Анвар Нуриевич теперь жил один. Танзиля, собрав вещи и кое-какую мебель, уехала в родную деревню, где пустовал родительский дом. Всегда веселый, председатель в последние месяцы ушел в себя. Приходящим на прием колхозникам теперь часто приходилось наблюдать, как Анвар Нуриевич сидит за столом, обхватив свою большую голову руками, и о чем-то думает.

– Совсем загрустили вы, Анвар Нуриевич, – сказала ему как-то Алия, забежав после работы в контору на пять минут. – И Танзиле, наверное, плохо без вас. Может быть, вы…

– Да при чем здесь Танзиля, – отмахнулся председатель. – Я, Алия, о другом думаю, все одна мысль мне покоя не дает.

– Что же это за мысль?

– Ребенка взять из детского дома хочу, – признался Анвар Нуриевич. – Их, сироток, по стране много ведь – хочется хоть одну душу счастливой сделать. А только вот не знаю – смогу ли? Ведь скажут там, в отделе: «Какой же из тебя, друг, папаша? Ты себя-то счастливым сделать не смог, куда уж там тебе ребенка доверить».

– Вы пока, Анвар Нуриевич, не торопитесь с решением, – ответила Алия задумчиво. – Кажется, я кое-что придумала. Я в пятницу к вам загляну с новостями, ладно?

– Придумала опять что-то там, неугомонная, – проворчал беззлобно Анвар Нуриевич, провожая глазами тоненькую фигурку в пуховом платочке. – Будь счастлива. А мне теперь что пятница, что понедельник – все одно. Хоть в петлю лезь.

Что придумала Алия, стало известно всей деревне уже в субботу. Днем ранее Анвар забрал из больницы Эндже и привез к себе домой вместе с ребятишками.

– Бесстыдница! Черная душа! Шайтаново отродье! – бесновалась Зульфия, стоя перед домом Анвара. – Мужа своего, Богом данного, за решетку засадила, а сама к председателю переехала! Конечно, председатель – это вам не тракторист! У, змея! Не знала я твою душу тогда, когда сватов к тебе засылали, не знала!

– Уходи, Зульфия! – пробовали увещевать разгневанную старуху соседки. – Не позорь внуков своих – им еще здесь жить. Да и о невестке подумай – как бы руки на себя не наложила от стыда. Каково будет ребятишкам без матери?

– А мне каково остаться на старости лет одной? – жаловалась Зульфия, разевая скорбно рот. Сына мне кто вернет?! Испокон веков люди говорят: и та, что мужчину мужчиной делает, – жена, и та, кто губит мужчину, – жена! За что она так со мной, со всеми нами поступила?! Я ведь к ней как к дочери относилась, на каждый праздник подарки дарила! Неблагодарная!

– Пойдем, Зульфия, домой тебя проводим! – Женщины подхватывали старуху под руки и уводили, оглядываясь на дом Анвара. Там за окном колыхалась белая чисто выстиранная занавеска.

Эндже переехала сюда сразу после выписки из больницы. На все уговоры Алии вернуться к ней в дом она ответила категорическим отказом.

– Когда душа помещается, и голове не тесно, – сказала она задумчиво. – Нет, подруга, ты меня не уговаривай. Много ты мне хорошего сделала – смогу ли отплатить тем же, не знаю. А только надо мне дальше самой свою жизнь строить. Скорее всего, вернусь к родителям в Зилаир. Мать писала как-то, что доярки им нужны.

Алия молчала, закусив губу. В глубине души она понимала, что сейчас чувствует Эндже. Возвращаться в дом родителей с детьми, чтобы стать обузой и лишним ртом для стариков, считалось позором.

– А знаешь, моя бабушка – мамина мама – вышла замуж без любви, – начала она издалека. – Она была старшей из семи сестер, надо было быть примером для них и помогать отцу. Поэтому она вышла замуж за человека гораздо старше себя, из крепкой мусульманской семьи. Любовь к мужу, как она сама признавалась, пришла к ней потом, а вначале были только уважение и бесконечная благодарность.

– Ты это к чему, подруга? – насторожилась Эндже.

– Знаешь, кто приедет забирать тебя из больницы? – хитро прищурилась Алия. – Анвар Нуриевич. Он все это время о тебе спрашивал, а когда узнал, что тебя выписывают в пятницу – сказал, что приедет за тобой сам.

– Что ты, что ты, Алия, я не поеду с ним, я со стыда сгорю! – в ужасе закричала Эндже. – Я с ним и разговаривать не могу, и в глаза ему посмотреть стыдно! Кто он, а кто я!

– Он сам изъявил желание ехать, я здесь ни при чем!

– Ну а ты в пятницу приедешь? – спросила с надеждой Эндже. – Я же даже не знаю, о чем с таким человеком разговаривать.

– Я не смогу, – тут же открестилась Алия. – Пятница – день рабочий, а у меня в пятницу… А что у меня в пятницу? А, вспомнила! Санитарный день – это же последняя пятница месяца! Мне нужно быть в ФАПе обязательно! Вы и без меня прекрасно доедете! А я вот лучше стол накрою к вашему приезду!

– Ты ведь работаешь? – почувствовала Эндже подвох в словах подруги.

– А я вечером накрою! – нашлась Алия. – Напеку блинов и пирогов – устроим пир! И Анвара Нуриевича надо будет позвать – а то как же! А уж как дети будут рады твоему приезду! Они все спрашивают меня, когда же ты вернешься.

– А о Фарите они спрашивают? – осторожно спросила Энже, опуская глаза.

– Нет, – честно призналась Алия. – Спросили лишь раз, и то со страхом: «Папа больше не будет маму обижать?» Они напуганы пока очень, Эндже, очень ждут тебя. Ну, выше нос! Нельзя падать духом – нам еще детей растить! – заметив, что Эндже заплакала, Алия привлекла ее к себе. – А иногда и поплакать нужно! Плачь, плачь, если хочется! И помни: самое страшное – уже позади.

…Анвар Нуриевич вел машину, бросая на свою спутницу мимолетные взгляды. Худенькая, бледная и какая-то потерянная, как сломанная веточка, которую злой ветер гоняет, куда ему вздумается. Испуганно вскидывает огромные, на пол-лица глазища, и тут же прячет их. Заживающий огромный и страшный фиолетовый синяк на по-детски трогательной щеке. Сама еще ребенок.

Странная она. Сидит, вцепившись руками в узелок с вещами. На все вопросы отвечает невпопад. Может быть, боится она теперь всего мужского рода из-за того, что пострадала от руки одного нелюдя?

Никто не знал, о чем разговаривали эти двое, закрытые в продуваемой всеми ветрами коробке на колесах, по недоразумению называемой автомобилем. Возможно, знал об этом лишь один северный ветер, который с силой бился в окна машины, наметая на крышу пригоршни снега. Лишь он один, северный ветер, был нечаянным свидетелем драмы двух человеческих сердец. Сердец, объединившихся пусть и не по любви, а из чувства сострадания. Но кто сказал, что так не бывает?