За окном продолжал хлестать дождь. Озябшие и перепуганные, дети Эндже сидели на скамье, тесно прижавшись друг к другу, как два воробья в ненастье. На коленях у мальчика копошился и жалобно поскуливал толстенький черный щенок с грустными большими глазами.

– Бедняжки, промокли насквозь, – покачала головой Хаят, глядя на прилипшие к худым тельцам детей рубашонки. – Ну-ка скидывайте все на пол! Тагиру что-нибудь из одежды Роберта подберем. Ну а тебе… – она перевела взгляд на девчушку, – сошьем новое платьице. У меня тут в сундуке как раз подходящая ткань должна быть.

Дети молчали и не двигались с места. Глаза их настороженно следили за быстрыми движениями Алии – она обрабатывала раны Эндже. С одежды обеих тоненькими ручейками сбегали на пол дождевые капли. Резкий запах лекарств перемешивался в комнате с теплым запахом свежей лесной земляники.

– Ну что же вы? – Хаят уже приготовила одежду для мальчика, затем вынула из сундука небольшой рулон с белоснежным ситцем. – Замерзли ведь, поди?

– Мам, а папа сюда не придет? – боязливо спросил мальчик, ерзая на скамье. – Он же не знает, где мы?

– Не знает, – обронила Эндже. Из глаз ее градом катились слезы, и сил на утешение детей не было. Даже тогда, когда новый раскат грома потряс дом и девочка, закрывая уши руками, испуганно скривила личико и громко заревела, Эндже не промолвила ни слова.

– Мы же не вернемся к нему больше, мама? – плакала она, взвизгивая от страха при виде очередной вспышки молнии. – Я боюсь, боюсь!

– Это что же, он и детей бьет? – ахнула Хаят. Она обернула девочку толстым одеялом и стала тихо покачивать на руках, приговаривая: – Не бойся, он не придет сюда, не придет. А если и придет, мы его не впустим – у нас замки и двери крепкие. Тише, тише… Сейчас в самовар воды наберу, чаю поставим, напечем пирожков с ягодами. Ты любишь ягоды?

Девочка, успокаиваясь в своем теплом коконе, плакала уже тише. Плечи ее продолжали вздрагивать, но глаза уже слипались – организм пытался при помощи сна убрать источник стресса.

– Совсем из ума, видно, выжил Фарит, – продолжала Хаят уже сердито. – Детям нервы испортил – так и до болезни недалеко. Где нашла ты их, Алия?

– В собачьей конуре прятались, – хмуро ответила Алия, продолжая сосредоточенно работать. – Как только влезли в нее вместе? Собака, правда, снаружи под дождем сидела.

– Черноухая — хорошая собака! – подала голос Эндже. – Она понимает все и Фарита к ним близко не подпускает. Они знают, что она их в обиду не даст – вот и прячутся в конуре.

– Черноухая, значит, за твоих детей загрызть обидчика готова? А ты? Чего ждешь? Почему позволяешь руки распускать? – Алия убрала спирт и бинты в аптечку, ушла за печь мыть руки и переодеваться.

– А что я могу сделать?! – Эндже, свесив вдоль тела безвольные руки, тихо плакала. – Я ничего не могу, ничего! Он сильнее намного! Говорит: «Дети отца должны бояться, детей воспитывать надо в страхе».

– А тебя? – Алия, переодетая в сухое, вернулась в комнату. На столе уже дожидалась ее кастрюля с пышным тестом. Она стала обминать сердито пыхтящее под ее руками тесто и выкладывать на доску небольшие комочки. Роберт суетился рядом и «помогал» с начинкой, самые большие и крупные ягоды отправляя себе в рот.

Эндже молчала и продолжала беспомощно плакать.

– До каких пор ты будешь позволять ему издеваться над собой и детьми?!

– Вспомни, Алия, ты ведь тоже была в такой ситуации! – заговорила с горячностью Эндже, бросая на детей выразительные взгляды. – Ты ничего не могла с этим сделать! И я ничего не могу! Я бессильна перед ним!

