Юру в колонии за неразговорчивость и угрюмость называли волком.

– Не виноват я. За что сижу тут – не знаю! – глухо говорил он, глядя в стену. – Все равно убегу, если случай представится. Семья у меня, дети растут. А я… тут.

– А ты не знал разве? Мы тут все без вины виноватые сидим! – хохотали товарищи, обнажая в улыбке пеньки подгнивающих зубов. – А про побеги ты, сынок, забудь. Если, конечно, на еще больший срок не хочешь загреметь.

– А то и свадьбы своих детишек не увидишь!

Юра скрежетал зубами и молчал. Эта мысль – о том, что он никогда больше не увидит жену и детей, мучила его больше всего на свете.

Мрачный и неразговорчивый волк, получив письмо становился вдруг совершенно другим человеком. Он теплел лицом и, улыбаясь, уходил в уголок читать.

Алия писала Юре длинные, на несколько тетрадных страниц, письма. Светочка растет, уже улыбается. Научилась переворачиваться на животик. Тянет ручки. У нее кругленькие румяные щечки. Любит играть с деревянным зайцем и самодельной куколкой.

И Роберт растет. В деревне окреп, вырос на три сантиметра, возмужал. Носит сестренку на руках. Спрашивает: «Когда папа вернется». Подружился с ребятишками. Помогает мне много: носит воду, дрова. Говорит, что хочет быть космонавтом.

И в конце неизменное: «Ты о нас не волнуйся, Юра. Я работаю, дети под присмотром. Когда вернешься, сможешь устроиться в колхоз. Здесь такие хорошие люди – ты их непременно полюбишь. Не ругай сестру – она ни в чем не виновата. И судьбу не кляни. Кто знает, что там у Бога в планах на нас. А я верю, что уготованное нам счастье еще впереди. Ждем тебя и крепко обнимаем».

Никогда Алия не могла говорить Юре о своих чувствах. Но ему этого было и не нужно. Любовь ее – горячая и чистая, читалась между строк, проливая свой теплый свет на лицо Юры, освещала угрюмую камеру.

И, пока читал Юра письмо, он словно жил там, среди своей семьи. Не замечая ни хмурых лиц вокруг, ни серых стен, ни смердящего в углу ведра. Письмо словно светилось и оживало, пока он его читал. Давало силы жить дальше – до следующего письма.

Несколько месяцев после вынесения приговора он еще писал прошения с пометками «Прошу вникнуть и разобраться».

– Ведь работал я. Каждый день работал как проклятый. Разве ж за это сажают? – удивлялся он иногда вслух.

– Сажают, брат, сажают, – отвечали ему. – Еще и не за такое сажают. Времена нынче такие: утаишь от государства – наказан будешь.

Юрий почти смирился со своей участью. Что бы ни делал он – работал ли, сидел за столом, шел под конвоем – на лице его застыла непроницаемая маска. О чем думает – ни за что не догадаться. Превращался он обратно в человека лишь тогда, когда читал письма от жены.

Весточки от Лизаветы он, мельком просмотрев, тут же рвал в клочья. Старшую сестру он люто возненавидел, считая ее единственной виновницей того, что он, невинный человек, угодил за решетку. Поэтому когда Катерина Ивановна сообщила о том, что Лизавета в колонии родила недоношенную девочку и сама чуть не померла в родах, Юра лишь равнодушно пожал плечами.

– Поделом ей, – написал он ответ матери. Состояние новорожденной племянницы его не интересовало.

А в стране между тем назревали великие перемены. Ветер свободы, раньше тайно бродивший по подворотням, теперь гулял по улицам полноправным хозяином, сдувая с витрин серый налет запретов. За спинами фарцовщиков маячила тень большого бизнеса.