Председатель возвращался с объезда полей в отличном расположении духа. Посевы, омытые вчерашним дождем, словно выросли за ночь и окрепли. Густая высокая трава радовала глаз сочно-зеленым цветом.

Скоро, совсем скоро начнется жаркая пора – зазвенят на рассвете литовки, укладывающие ровными рядами скошенную траву, а поля наполнятся людским гомоном и веселым смехом.

– Добрый был вчера дождь. Вот каждый день бы так. – Анвар Нуриевич, едва не увязнув задними колесами в жидкой грязи, выехал на центральную деревенскую улицу и бодро покатил к конторе. – Но чтоб с утра непременно солнце – вот как сегодня! Эхма, как по заказу погодка! Через пару деньков можно и покос начинать!

Сенокос для деревенских жителей был хоть и не легкой, но веселой порой. На луга выезжали целыми семьями, с детьми. Косить начинали с самого рассвета – считалось, что росистую траву скашивать легче. Работали потом до позднего вечера и ночевали под звездами.

В котелках готовили еду, которая казалась особенно вкусной – то ли от тяжелого физического труда, то ли оттого, что готовилась она на свежем воздухе. Разговоры, песни и шутки не смолкали во время работы. Сенокос был хорошей возможностью показать свою силу и удаль, выносливость, характер. Осенью обычно играли свадьбы…

Но председатель, такой веселый в обычное время, в пору сенокоса делался вдруг сумрачно-молчаливым. С лица его целыми днями не сходила грусть, глаза словно смотрели мимо собеседника куда-то в далекое прошлое. Он становился рассеянным, на вопросы отвечал невпопад и все чаще старался остаться в одиночестве, наедине со своими мыслями.

Лишь один человек на свете знал, что служило причиной странного поведения председателя в эти дни. Это была, конечно, Танзиля. Другие свидетели этой страшной истории поклялись забрать тайну с собой в могилу – и сдержали свое слово…

Анвар Нуриевич, вынырнув из пучины воспоминаний, поддал газу. Буксуя, машина с трудом двигалась вперед, там и тут увязая в лужах, – об асфальтированной дороге приходилось только мечтать.

– Эх, дороги. Ну давай, родимая, немножко осталось, – Анвар Нуриевич свернул к конторе. Вокруг нее толпилось множество женщин – от яркости их платков и нарядов рябило в глазах. – А это тут еще что за собрание?

Едва председатель вышел из машины, как тут же был окружен со всех сторон. Женщины подступили вплотную, каждая выкрикивала в лицо что-то свое – понять что-либо в этом гвалте было практически невозможно.

– Подождите! Товарищи-женщины, не галдите! – голос председателя потонул в чаячьих криках женщин. – Говорите по очереди! Да вы очумели все разом, никак? По очереди, говорю! А ну замолчали все! Ти-ха!!!

Короткий и громкий приказ возымел действие – женщины разом притихли и замолчали. С удивлением заметил председатель среди присутствующих и свою супругу Танзилю, и престарелую мать Фарита – набожную Зульфию.

– Ну? – Анвар Нуриевич переводил вопросительный взгляд с одной женщины на другую. – Что тут у вас стряслось? Чего не поделили? А ну тихо! Пусть одна говорит!

Женщины переглянулись – идея говорить в одиночестве не прельщала никого. Тогда из толпы отделилась мать Фарита.

– Вот ты, председатель, большой человек, – начала она льстивые речи. – Все про всех в деревне знаешь, в порядке все держишь. Колхоз при тебе процветает, корма скоту достаточно запасается, урожай пшеницы большой.

Анвар терпеливо ждал, пока старуха доберется до сути. Он пытался по лицу супруги прочитать что-то, но Танзиля упрямо отводила глаза, не решаясь поднять их. Чудны дела, однако.

– Чего же хотите вы? – наконец не выдержал он, когда Зульфия перешла к восхвалению личных качеств председателя. – Говорите уже, мне еще в райцентр сегодня ехать.

Зульфия вцепилась в лацкан пиджака Анвара, словно боялась, что тот сейчас убежит.

– Мы к тебе, товарищ председатель, вот с такой просьбой пришли. Приехала тут одна из города, внучка Хаят. Ты человек добрый, незлобивый, пожалел ее, на работу устроил. А она тут воду мутит и людей ссорит, семьи разрушает! Хотим прогнать ее из нашего колхоза!

– Это как это? – Анвар Нуриевич недоуменно уставился на говорившую. – Это на каком это основании?

– Ну вот ты сам посуди, председатель! Вообразила себе эта городская, будто в дела семейные лезть может! А кто ее об этом просил? Никто не просил! Сын мой Фарит – ты его знаешь ведь, он хороший работник – вчера немного повздорил со своей женой Эндже, и она ушла с детьми ночевать к Валиевым.

– Ну так и что же?

– А то, что городская эта взбаламутила ее! У них в городе, конечно, нравы свободные. Захотела – отца родимого ослушалась, убежала с первым встречным! Ребенка во грехе сделала! Захотела – второго от русского родила, срам-то какой! – И Зульфия презрительно сплюнула через плечо. – Шайтан ее подговаривает, не иначе!

– Верно, за такими делами Иблис стоит! Этак она всех тут перессорит и взбаламутит! – послышалось в толпе. – Гнать ее отсюда, не место здесь таким!

– Не место! Пусть уезжает отсюда подобру-поздорову!

– Это она наше место в колхозе занимает еще! Деньги получает немалые.

