Неровные стены районной больницы были выкрашены холодной синей краской. Энджениса с перебинтованной головой лежала на узенькой койке и безучастно глядела на стену. В палате, кроме нее, больше никого не было.

Эта синяя стена была похожа на холодное и мертвое море. От нее веяло безнадежностью и страданиями. Эндже закрывала глаза, чтобы не видеть этого цвета, но море проступало сквозь веки, норовя утащить за собой вглубь. И тогда ей становилось страшно за себя и свой разум.

Мир ее – ее личная Вселенная – был разрушен и лежал сейчас в руинах и обломках. Конечно, он был разрушен уже давно, просто раньше Энджениса держала эти обломки собственными руками, не давая им упасть и разрушиться окончательно. Сохраняя мир ради детей, она на людях делала вид, что у нее все хорошо.

Приезд в деревню Алии отрезвил ее, словно вывел из многолетней спячки, в которой она пребывала со времен своего несчастливого замужества. Столько клеветы, злобных сплетен и слухов обрушилось на плечи этой женщины! Но – удивительное дело – она была счастлива, несмотря на то что весь мир ополчился против нее.

– Откуда ты берешь свои силы, Алия? – даже как-то спросила она подругу. – Откуда в тебе столько огня? Может быть, это потому, что ты чувствуешь любовь своего мужа?

– У меня тоже бывают разные дни, – ответила тогда она, улыбаясь. – А огонь этот есть и у тебя, Эндже. Вот он, вот здесь! Ты просто держись подальше от тех, кто стремится его погасить, этот огонь твоей души, ладно?

Столько людей предупреждали ее! Как отговаривали родные Эндже от брака с Фаритом! Как плакала мать на свадьбе – она будто чувствовала тогда звериную натуру жениха ее дочери, улавливала задатки будущего алкоголика и мучителя. Что ж, все уговоры оказались напрасными – ей тогда и море было по колено.

– Хороших жен мужья не бьют! – свысока бросала свекровь, когда Энджениса жаловалась Зульфие на мужа. – Значит, спровоцировала его своим поведением сама! Лишний раз и промолчать нужно! А для тебя тумаки и вовсе на пользу должны пойти – думать будешь в следующий раз заранее, как вести себя! Жену палками воспитывают, как собаку, если слов не понимает!

Однако с тех самых пор, как над Фаритом замаячила угроза сесть надолго, Зульфия сменила гнев на милость. Почти каждый день она приходила в больницу, переваливаясь на своих больных ногах с боку на бок, как утка. Садилась на стул перед койкой невестки и долго говорила тихим и кротким ангельским голоском, которым раньше никогда не баловала ее.

– Ты же понимаешь, дочка, что он вернуть тебя хотел! – пела она, нацепив на лицо лицемерную улыбку. – Что с них взять, с этих мужчин, – натуры грубые и бесчувственные, нежности говорить не приучены! И хотел бы, может, ласково тебя попросить вернуться – да гордость не позволяет! Ты же женщина, ты должна его понять! У вас ведь дети растут! Нехорошо их сиротами при живом отце делать!

– А если бы они сиротами без родной матери остались? – слабо возражала Эндже. Она была еще очень слаба, от долгих и заунывных речей Зульфии у нее начинала болеть голова.

– Мой Фарит никогда бы этого не допустил! – горячилась Зульфия. – Ведь любит он тебя, любит! И детей любит! Ты подумай сама, как детям в глаза будешь смотреть, если Фарита посадят. Придут они к тебе, спросят, где отец, мол, наш? А ты им что ответишь? Засадила я вашего отца за решетку? Да они же возненавидят тебя за это!

– Вы чего от меня хотите, не пойму?

Зульфия тут же оживилась, глаза ее возбужденно заблестели.

– Пойди в милицию, – сказала она. – Напиши заявление: «Так, мол, и так, претензий к отцу моих детей не имею». Его и отпустят. Вернетесь к себе домой и заживете счастливо! Уж я скажу Фариту, чтобы больше пальцем тебя тронуть не смел! Я с ним поговорю! Он у меня вмиг шелковым станет!