– Нет, ошибаешься! – голос Алии задрожал от негодования. – В один прекрасный день я вдруг поняла, что ни в чем не виновата перед мужем! И Роберт тоже! Один человек… – очевидно, эти слова дались ей с большим трудом, она сглотнула тяжелый ком в горле, – …один человек поговорил со мной тогда и убедил в том, что моя жизнь тоже имеет ценность! Я поняла, что не заслуживаю плохого отношения! Нет, я не ушла тогда – Ильдар был уже тяжело болен, жить ему оставалось буквально считаные месяцы. Но именно тогда я поняла, что могу защищаться. У меня словно зубы выросли тогда, понимаешь?

– А ты никогда не рассказывала мне об этом, – с укоризной заметила Хаят, укладывая спящую девочку на постель. – Сколько еще горечи хранишь ты в своем сердце, Алия?

– Больше я не позволяла ему обижать нас, – Алия словно не расслышала слов Хаят. – Должно быть, что-то в моем взгляде изменилось – больше он не смел распускать руки. Но это все уже в прошлом, а прошлое не имеет никакого значения. Главное – это то, что ты делаешь сегодня для того, чтобы у тебя и твоих детей было счастливое завтра.

– Я откладываю деньги! – Энджениса говорила яростным шепотом, от которого стыла в жилах кровь. Не старая еще женщина походила в эту самую минуту на обезумевшую от страданий старуху. – Откладываю! А он все находит и пропивает! Все до единой копейки пропивает! Посмотри на меня! Разве я могу что-то сделать? Он сильнее меня!

– Ошибаешься! – отчеканила Алия. Руки ее порхали над столом, заворачивая ягоды в тесто. – Может быть, физически он и сильнее тебя. Но в тебе, Эндже, другая сила. И тебе решать, продолжать ли жить с животным, потерявшим всякое человеческое обличье, или же…

– Он хороший! – с надрывом выкрикнула Эндже. – Любит меня и детей! Просит прощения потом, очень раскаивается и клянется, что больше такого не будет. Он хороший, хороший! – повторила она уже чуть тише, словно чтобы убедить в этом саму себя. – Просто ему нельзя пить.

– Думаешь перевоспитать его? – рука Алии замерла над тестом. – Думаешь, у миллионов женщин до тебя это не получалось потому, что они не обладали нужными навыками дрессировки? Ошибаешься. Зверя перевоспитать нельзя. Дикий зверь останется диким зверем, особенно если чувствует свою безнаказанность. Да, люди порой ошибаются… Только цена ошибки здесь может быть слишком высока – человеческая жизнь, – и она показала взглядом на детей.

– Он не посмеет этого сделать! – уверенно сказала Энджениса. – Не посмеет.

Желтое масло пузырилось на раскаленной сковородке и сердито шипело, принимая к себе пирожки. Они румянились в одно мгновение, и Алия ловко переворачивала их другим боком. На столе закипал самовар. Хаят готовилась заваривать чай с листьями мяты, черной смородины и чабреца.

Насытившиеся поздним ужином и уставшие дети уже спали, когда в дверь громко постучали.

– Эндже, выходи, я знаю, что ты здесь! – не вполне трезвый голос за окном принадлежал Фариту. – Идем домой!

Эндже вопросительно взглянула на Алию, словно ища у нее поддержки и защиты. Правая рука ее была забинтована, на лице наливались желтизной синяки и кровоподтеки. Она в ужасе замотала головой и отступила от двери, прошептав Алие:

– Умоляю, скажи, что нас здесь нет!

– Здесь нет твоей жены, Фарит, – спокойно ответила Алия, выглядывая в маленькое оконце. – Иди домой, ложись спать.

– Смотри у меня, если соврала! – пригрозил Фарит. Он еще немного потоптался на крыльце, бурча что-то себе под нос, потом, тяжело переступая с ноги на ногу, как медведь, ушел восвояси.

– Куда же я теперь пойду? – подняла Эндже испуганные глаза. – Он же меня из-под земли достанет. Да и тебе плохо будет, если узнает, что мы здесь. О, Аллах, что же мне делать?

За окном продолжал хлестать холодный дождь.