«…Мать плохая очень: не встает уже, даже кушать я ей в постель приношу. Вам-то хорошо в городе, уехали и горя себе не знаете, а мы тут едва концы с концами сводим. Мать вон уже собралась корову продавать. Я бы и рада сейчас на работу выйти – на севере зарплаты большие, это всем известно. Да только как я мать оставлю, на кого?! Она беспомощная совсем. Я за нее все делаю: кормлю, пою, купаю прям там же. А я ведь тоже не железная! В общем, так проходят дни мои молодые, и конца-края этому не видать! Так себя жалко порой, Юрочка, что жить не хочется! Все думаю: как бы денег найти на еду да ребенка с мамой накормить? А сама уж и сыта буду оттого, что они поели. Вот пятьдесят рублей бы ежемесячно нас очень выручили. Да только где их взять? Ты, Юра, не забывай деревню свою, мать и сестру – роднее нас у тебя никого в целом свете и нет. Живите дружно, а если в гости соберетесь – дай знать мне! Лизавета».

Лизка перечитала собственное письмо и едва не прослезилась от собственных слов. Все верно – жалко ей было себя и свою молодую жизнь. Каждая секунда, проведенная у кровати Катерины Ивановны, казалась ей сворованной у себя самой, но деваться Лизке было некуда: отправленное ею в Нижневартовск заявление с просьбой принять ее на работу поваром осталось без ответа.

Зато шубку к зиме Лиза себе прикупила. На смертные деньги матери удалось достать лишь серую шубку из мерлушки, но Лизка была счастлива как никогда: ей казалось, что с приобретением новой вещи начнется у нее новая жизнь, безбедная и похожая на праздник.

Встречи с Котькой, ставшие к началу осени редкими и почти безрадостными, в октябре и вовсе сошли на нет. Костю теперь не интересовало практически ничего, кроме выпивки, – глаза его превратились в стеклянные пуговицы, на гармошке он больше не играл, да и пахло от него ужасно. Все это отталкивало Лизавету, и она, посидев с ним минут пять, брезгливо уходила. Котька оставался спать на берегу, укрывшись собственным пиджаком, или шел к соседям, умоляя налить рюмочку водки. Клава искала мужа по всей деревне с тележкой для дров. Найдя мужа, валяющегося пьяным у чужого забора, она укладывала его на тележку и, сгорая от стыда, везла домой…

Лизка послюнявила указательный палец и прошлась им по краю конверта. Запечатала письмо, сунула в голубенький почтовый ящик и неторопливым шагом направилась к автобусной остановке – до дома было менее двух километров, но идея шлепать по октябрьскому бездорожью в тоненьких модных ботиночках не прельщала Лизу.

Автобусов не было. Рейсовый из райцентра ездил по расписанию, но беззаботная Лизка никогда не запоминала время его прибытия, надеясь на случайные попутки. Повезло ей и в этот раз.

– Вас подвезти, красавица? – рядом с Лизкой, мигнув круглыми фарами, притормозила белая «Волга».

– Вряд ли нам по пути, – с сожалением ответила Лизка, не сводя глаз с роскошного автомобиля. – К нам в Глебовку такие машины не ездят.

Мужчина за рулем рассмеялся и, с легкостью выбравшись из автомобиля, галантно распахнул перед Лизкой переднюю дверцу.

– Давненько я у бабы Нюси не был, раз уж односельчане не признают меня! Анну Никитичну знаете?

– Так вы внук Никитичны?! – удивилась Лизка, усаживаясь на переднем сиденье со всей грациозностью, на какую только была способна. – А она ведь соседка нам! Мама моя – Коломийцева Катерина Ивановна, знаете?

– Да я тут не всех знаю, я же бо́льшую часть сознательной жизни в городе провел, – ответил мужчина, усаживаясь рядом с Лизкой и заводя мотор. – А сюда в детстве приезжал на каникулы, баба Нюся все меня задохликом называла и откормить хотела! Да только не вышло у нее ничего! – мужчина развел руками, демонстрируя собственную худобу, и на секунду выпустил из рук руль. Лизка вскрикнула от испуга.

– Ох, простите, напугал юную девушку, – тут же извинился незнакомец. – Кстати, разрешите представиться: Георгий Михайлович. Кандидат филологических наук. Доцент.

– Доцееент, – удивленно протянула Лизка, внимательно оглядывая своего спутника. – Ну теперь понятно, откуда у вас такая машина! Сколько же вам лет-то? Вроде и не старый совсем!

– «Как бы ни была груба лесть, в ней непременно по крайней мере половина кажется правдою», – улыбнулся Георгий Михайлович. – Знаете, кому принадлежат эти слова?

«Пушкину?» – чуть было не ляпнула Лизка, но вовремя прикусила язык и лишь улыбнулась в ответ и виновато покачала головой.

– Достоевскому, конечно же, Федору Михайловичу! Но вам, голубушка, не пристало занимать вашу прелестную голову всякой ерундой! Вы ведь студентка?

– Нет, но как раз собираюсь поступать на филфак! – соврала ничтоже сумняшеся Лизка. – На будущий год! В этом году не хватило баллов! Я ведь, знаете, очень люблю читать!

– Правда? – воодушевился Георгий Михайлович. – Какая редкость! Довольно неожиданно встретить в этой глуши очаровательную особу, интересующуюся литературой! А что предпочитаете читать, русскую классику или зарубежных авторов? Я вот, кстати, пишу сейчас работу по английской литературе восемнадцатого века.

В скором времени Лизка поняла, что ее спутник совершенно не нуждается в ее ответах. Увлеченный собственным монологом и даже позабывший спросить имя своей пассажирки, Георгий Михайлович с наслаждением рассказывал Лизке о «Клариссе» Ричардсона и творчестве Свифта – и едва не пропустил нужный поворот в Глебовку.

– Э! Стойте, стойте, мы же чуть не проехали! – спохватилась Лизка, едва не заснувшая во время монолога. – Нам сюда!

– Прошу прощения! – вновь смутился Георгий Михайлович. – Простите, душенька, я немного увлекся и позабыл обо всем. Кстати, вы знакомы с «Душенькой» Богдановича?

Едва не поскрипывая зубами от досады и смертельной скуки, кляня себя за то, что согласилась сесть к незнакомцу, Лизка вылезла из автомобиля и вздохнула с облегчением.

– Господи, ну и зануда, – подумала она про себя, шагая к дому. – С таким от скуки помрешь наверняка. Она обернулась посмотреть, как Георгий, поставив машину у дома Никитичны, вынимает из багажника сумки. Заметив на себе его взгляд, она тут же отвела глаза. Еще не хватало, чтобы этот старый пень за ней ухлестывал. Сорок пять лет мужику – а он какие-то книжки обсуждает!