Эндже только качала головой.

– Нет! Нет, не пойду. Уходите, я не хочу вас видеть!

Зульфия всплескивала руками и вновь принималась говорить с Эндже, словно с неразумным малым ребенком. Она ни на секунду не сомневалась в том, что добьется своего. Призывая Бога в свидетели, она клялась и божилась, что Фарит теперь изменился.

В один из таких дней эту картину застала Алия, которая приехала проведать подругу.

– Вы зачем сюда явились? – напустилась она на Зульфию. – Раньше ходить надо было. Раньше надо было разговаривать – и не с ней, а со своим сыном, воспитывать его лучше. Вы что же, не видите, как устает она от ваших разговоров? Ей сейчас покой необходим, полноценное питание, отдых. А вы ей не помогаете, а только мешаете лечиться! Даже корочку хлеба не принесли ни разу, а ведь ходите сюда каждый день, как на работу! Знаю, зачем ходите – сына вырвать из лап правосудия! Только не поможет это! Я лично буду добиваться того, чтобы Фарит сел!

– Ты не посмеешь! – пошла Зульфия багровыми пятнами. – Кто ты есть? Ты – никто! Тебя никто и слушать не станет!

– Еще как станут! – глаза Алии засверкали от праведного гнева. – Да он чуть человека на тот свет не отправил, вы понимаете это? Прекратите сюда ходить! А если не перестанете – я все расскажу про вас главному врачу и попрошу, чтобы вас на порог этой больницы не пускали! Уходите!

Зульфия с трудом поднялась на ноги. Она подняла наверх костлявый дрожащий палец и злобно прошипела:

– Бесстыдница! Блудница! Раньше бы тебя за то, что посмела мужу перечить, в саже бы вымазали! Черноликая! Это по твоей вине случилось! Видит Бог все, на небе видно ему! Пусть он покарает тебя за твои деяния, бесстыдница! Бог справедлив, он все видит! Все! Не видать тебе счастья ни на земле, ни на том свете! И тебе тоже! – плюнула она в сторону Алии. – Бог все видит!

– Бог не в той стороне! – спокойно ответила Алия, распахивая дверь и бесцеремонно выпроваживая из палаты Зульфию. – Пусть он увидит все, что было, здесь. Пусть каждому сочтется за поступки его.

– Не плачь! – она опустилась на койку рядом с Эндже. – Кара небесная обрушивается на голову того, кто ее насылает. Я попрошу, чтобы Зульфию к тебе больше не впускали.

– У тебя есть мыло? – обеспокоенно спросила Эндже. – Наверное, у меня и правда лицо черное. И зеркала тут нет, чтобы посмотреться. Она права – я не должна была, не должна этого делать. Не должна была идти против своей судьбы, против Бога.

Алия внимательно посмотрела на подругу, осторожно дотронулась до руки, заглянула в глаза.

– Нет, зеркала у меня нет, – помолчав, сказала она. – Зато у меня есть кое-что другое. Гляди.

И она вытащила из сумки большое, вырезанное из картона солнышко. Раскрашенное неуверенной детской ручонкой в желтый цвет, оно топорщилось толстенькими лучиками в разные стороны и весело улыбалось.

«Мама, мы тебя ждем, возвращайся скорее», – было написано на одном из румяных щечек-яблочек.

– Мы повесим его вот здесь, – Алия ловко прикрепила солнышко на кусочек пластилина над кроватью. – Ты будешь открывать глаза, радоваться солнышку и вспоминать про своих детей. А насчет судьбы, – она немного помолчала, – просто подумай о том, где бы ты была сейчас, если бы не пошла наперекор своей судьбе? И что бы было с твоими детьми?

Эндже молчала, глядя на стену. Безжизненное море исчезло. Теперь на его месте разливалось бескрайнее синее небо.

А в уголке светило маленькое солнышко. Светило ярко, давая силы жить.