За некоторое время до…

Если бы я не выпустил собачий поводок из рук, моя дочь сейчас была бы жива.

Вот и все. Теперь ты знаешь.

Мою жизнь можно описать одним предложением, звучащим как какой-то дерьмовый пример, который может использовать средний учитель литературы, скорее всего, в душе являющийся несостоявшимся писателем, чтобы разжечь интерес учеников к произведению.

Такова моя маленькая история. Начало и ее конец.

А середина? Это та часть, которую я проживаю после. Жизнь, которую я веду сейчас. Своего рода повседневное существование. Без каких-либо событий. Статика. Как и жизнь, которую я вел до вашего появления.

Но все, что наблюдателю действительно нужно знать – настоящий вывод из конкретно этой истории, – это то, что я злодей. Я был виноват во всем.

Я часто задаюсь вопросом, что случилось бы, если бы мы просто остались дома и закончили рисунок, который начала Хоуп. Прямо как все те «если», когда умерла моя мать.

В случае с Хоуп все сводилось к нарисованной яркими цветными карандашами картинке нас. Тебя, Бет, женщины, которая спасла меня, – наши тонкие пальцы на листке соприкасались перед прямоугольным домом со скошенными углами, – и нашей собаки, чья нарисованная кружком голова зависла в воздухе между нашими ногами-палочками. Хоуп спустила свои маленькие пухлые ножки со стула у барной стойки, оставив тело Бруно под этим кругом еще не нарисованным, и мы вытащили его настоящее тело пописать.

Хоуп выскочила с заднего сиденья машины в Уэстберн-парке, взволнованная не меньше Бруно. Щенок колли натягивал поводок, пытаясь не отстать от белых кроссовок Хоуп на липучках, пока она бежала впереди нас, абсолютно игнорируя детскую площадку и скейтпарк; она спешила по траве дальше, направляясь прямо к двум прудам и водам Гилкомстон-Берн за ними, протекающим через южную часть парка.

Узкий ручей извивался под маленьким металлическим пешеходным мостиком, а чуть дальше мостик был сложен уже из камня. Хоуп любила стоять на обоих, бросать с них камешки и хихикать, наблюдая, как они разбиваются о поверхность воды с плеском.

Опавшие на ветру красные, оранжевые и желтые листья хрустели под ее крошечными ножками, а маленькие радуги, вышитые на внешней стороне ее белых кроссовок, расплывались от скорости, с которой она мчалась вперед. Я, как тогда это часто бывало, был переполнен эмоциями от того, что кто-то – а точнее, она – настолько невинный принадлежал мне и что она любила меня так же сильно, как и я любил ее. Что у меня была семья. Да у меня была даже чертова собака.

Уэстберн-парк стал нашим местом, когда ты работала в дневную смену, особенно после того, как мы полностью привили Бруно, и его стало можно выгуливать в общественных местах.

Вот кроссовки Хоуп застучали по каменному мосту, на удивление громко для таких маленьких ножек, а затем раздался топот когтистых лап Бруно. Пес опустил нос и бешено вилял хвостом, уже принюхиваясь к запахам тех, кто был здесь до него, когда Хоуп сбежала на пологий берег ручья с другой стороны, бросая подобранную по пути палку. Ее белые кроссовки уже заляпались грязью, и ты обязательно устроила бы истерику.

– Осторожно, листья по краям скользкие…

Но я не смог закончить фразу, ведь Бруно потащил меня прочь от моста, на поросшее травой соседнее поле. Моя рука резко дернулась перед телом, причинив боль и заставив меня податься вперед, и я, как всегда, удивился силе этого щенка. Я попытался удержаться, но не смог, и поводок выскользнул из моих пальцев, поскольку Бруно, воспользовавшись моим неустойчивым положением, вырвался и помчался через лужайку к нескончаемому потоку машин на Вестберн-роуд, волоча ремешок за собой.

– Бруно! К ноге!

Я бежал, прекрасно понимая, что красный свет светофора скоро переключится, а машины всегда движутся в том или ином направлении.

– Бруно!

Женщина, бежавшая трусцой по тропинке на окраине поля, заметила, как я отчаянно машу ей рукой, даже несмотря на то, что она была в наушниках. И, конечно же, она помогла перехватить Бруно, сначала наступив на поводок и заставив его остановиться, а затем присела, чтобы взять поводок как полагается.

– Глупый пес, – рассмеялся я, добежав до женщины и забирая у нее собаку.

Я поблагодарил ее несколько раз, и тут до меня внезапно дошло, что я оставил Хоуп у воды. Я оглянулся, но ее уже не было видно. Подумав, что, возможно, она присела на корточки на мосту, чтобы собрать еще камешков, я крикнул ей, надеясь, что она услышит меня сквозь шум ветра:

– Хоуп, я поймал его! Я сейчас!

И я бросился обратно, позабыв о женщине.

– Хоуп? – снова крикнул я, и что-то холодное поползло вверх по моей шее, одновременно с этим поднимаясь из моего живота, обволакивая мое сердце.

Может, она не расслышала меня? Или я не услышал ее ответ?

Я ускорился, и собака обогнала меня, только когда мы приблизились к пруду. Там мои ноги примерзли к месту, а сердце заколотилось так быстро, как двигались мои стопы за миг до этого. Я и не понял, что снова отпустил поводок, пока Бруно с плеском не вошел в воду рядом с ней.

Покачивающейся на поверхности.

Плавающей. Да, она плавала.

Моему мозгу потребовалось мгновение, чтобы осознать происходящее. Ее руки были раскинуты в стороны, ноги вытянуты. Над водой виднелись только пятки кроссовок, а маленькие вышитые радуги были полностью утоплены. Ни одна из ее конечностей не двигалась.

Нет, она не плавала. В глубине души я понимал, что она еще даже не училась плавать.

Я бросился по ближайшему деревянному помосту, перекинутому через пруд, прыгнул в воду и поспешил к ней, снова и снова выкрикивая ее имя.

Перевернул ее лицом вверх и пришел в ужас от того, что увидел. Я вытащил ее из воды, уложил на спину на каменистый берег, зажал ей носик и приподнял подбородок. Я дул ей в рот, забыв, как именно нужно делать искусственное дыхание, сколько требовалось вдохов, нужно ли давить на ее грудь. Собака между нами металась взад-вперед, а я делал все подряд, переключаясь то на рот, то на ее грудную клетку в отчаянной попытке заставить ее дышать.

Я не знаю, как долго это длилось. Игнорируя усталость в руках и боль в груди, я закричал пробегавшей мимо женщине, чтобы она звонила в «скорую», – она уже бежала к нам, прижимая телефон к уху, еще до того, как добралась до берега.

Королевская больница Абердина находилась буквально через дорогу, от моих глаз ее скрывали только здания. Я бы добрался до приемного отделения за десять минут, если бы не пытался сохранить жизнь Хоуп.

Поэтому мне пришлось ждать «скорую» там. Тяжело дыша от отчаяния. Дыша за нас обоих, пока я не услышал вой сирены. Я знаю только, что Хоуп была жива, когда мы ворвались в двери приемного отделения, но к ночи ее жизнь поддерживали уже лишь аппараты.