Несмотря на слезные мольбы невестки, оставлять ее в покое Зульфия не собиралась. Не давала она проходу и председателю – подкарауливала его у дверей конторы и, хоть и не проклинала, как несчастную Эндже, но наседала так, что Анвар уже всерьез задумывался о переезде.

– Видишь, как получается, товарищ председатель, – начинала она неизменно жалобным голоском, сидевшим уже у Анвара в печенках. – Одна дурная корова все стадо портит. Взбаламутила ваша городская мою невестку, втемяшила ей в голову сказки – а наша дурочка и рада, и уши развесила! Это все она, валиевская любимица – ни в чем отказу не знала с детства, балованной росла! По рукам с юных лет ведь ходила, замуж уже с животом пошла, чтобы грех прикрыть!

– Не говорите о том, чего не знаете! – сердился Анвар, порываясь пройти мимо и не слушать. – Идите домой, мне работать нужно!

– Иии, от людей, милый мой, ничего не скрыть! – Зульфия продолжала гнуть свою линию. – Что уж ждать от той, которая отца погубила в угоду своим прихотям? То, что она срам об Ильдара, сына пастуха, чесала, вся деревня знает! Грешница, гореть в аду и ей, и детям ее до седьмого колена! Невестка у меня уж такая тихая и спокойная была, а как с ней повелась – будто шайтан в нее вселился! Да кто ей право дал распоряжаться чужими жизнями? Жили мои сын с невесткой – ну, ссорились, а с кем не бывает? Вот ты, товарищ председатель, разве с женой всегда дружно жил?

– Это к делу не имеет отношения, – хмурился Анвар. – Перестаньте сюда ходить! И Эндже третировать тоже перестаньте, она – не ваша собственность, и своей жизнью вправе распоряжаться сама!

– Сама, сама, все сама! Женщины теперь все больно самостоятельные стали! – ворчала Зульфия, пропуская Анвара в контору и шла за ним до самых дверей кабинета. – Раньше за такое поведение подол на голову накидывали и воспитывали, пока в разум не войдет. А сейчас все самостоятельные. Потому что от Бога отошли. Вот и ты, товарищ председатель, в Бога веришь ли?

– Нет.

– Оно и видно! – Зульфия останавливалась у стола, за которым сидела секретарь Галия – востроносая быстроглазая девица лет двадцати. – Нынче в Бога верить не модно. Захотелось людям разойтись – пожалуйста. Захотелось чужого сладкого кусочка попробовать – тоже пожалуйста. Нынче уж не то, что раньше – в наше время парень и поцеловать девушку не мог без никаха. А уж чтобы жениться на той, у которой муж законный есть – упаси Аллах, – о таком и не слыхивали тогда!

– Послушайте! – от возмущения у Анвара перехватывало дыхание, и он едва сдерживался, чтобы не нагрубить старухе. – У нас нет никаких отношений с Эндже. Ей с детьми негде жить, она живет у меня временно, я ведь уже вам говорил!

– Как это ей негде жить? Пусть возвращается домой!

– Если она не хочет возвращаться в ваш дом, я ничем не могу вам в этом помочь! – взрывался председатель, доведенный до крайности, и лишь присутствие Галии сдерживало его от дальнейших нелестных эпитетов. – Идите домой! И если вы еще раз посмеете сюда заявиться, я буду вынужден принять меры!

– В наше время возраст уважали! – бормотала Зульфия, переваливаясь с боку на бок и ковыляя к выходу. – Поэтому и не было беспорядков! Скажи Эндженисе, что я жду ее с детьми дома! Пусть берется за ум и возвращается! А тебе, председатель, в мечети надо грехи свои замаливать и милостыню раздавать бедным, чтобы Аллах твои злодеяния простил!

– Вот зловредная старуха! – в сердцах воскликнула Галия, когда Зульфия наконец ушла. – Не обращайте внимания на нее, Анвар Нуриевич! Думаете, ей Эндже жалко стало или детей? Как бы не так! Ей просто штаны свои выстирать лень самой! Вчера сама слышала, как Зульфия соседкам говорила: «Как хорошо было, когда Эндже здесь жила – и кушать всегда сварено было, и прибрано везде, и белье выстирано». Конечно, она же сама не…

– Галия! – резко оборвал заболтавшуюся секретаршу председатель. – Не будем об этом больше, ладно? Я устал.

