Волосы ее всегда были предметом гордости – на зависть подругам. Густые и толстые – как крепкая в обхвате мужская рука, они змеились вдоль спины Алии, заплетенные, по обыкновению, в две роскошные косы.

Своей длиной и густотой они доставляли хозяйке массу неудобств. Каждое утро девушки начиналось с того, что она подолгу расчесывала каждую прядь широким костяным гребнем – на это уходило не меньше четверти часа.

Зато сама прическа была незатейливой и простой – Алия туго заплетала волосы, невольно поеживаясь от острых воспоминаний детства: Хаят никогда не щадила ее чувств.

– Терпи, чем крепче буду дергать – тем гуще расти будут, – приговаривала она, вплетая девочке в косы атласные ленты. – А по весне не забывай их в крапиве полоскать. Косы крепкими будут – хоть воду ведрами на них носи!

Отвар молодой крапивы, яичные желтки, густой и кислый деревенский катык – вот то, что помогало Алие поддерживать чистоту и здоровье своих волос.

Из крапивы же – пахучей и пока еще не запыленной июльским суховеем, бабушка Хаят варила зеленый суп, в который для сытности добавляла половинки отварных яиц. Красное, белое, желтое, зеленое разноцветье это было необыкновенно вкусным после зимы с ее скудным рационом, и зеленый суп съедался домочадцами моментально и без уговоров.

Впрочем, той же самой крапивой Хаят могла и отстегать припозднившуюся с вечерних гуляний девушку. Братьям доставалось реже – будущие мужчины словно обладали неприкосновенным статусом для бабушки, что не мешало ей, правда, изредка припугивать их зеленой остролистой веткой, завернутой в подол фартука.

Воспоминания эти юркими рыбками сновали в голове Алии, пока она, стоя в центре большой комнаты опустевшего отцовского дома, безжалостно резала свои красивые волосы ножницами.

«Крак-крак», – щелкал в ловких руках инструмент, и на холодный деревянный пол подстреленными птицами падали черные пряди.

С черно-белого портрета на стене, сдвинув брови, сурово смотрела на внучку Хаят. Никогда не разрешала она Алие стричь волосы, приговаривала, что в них – вся женская сила и красота. Но волосы эти беспощадно оттягивали отяжелевшую от забот последних дней голову, мешали работать.

– Да и зачем они теперь мне?! – с вызовом спросила Алия у портрета на стене. – Что в них проку?!

Портрет, как и ожидалось, ничего не ответил. Алия собрала с пола омертвевшие пряди и сунула их в печь, к обрывкам отсыревшего картона, найденного в чулане. Картон разгорался медленно и неохотно, но, хоть и чадил нещадно, все же горел. Она встряхнула оставшимися волосами – голове было легко, как никогда.

Алия разложила на широком выступе печи сырые одеяла, снятые с кровати бабушки. Они так и лежали нетронутыми с тех пор, как Хаят покинула дом. Огромные подушки, которые бабушка складывала на постели уголком и закрывала ажурной белоснежной накидкой, были свалены неопрятной кучей в углу – словно тот, кто делал это, уже не надеялся, что хозяйка сможет вновь вернуться к себе.

– Я найду тебя, – вновь обратилась Алия к портрету на стене. – Ты еще вернешься в свой дом полноправной хозяйкой. И будут у нас еще теплые дни, обязательно будут.

Уложив сына на сырые еще одеяла, она подоткнула со всех сторон подушек, чтобы тот не свалился во сне. Свету уложить туда же не решилась – подвязала через плечо свою шаль, сделав подобие люльки. Успокоенный материнским теплом и запахом ребенок тихо спал.

По комнате от печки разливалось волнами сухое тепло. Печь гудела, как в старые добрые времена, оживляя воспоминания ушедших дней. Но времени предаваться грусти не было. Людям нужен был не только живительный огонь. Чтобы жить, нужна была вода, а дому требовалась основательная уборка.

Старый колодец у дома с шипением выпускал воздух. Придерживая ребенка одной рукой, Алия поднимала и с силой давила на круглую ручку, надеясь выжать хоть полведра воды.

Воды не было. Лишь девочка обиженно закряхтела в своих пеленках. Подхватив свободной рукой ведро, Алия решительно зашагала к деревенскому колодцу.

Ноги сами несли ее закоулками памяти по знакомой дороге. Алия глядела вокруг, узнавая и не узнавая. Все переменилось в деревне за время ее отсутствия – и в то же время многое осталось прежним.

