Лизавета рожала в тюремном лазарете, на голых досках, под насмешки акушерки-уголовницы. Из-за постоянных переживаний, скудного пайка и тяжелой, выматывающей работы Лизавета родила ребенка раньше срока. Девочка появилась на свет синюшной, с обвитой на шее пуповиной, крошечной, с тоненькими, как у паука, ручками-ножками, но – живой. Через прозрачную тоненькую кожицу просвечивали жилки.

– Не жилец у тебя девка, – буркнула акушерка, с холодной брезгливостью разглядывая ребенка. – Я таких много перевидала. Условия ей нужны, а тут их где возьмешь?

Лизавета, обессилевшая после мучительных схваток, продолжавшихся почти сутки, впилась пальцами в рукав грязного халата акушерки.

– Выживет! Дай посмотреть!

Девочка кривила маленькое личико и грудь брать не торопилась – не хватало сил. Лизавета закутала ребенка в собственную ночную рубашку и прижала к себе.

– Скажи лейтенанту, что дочь у него родилась! – хриплым голосом попросила она, закрывая глаза. – Скажи, похожа на него очень.

– Ох-ма, грехи мои тяжкие, – выдохнула акушерка, забирая ребенка и заворачивая тихо попискивающий сверток в теплое шерстяное одеяло. – Новая рублевая у твоего лейтенанта. А дочкам и сыновьям местным счет, поди, за десяток перевалил…

Едва оправившись после родов и подвязав под кровоточившую еще рану платок, Лизавета с дочерью на руках отправилась искать Малинина. Тот при виде ее сморщился, как от зубной боли.

– Что тебе нужно? – процедил он, выпуская в потолок колечки дыма.

– Дочь твоя! Оля Малинина! Признаешь? – Лизавета ловко сунула ему под нос кулек с младенцем – точно так же, как молодая Катерина – Семену, отцу Лизки. – Точно твоя, смотри, как похожа!

– Ну и что с того? – Малинин поморщился, отодвигая от себя кулек. – Подарок мне решила сделать? Спасибо, не нужно. Я тебя, кажется, предупреждал, что это будет полностью твоей ответственностью. Этого хотела ты, а не я. Сюда больше не ходи, это административный корпус.

Он закрыл дверь перед носом у Лизаветы. В комнате за дверью послышался томный женский голос, звук сдвигаемой мебели и его смех.

– Ненавижу, – прошептала Лизавета, глухо ударив кулаком по створке двери. – Ненавижу вас всех.

Несмотря на подлый поступок Малинина, дочку Лизавета полюбила. Как кошка, охранявшая котенка, она ходила каждый день в камеру-распределитель, куда поместили девочку, и зорко следила за тем, как за ней ухаживают. Уходом, конечно, назвать это было трудно – условия в распределителе были плохими, а женщины-надзирательницы менялись каждые несколько месяцев. Оля спала на серых тряпках, ела тюремную еду – жидкую и лишенную нужных калорий. Подрастая, она оставалась все такой же худенькой, прозрачной и пугала мать своим не по-детски серьезным, отрешенным взглядом. Лизавета приносила ей пуговицы в качестве игрушек, но ничто, казалось, не было способно заинтересовать Олю. Она часто капризничала и плакала, и тогда чаще всего надзирательницы ее наказывали – били по лицу и губам.

– Молчи, крысеныш, крысиное отродье, – приговаривали они. – Тебя тут никто не ждал, нечего орать. Ты здесь никто и звать тебя никак, поняла?

Лизавета решилась написать Алие, когда дочери исполнилось три года. Трудно, очень трудно было ей переступить через себя и свою гордость, но Лизавета все же нашла в себе силы сделать это. Когда она писала письмо, перед глазами стояло маленькое, сморщенное лицо дочери с огромным синяком под глазом.

«Алия, у меня родилась дочь, ее зовут Оля. Знаю, что причинила тебе много боли, но мне больше некого просить о помощи. Мать живет приживалкой у тети Лиды, своего дома у ней нет, да и болеет она часто. Юра отрекся от меня и возненавидел. Никого у меня больше, кроме тебя, и нет. Надеюсь на твое добросердечие и милость. Не оставь в беде, помоги. Моя дочь не виновата в том, что мать ее – дура. Отцу своему она не нужна. Ей плохо здесь, очень плохо. Ее обижают, бьют и недокармливают. В свои три года она даже не говорит, только мычит и плачет. Забери ее отсюда, заклинаю тебя. И прости. Прости, если сможешь. Лизавета».

Алия приехала через месяц. Столь долгое путешествие объяснялось не столько расстоянием – Алие пришлось ехать к Лизе через полстраны, сколько ссорой с Юрой. Он и знать ничего не хотел о том, чтобы Алия приютила девочку у себя.

«Из-за нее все беды наши, – писал Юра в письме к жене, – ничего бы этого не случилось, если бы Лизавета не связалась с фарцовщиками и не навлекла бы на нас проверку. Знать ее больше не желаю. И тебе запрещаю с ней встречаться. Одни неприятности она принесла нам. А сколько плохого про тебя говорила, забыла ты это уже?»

Нет, в памяти Алии все еще живы были те слова, которыми награждала ее прежде золовка. Но оставить в беде человека, попросившего о помощи, она не могла. Впервые ослушавшись мужа и не побоявшись его гнева, она привезла Олю в свою родную деревню. Тихая, напоминающая повадками дикого зверька девочка быстро освоилась в татарском селении.

Но вот говорить так и не научилась, как бы ни старалась Алия.

Хаят, пожалуй, единственная замечала, как состарилась за последнее время ее внучка. Уголки губ, прежде ежесекундно готовые расплыться в улыбке, сейчас скорбно глядели вниз, под глазами залегли черные тени. Всюду, где бы ни появилась Алия, не сводили с нее любопытных глаз односельчане. А за спиной шептались, шипели ядовитыми змеями.

Алия вышла в сад и с удовольствием вдохнула сладкий запах цветущих деревьев. Стоял душный май, над головой разливались трелями воробьи. У скворечника сидел черный остроклювый скворец и, склонив умную голову, не сводил глаз с Алии.

– Не бойся, не трону, – сказала она скворцу. – Мне бы только крапивы для супа набрать.

Яблони в этом году цвели буйным цветом по всей деревне. Над розовыми нежными лепестками жужжали пчелы, и в прозрачно-голубом воздухе отчетливо пахло приближающимся летом.

Алия подошла к парным яблоням, высаженным когда-то Абдулхаком и Гульюзем. Уже много лет после смерти Абдулхака яблони не цвели – будто помнили когда-то совершенное над ними вероломство. Так и стояли голыми среди нарядно одетых яблонь-невест. Но в этом году на одной из яблонь проклюнулись бело-розовые бутончики. Всего двенадцать штук – Алия пересчитывала их каждое утро, боясь, что они пропадут куда-то, исчезнут с лица земли.

Алия сняла с головы красный платок и обвязала им цветущую ветку. Вырастить дерево оказалось тяжелее, чем сломить его.