– Анвар Нуриевич, я, наверное, и правда должна вернуться, – сказала вечером Эндже, дождавшись Анвара с работы.

Дети играли в веселую игру: привязав к веревке бумажку, водили ею перед носом у толстенького рыжего котенка, взятого председателем у Галии. Расшалившийся котенок весело бил лапками, пытаясь поймать злосчастную бумажку, неуклюже валился на спину, охотился из-за угла за детскими ножками, обутыми в вязаные шерстяные носки. Дети весело и звонко смеялись.

В жарко натопленной печи потрескивали дрова. Анвар привалился спиной к печке, ощущая, как разливается по телу долгожданное тепло.

– Никогда еще в этом доме не было так весело, – тихо сказал он, ни к кому не обращаясь, будто бы про себя.

– Неправильно все это, нехорошо, – продолжала Эндже, оправдываясь за шум, учиненный детьми. – Вам отдыхать после рабочего дня нужно, а тут такое… – и она беспомощно развела руками.

– Живи, живи сколько нужно! – до Анвара внезапно дошел смысл сказанного ею. – Да я… да мне смех этот – как музыка для ушей! Разве дети могут помешать? – добавил он и осекся – фраза, уже сказанная им когда-то, оживляла старые ненужные воспоминания. Нахмурившись, он отошел к окну, наполовину заметенному снегом.

– Ай, буран, буран, дома я сижу. Дома из окна на тебя гляжу, – процитировал он задумчиво стихи Тукая. Я ведь, Эндже, только рад, что вы здесь живете. Рад был бы, если бы остались насовсем.

– Насовсем?! – переспросила Эндже. В голосе ее Анвару отчего-то почудился ужас. Он закашлялся и взялся за телогрейку.

– Снегу-то намело, – ответил он невпопад. – Пойду почищу, а то утром не вылезти будет. Вы ужинайте пока.

Ни неба, ни земли не было видно в этом снежном буране, обрушившемся внезапно на маленькую деревушку. Грея руки о чашку с горячим чаем, Эндже украдкой выглянула в окно. В белой мгле, уже тонувшей в вечерних голубых сумерках, выделялась черная фигурка председателя. Он энергично взмахивал лопатой и громко, во всеуслышание, пел песню «Нипочем буран».

Когда он вернулся в дом, была уже глубокая ночь. Снег наконец прекратился, на расчищенном дворе высились огромные двухметровые сугробы и большая снежная горка – для ребят.

Тихо, стараясь не шуметь, Анвар вошел в горницу, но с удивлением обнаружил, что Эндже не спит. В длинной ночной рубашке сидела она на большом сундуке и расчесывала волосы. Это было ее спальное место – одну кровать занимали дети, а на другой спал сам Анвар Нуриевич. Поменяться с ним местами она категорически отказалась.

– А ты не спишь еще разве? – спросил он вполголоса. – Я там горку сделал для ребятишек – вот обрадуются завтра.

– Спасибо, – прошептала она. – А мы вам ужин оставили. Только он остыл давно, наверное.

– Это ничего, ничего, я не голоден совсем. Вот чаю только выпью и лягу. Ну, спокойной ночи, Эндже, – он повернулся, чтобы уйти, но вздрогнул, услышав свое имя.

– Что такое?

– Я согласна. Согласна остаться с вами насовсем.

Никах читали уже в конце зимы. Вокруг стола сидели женщины в платках и мужчины в тюбетейках, мулла читал молитву, быстро перебирая в руках костяные четки. Стоял ясный морозный день, на стене плясали солнечные зайчики, а над угощениями витал сладкий запах праздника. На свадьбе этой побывала вся деревня, кроме Зульфии. Невеста с женихом выглядели очень счастливыми, и добрые люди радовались за них всем сердцем. С тех самых пор, говорят, Анвару перестала мерещиться по ночам покойная Сания. Кто знает, может быть, душа ее, бродившая в пору сенокоса у реки, наконец тоже нашла успокоение?