– Разве это справедливо, чтобы приезжим места рабочие доставались?

– Кто позволил ей в чужую семью лезть?

– Да, Энджениса и Фарит без нее будто разобраться не могут!

– Там же дети, она детей отца лишить хочет?

– Пусть уматывает, пока цела!

– Да, да!

Анвар Нуриевич, отчаявшись что-либо понять из хаотичных выкриков, поднял правую руку вверх и крикнул:

– А ну ти-ха! Я правильно понимаю, что Эндже не хочет возвращаться к мужу?

– Правильно, очень правильно! – обрадовалась Зульфия. – Возвращаться не хочет к родному мужу, потому что эта городская ей в голову втемяшила, что…

– Так, может, ей самой надоело, что Фарит колотит ее почем зря? – прищурился Анвар Нуриевич. – При чем здесь Алия?

Снова поднялся невообразимый гвалт. Анвару показалось, что его несчастная голова сейчас расколется на две половинки, словно спелый арбуз. Он поискал глазами в толпе самую молодую женщину – ею оказалась проворная Ямал.

– Сходи за Эндже, пусть она сама скажет, – попросил он Ямал, и та тут же умчалась, словно только и ждала этой просьбы.

Председатель вновь обвел глазами присутствующих. В глазах Танзили мелькало плохо скрытое торжество. Один Аллах ведал, какие демоны бродили в душе этой женщины. Анвар знал имя лишь одного.

– Алия – хороший и незаменимый работник! – сказал он, откашлявшись. – К тому же, уважаемые граждане, она еще и медик – вы можете обращаться к ней с жалобами на здоровье.

– Ага, не хватало еще лечиться у нее!

– Да у нее телята даже скоро подохнут – не то что люди!

– Зря вы ее защищаете, Анвар Нуриевич! Вы ее с детства не знали, как мы!

С огромным облегчением председатель увидел, что Ямал уже бежит обратно, а за нею следом идут Эндже и Алия.

Обе встали чуть поодаль от толпы, скрестив руки. Эндже выглядела заплаканной, но шрамов и синяков не прятала. Женщины замолчали, не решаясь говорить.

Тогда слово снова взяла Зульфия. Сурово глядя на невестку, она воздела руки к небу, словно хотела всю кару небесную обрушить на головы этих несчастных:

– Все мы знаем, что Фарит позволяет себе распускать руки – это правда. Но послушайте, женщины, разве не Аллах сказал: «Ваши жены – нива для вас, ходите на вашу ниву, когда пожелаете»? Если жена отказывается и заставляет мужа спать в гневе, то ангелы будут проклинать ее до утра и она попадет в ад. Разве ты хочешь попасть в ад, Эндже?

При этих словах многие в толпе усмехнулись, а Эндже еще больше потупила взгляд. Как жалела она теперь о том, что имела неосторожность пожаловаться на пьяного мужа его матери…

– У мужей есть превосходство над женами! – продолжала назидательно Зульфия. – У них есть превосходство! В Коране сказано: «А тех, непокорности которых вы боитесь, увещайте и ударяйте». Аллах не воспрещает бить непокорных! Разве не прав мой сын в своем праведном гневе? Разве не имеет он прав на свою супругу?

– Имеет, имеет, – раздалось в толпе.

– Она – половина дьявола, большинство из непокорных после попадут в ад.

– Вот как? Половина дьявола? – насмешливо сказала Алия. Глаза ее метали молнии. Она стояла лицом к толпе, закрывая собой Эндже. – Тогда я вам скажу, что женщина – это лучшая его половина. Посудите сами, женщины: разве хотелось бы вам лечь с человеком, потерявшим всякий человеческий облик? В чем не права Эндже? Лишь в том, что не делает этого перед детьми, как того требует супруг?!

Толпа потрясенно молчала. Этих подробностей личной жизни Фарита и Эндже не знал никто.

– Знаете, я тоже воспитывалась в религиозной семье, – продолжала Алия, – и хоть моя вера и любовь к Богу сильны, я также верю, что женщина имеет и права в семье, а не только обязанности. Слишком много несет на своих плечах эта женщина. Кто из вас был на ее месте? Кто сможет сказать, что чувствует она, когда на глазах детей творятся ужасные вещи?! Пусть осудит ее тот, кто сам без греха! Есть такие здесь? Ну же?

Никто не издал ни звука. У Алии от гнева раздувались ноздри.

– Вы можете прогнать меня из колхоза! Вы можете называть меня так, как вам будет угодно! Но напоследок я хочу сказать: вы живете с закоснелым взглядом на мир. Можете проклинать и ругать меня – мне это безразлично теперь. Только знайте: вы – не безвольные овечки. В ваших силах делать эту жизнь лучше! Помогите другим! Посадите перед домом цветок – вместо того чтобы сплетничать и злословить. И помните: вы все не бесправные рабыни! Вы – люди! У вас есть право голоса! Если мы объединимся, мы сможем сделать рай на земле, понимаете? Эту деревню превратить в рай! И тогда нам само чистилище будет не страшно! А вам, – она повернулась к матери Фарита, – я хочу сказать одно: возможно, вы и правы в своем гневе – не мне об этом судить. Но хочу вам напомнить выдержку из Корана. Женщина создана из ребра мужчины и никогда не выпрямится перед вами. А если вы захотите выпрямить ее силой, – она сделала зловещую паузу, – вы ее сломаете!

С этими словами она удалилась прочь, оставив Зульфию с вытаращенными глазами глядеть ей вслед.