Не было больше в переулке трех топольков, где они с Алмазом когда-то играли детьми – вместо них торчали из земли черные невысокие пеньки. Низенький домик старой Нафисы был снесен – не осталось от него ни дощечки. В овраге за огородами лежали разобранные печки, словно выброшенные хозяевами верные псы. Окна трех домишек были наглухо заколочены – очевидно, владельцы их обитали теперь за рекой.

– Здравствуйте, – по деревенской привычке кивала Алия женщинам и старухам, попадавшимся ей на пути. Многих она не узнавала, многих еще помнила на лицо, но – странное дело – даже знакомые не приветствовали ее в ответ.

– Здравствуй, Фарида-апа! Здравствуй, бабушка Марьям! – кивала Алия, с радостью узнавая прежних односельчан. – Как поживаете?

Старухи сурово сдвигали брови и ничего не отвечали. Ни теплого словечка, ни кивка головы не удостоилась Алия, пока шла по знакомой с детства дороге к колодцу за водой. Лишь неприязненные взгляды провожали ее, и ей становилось не по себе и хотелось спрятаться, убежать от этих глаз.

Неужели они не узнают ее? Или, наоборот, узнают? До сих пор помнят и… осуждают?!

По мере приближения к колодцу голова у Алии склонялась все ниже и ниже к земле. Все тише и тише звучало ее приветственное «здравствуйте». Последнее – уже у самого колодца – она и вовсе произнесла шепотом, не надеясь на ответное приветствие.

– А, это Абдулхака дочь, кажется, – щуря подслеповатые глаза, сказала одна из старух, стоявшая у колодца. Она посторонилась, пропуская Алию к колодцу, и принялась изучать Алию с ног до головы. – Дочка, говорят, у тебя от русского?

– Да, – выдавила из себя Алия, зачем-то прикрывая ребенка рукой. – Светланой зовут. И сын есть, Роберт.

– Да уж знаем, – проскрипела старуха. – Ветер носит – новости приносит. Ну, как живется-то на денежки Хаят? Видать, плохо, раз сюда решила приехать?

– Да отчего же плохо – бабкины денежки прикарманила, да еще теперь дом продавать приехала! – вступила в разговор другая женщина, в которой Алия узнала дочь мельника Раилю. – На чужом горбу, поди-ка, хорошо живется!

– От молодежь пошла, ни отца, ни Бога не боятся, – припечатала еще одна старуха, не сводя с Алии цепких глаз. – На том свете же все воздастся вам за грехи ваши.

– Я не понимаю, о чем вы, – бледнея, Алия вытащила из колодца полное ведро воды. – Никаких денег я не брала у бабушки! Я сюда жить приехала! И бабушку заберу скоро – мне ее адрес дали!

– Конечно, как пенсии начали платить, так дети о стариках вспомнили, – едко ответила Раиля. – Что же раньше тут не показывалась? Не до этого было?!

– Мне не нужна ее пенсия! – в гневе закричала Алия на старух. – Вы меня совсем не знаете! За что вы так со мной, за что? Что я вам сделала?

И она, подхватив ведро, быстрым шагом пошла прочь, провожаемая со всех сторон любопытными взглядами. Она ощущала эти взгляды на себе, но тем не менее шла, не сбавляя шага, повторяя про себя: «За что?! За что?»

К колодцу сегодня она решила больше не ходить, а дом вымыть подтаявшим снегом – он еще лежал в яблоневом саду небольшими кучками. Ополоснув старый самовар, она вскипятила в нем воды для чая и приготовила на огне целый чугунок картошки. Напитанный огнем, воздухом и ароматами свежей пищи, освежившийся после влажной уборки дом вновь задышал.

Поздним вечером, уложив детей, Алия сидела у окна. И вдруг протяжная песня, донесшаяся с улицы, заставила ее встрепенуться, вздрогнуть всем телом. Она осторожно выглянула из-под занавески и увидела на улице стайку молодых ребят и девушек.

Взявшись за руки, они шли по деревне и негромко пели. Гармошка в руках одного из ребят заливалась соловьем так жалобно, что у Алии защемило сердце. «Только скажи мне, где ты есть, и я примчусь в тот же миг», – пела гармошка песню ее молодости. Полузабытые слова песни вновь всплывали в сознании, и перед глазами мелькала яркими кадрами вся ее жизнь.

«Где же ты есть, почему не приходишь за мной!» – пропела она последние строчки, обращаясь неизвестно к кому – то ли к Юре, то ли к Абдулхаку… И, уронив голову на руки, отчаянно заплакала.

А по земле уже вовсю шла весна. Таяли на улицах сугробы, бурлила и вздымалась после зимнего сна светлая речка. И готовились расцветать в саду яблони.