Пять минут – ровно столько было нужно Алие в детстве, чтобы сбежать на речку. Конечно, предварительно сделав все свои ежедневные обязанности – иначе бабушка рассердится.

Да и что там были за обязанности? Растолочь в деревянной кормушке крапивы для кур, собрать яиц из корзинок, слазить в погреб за молоком для айрана, наспех подмести пол – и свободна, как птица. Лети, пока Хаят не хватится…

А что же сейчас?

Вот уже который день собиралась Алия спуститься к реке, на пологих берегах которой выросла. Собиралась – и не могла. Не отпускали дела и обязанности, за дневными заботами следовали вечерние. Дни проходили за днями, а вместе с ними проходило и лето.

– Дождя бы, – вздыхала Хаят, не выпуская из рук четки. Время, которое она провела в казенном доме, сделало ее еще больше набожной и смиренной. Ни словом ни духом не посмела она обижать внучку, памятуя о прошлом – понимала, что воспоминания будут слишком болезненными для обеих.

Она с удовольствием возилась с детьми Алии, пока внучка пропадала в колхозе. Рассказывала народные сказки, пела колыбельные, ласково журила за непослушание. А вот соседок, заходивших к ней, по старому обыкновению, почаевничать и посплетничать, больше не привечала.

– Неласковая ты стала, Хаят, – говорили ей с обидой старухи, ранее часами сидевшие у своей соседки. – Гордая. Хоть бы рассказала, как живешь тут. Сколько внучка в колхозе получает? И где муж у ней? А то тут слухи ходят, будто и не замужем она вовсе?

– Хорошо живу. И внучка у меня хорошая, работящая, – у Хаят был один критерий для определения стоимости человека – его труд. – А слухи пусть ходят, чего уж. На каждый роток не накинешь платок.

– А муж-то где? – допытывались любопытные. Хаят хмурилась и крепче сжимала тонкие губы.

– Не мое это дело, – сухо отвечала она. – И не ваше. Бог пустословия не любит, а любит дело. Давайте-ка лучше деревню три раза обойдем с молитвами – дождя у небес просить будем?

Старухи бормотали что-то о тяжких болезнях и поспешно ретировались – деревня была длинной, как жизнь долгожителя. Или – как языки самих сплетниц.

– Придется, видно, одной идти, – вымолвила Хаят, берясь за четки и повязывая на голову большой белый платок.

– Бабушка, а разве Бог тебя услышит? – с удивлением спросил Роберт. – Он же на небе, а мы тут, на земле. Мы для него как букашки!

– Бог все слышит и видит! Ты, главное, не гневи его и для себя ничего не проси. Для людей проси, для родных. И он услышит обязательно, – сухое, изборожденное глубокими морщинами лицо Хаят осветила мягкая улыбка. – Вот увидишь.

– Я тогда буду просить, чтобы папа быстрее приехал! – обрадовался мальчик. – А Бог может сделать так, чтобы пошел дождь из конфет и пряников? Попроси его, бабушка!

– Я вечером пирожков вам сладких напеку! – пообещала Алия. – И знаешь еще что? – она крепко прижала сына к себе и прошептала на ухо: – Бог слышит наши молитвы о других, это правда. Но вот о себе… О себе и своем благополучии ты должен позаботиться сам. Ты сам – строитель своего счастья. Понимаешь?

– Нет, – Роберт нахмурился. – Почему тогда тетя Энджениса не строит свое счастье, а каждый день плачет и молится? Я сам слышал, она для себя просила. А, мам, почему?

Алия нахмурилась и не нашлась с ответом. История Эндженисы, терпевшей от своего мужа Фарита, остро напоминала ее собственное прошлое. Каждый день на работе она встречала эту худую долговязую девушку с золотисто-рыжими волосами и лицом, испещренным веснушками. Как подсолнух, тянулась она к людям, готовая помочь и прийти на выручку. И было тем более странно, как этот подсолнух – открытый, искренний, теплый – мог вообще кто-то обижать?

Поговаривали, что женились Фарит с Эндженисой по большой взаимной любви. Когда Фарит был трезв, он носил своей жемчужине[12] полевые цветы. Вечерами, когда тихо вяли закаты на небе, он брал ее на руки и нес к реке, и тихое счастье витало над их склоненными друг к другу головами.

Они удивительно подходили друг другу. Он – могучий, как дуб, с крепкими сильными ручищами. Она – белоствольная березка с венком полевых цветов на голове. В любви рождаются красивые дети – один за другим Энджениса родила Фариту мальчика и девочку.

Счастье закончилось внезапно. Фарита взяли трактористом в колхоз. Тогда же он пристрастился к выпивке.

