел – во все белое.

И мы не спускали с нее глаз, наблюдая, как ее тело медленно погружается в сон.

Ожидая, когда ее накачанное лекарствами сердце остановится само по себе.

Ее сердце. Один из нескольких органов, которые, как ты мне сказала, можно будет извлечь из тела нашей дочери. Ты хотела отдать их чужим людям.

Ты.

И я, превратившийся в воющее животное, когда мне сказали, что ее больше нет.

Я и понятия не имел, что вот-вот потеряю и тебя тоже.