Юра вышел на свободу спустя пять лет и первым делом поехал к жене и детям. Скромный, работящий и приветливый, он быстро стал в деревне своим. И только Алия видела, как тяжело ему приходится здесь – будто легла между ними за эти пять лет какая-то бездонная пропасть.

– Что с тобой? – спросила она как-то, увидев, как он смотрит на Олю. Маленькую черноглазую Светлану Юра почти не спускал с рук – катал на широких натруженных плечах, учил кататься на велосипеде. Оля, по-прежнему молчавшая, наблюдала за ними со стороны. Ни разу не обратился Юра к племяннице по имени. Ни разу не позвал играть вместе с ними. Алия знала – он все еще не может простить Лизавету. Но было еще что-то, терзавшее его душу.

– Поедем на север, Алия? – сказал он, задумчиво пропуская волосы жены сквозь пальцы. – Не могу я здесь. Отвык от такой жизни. Работать хочу.

– А на кого я бабушку оставлю? – возразила Алия. – А моя работа – кто же вместо меня ее сделает? Давай попросим Анвара Нуриевича устроить тебя в колхоз? Заработаем денег, построим для Катерины Ивановны дом…

Юра мрачнел на глазах. Он не был человеком земли, как его жена. С самого детства привлекали его мощные краны, помогающие строить огромные здания. Ему нравилось смотреть, как постепенно, кирпичик за кирпичиком, поднимаются из-под земли высокие дома, больницы, заводы. Нравилось ощущать, что он приложил руку к такому большому делу, нравилось чувство причастности к чему-то полезному для людей.

В Алие же, напротив, вместо крови по венам словно текла земля. Именно земля подпитывала ее и заряжала энергией. От земли брала она все свои силы – и на то, чтобы лечить людей, и на то, чтобы бесконечно любить свою семью. И качали приветственно головами яблоньки в саду, встречая ее с работы: «Да, ты права, твое место здесь».

Теперь, с приездом мужа, для Алии все снова будто обрело краски и звуки. Как охапку полевых цветов, принес Юра с собой весну в души маленьких женщин этого дома. Даже Оля несмело улыбалась, глядя на то, как забавляется Юра с детьми. Да и сам дом как будто ожил, запел под руками умелого работника: очень споро Юра починил протекающую шиферную крышу, утеплил окна, разобрал и перестелил снова высокое крылечко. Но главное – он починил колодец, и теперь Алие не было нужды идти за водой на другой конец деревни.

В начале осени Юра уехал к матери в Николаевку. Решено было отстроить дом для Катерины Ивановны на старом участке. Предполагалось, что Лизавета, вернувшись из колонии, поедет с Олей к матери и останется с ней жить.

Но у Лизаветы, как водится, были свои планы.

Она вышла на свободу спустя два года после освобождения Юры. Тихая и безмолвная, не похожая на себя прежнюю, приехала она к Алие за дочерью.

– Что делать будешь? – спросила ее Алия, глядя, как исступленно обнимает Лизавета Олечку. Та испуганно кривила ротик и молча вырывалась, не признавая в этой уставшей и постаревшей женщине родную мать.

– Буду жить, – тихо ответила Лизавета. – Спасибо тебе за Олю. Если бы ты тогда не приехала… – голос ее сорвался, и она порывисто обняла Алию – Прости за все, ладно? Если сможешь.

– Давно простила, – Алия тоже смахнула с ресниц набежавшие слезы. – А знаешь, я ведь кое-что для тебя сумела сохранить. – С этими словами она убежала в дом и вынесла оттуда красивое круглое зеркало в дорогой серебряной раме. – Сказала тогда милиционеру, что это мне от бабушки досталось – я же знала, как оно для тебя дорого!

Лизавета молча гляделась в потемневшее стекло и качала головой. Ни серебряные зеркала, ни сокровища Али-Бабы, ни все деньги мира не смогли бы вернуть ей самого дорогого, что у нее было отнято. Где сейчас находится ее Никита, не знал никто.