Энджениса знала Фарита еще ребенком, и никогда бы не могла представить, как этот тихий кроткий человек в минуты пьянства становится буйным, неуправляемым, крушит и ломает все на своем пути, в том числе и самое дорогое его сердцу.

Собственно, самого́ буйства Алие наблюдать ни разу не приходилось. Она лишь слышала о нем – дома их были расположены по соседству. И наблюдала результаты этого помешательства на лице подруги.

– Почему ты не уходишь? – спрашивала она у Эндженисы. – Разве ты не боишься?

– А почему ты не уходила от Ильдара? – не оставалась в долгу Эндже. – Мать его по всем деревням раструбила, какой он был в последние годы. Чего же ты его терпела?!

– Он был безнадежно болен, Эндже! Уйти от него в такую минуту – значило предать его!

– Ну так и я предавать не умею! – хмуро отвечала Эндже. – И потом, он мне обещал, что прошлый раз был последним!

Но время лишь показывало, как глубоко она заблуждается.

– Сейчас наберу немного ягод и напеку вам пирожков! Скоро вернусь!

Дождавшись возвращения Хаят, Алия взяла эмалированную литровую кружку и сбежала по узкой тропинке к реке.

После обжигающего летнего зноя войти в прохладные воды было чистым наслаждением. Алия откинула назад волосы и поплыла.

Вдоволь накупавшись, она перебралась на другой берег и легла ничком на еще горячем песке. Земля гудела, как встревоженный улей, отдавая накопленный за день жар. У берега копошились ласточки-береговушки, а над головой, если перевернуться на спину, раскинулось ясное бесконечное небо. Ни облачка, ни дуновения ветерка. Неужели молитвы Хаят не были услышаны?

– Разве не видишь ты, как страдает земля? – Алия подняла к небу вопросительные глаза. – Как люди плачут и просят дождя? Каждая травинка молит о капельке воды! Смилуйся! Ведь ты можешь все!

От собственного крика ей самой стало жутко. Поспешно поднявшись и надев на непросохшее еще тело легкое платье, она побежала к склону, возвышавшемуся над рекой могучим и безмолвным истуканом.

Склон этот тянулся вдоль реки и резко обрывался на ее излучине, словно обрезанный исполинским ножом. Щедро залитое солнечным светом взгорье было усыпано яркими и крупными ягодами земляники – будто тот же самый исполин провел здесь кистью и нарисовал на зеленом фоне множество красных точек.

Ягоды, укрытые в высокой траве, были сочными и пачкали пальцы и одежду ягодным соком. Другие земляничины, оказавшиеся беззащитными перед иссушающим зноем, были высохшими, легкими, но горячими и очень сладкими на языке.

Скоро ладони и колени Алии стали липкими и красными, а кружка быстро наполнялась. Нарвав чабреца и луговой мяты для чая, Алия пустилась в обратный путь, с беспокойством поглядывая на небо. Вдалеке уже слышались первые раскаты грома.

Ветер свежел и крепчал с каждой секундой, норовил сорвать платок с головы Алии. Река, еще каких-то три четверти часа назад такая теплая и приветливая, превратилась в самую настоящую мегеру и теперь ревела, перекатывая по дну камни и норовя утащить с собой вниз по течению.

– Спасибо! – громко кричала Алия. Со стороны она наверняка казалась умалишенной, но ее это мало волновало. Надвигался дождь! Долгожданный дождь, который принесет полям необходимую влагу!

Первые крупные капли застали ее уже в переулке. Ветер хлестал со страшной силой, пригнул к земле деревья, выворачивал листья – они трепыхались на ветру, как серебристые рыбки. Это была настоящая буря, срывающая крыши с домов и повергающая все живое в страх.

От наступившей вокруг черноты на секунду стало страшно. Раскат грома был такой мощный, что Алие показалось, будто она оглохла. Ну конечно, оглохла и ослышалась. Вот уже и чей-то плач мерещится.

Алия уже собиралась войти во двор и захлопнуть ворота, но плач повторился. У самых ворот сидела с закрытыми глазами Эндже.

«Ты тоже ходила за ягодами?!» – хотела спросить Алия, но вопрос ее потонул в рыке стихии. А потом она увидела, что это вовсе не следы от ягод.

– А ну быстро в дом!

Она подхватила заливающуюся слезами девушку и увела в дом. Эндже практически не сопротивлялась.

– Дети твои где? – прокричала она в ужасе. – Они там, с ним?

– Спрятались. Не ходи туда, иначе он и тебя…

– Вот это мы еще посмотрим! – И Алия выскользнула за дверь.

Стихия продолжала бушевать, ей не было дела до душевных драм отдельно взятой семьи. А может быть, кто-то там, на небе, хотел показать, как жалок и никчемен бывает человек перед лицом природы?

Просто так. Чтобы не забывали.