Партийное собрание, на котором разбирали «дело» Константина Подгорного, длилось уже около двух часов. В маленьком кабинетике, на стене которого висел плакат «Партия – ум, честь и совесть нашей страны», за длинным столом сидели партком и секретарь. Хмурый Котька, переминаясь с ноги на ногу, молча выслушивал назидательные речи в свой адрес. Котьку стыдили за появившуюся внезапно любовь к выпивке, а еще больше – за то, что «гуляет от своей законной жены, Клавдии Подгорной, и рушит семью – ячейку общества.

Сбегал от Клавы Костя каждую ночь – они с Лизаветой уходили к реке или скрывались в зарослях высокой колхозной кукурузы – благо дни стояли еще сухими и теплыми. Что они будут делать осенью, в сезон дождей, ни Котька, ни Лизавета еще не задумывались.

Своего Котьку Клавдя совсем перестала узнавать. Рукастый, непьющий, молодой еще мужчина превратился в одночасье в восковую куклу – с застывшим взглядом, оживлявшимся только при виде Лизки. Он заметно похудел, осунулся и выглядел так, словно вышел из больницы после длительного лечения. К гармони своей он больше не притрагивался, компенсируя это пристрастием к спиртным напиткам.

Каждый раз, когда удавалось заработать копеечку на шабашке, Котька шел в магазин и покупал бутылку. С основной работы ему пришлось уйти, так что теперь он перебивался случайными и редкими заработками. Что, конечно, совершенно не устраивало Лизавету.

В поисках работы Котька забредал в соседние деревни. Предлагаемая ему сельчанами работа была тяжелой и требовала физических усилий: выкопать выгребную яму, сколотить забор, положить фундамент, вскопать огород. За свой труд Котька получал копейки, а кое-кто из хозяев, пряча глаза, и вовсе совал в карман Котьке бутылку и краюху хлеба.

– Денег пока дать не можем, – говорили они все как один. – Ты заходи на будущей неделе – может, появятся.

Конечно, деньги не появлялись к будущей неделе, а когда доведенный до отчаяния Котька приходил за полагающимся ему заработком, его усаживали за стол и вновь наливали рюмку. Другую. Третью. Десятую.

От стыда и горьких переживаний тяжело заболела и слегла Катерина Ивановна. Теперь вся работа по дому ложилась на плечи Лизаветы, которая спала почти до полудня после ночных похождений.

Удобно скрестив ноги на лавке, она уплетала уже третий ломоть хлеба со сметаной и все никак не могла наесться досыта. Ходивший рядом Никитка тщетно пытался обратить на себя ее внимание, дергая за подол. Лизка, не обращая на него внимания, продолжала есть. Жалобный стон Катерины Ивановны из соседней горницы ее тоже не трогал.

– Лиза, Лиза, – слабым голосом позвала Катерина Ивановна. – Корову ты доила ли, че ли? Мычит сердечная.

– Вот еще докука! Поесть-то мне можно или как? – огрызнулась Лизка, наливая себе чаю из пузатого самовара. – Встать я не успела, как ты меня уже работой нагрузила! Никуда не денется твоя корова, помычит чуток и перестанет! Избаловала ты ее!

– В стадо пора ей, – ответила Катерина Ивановна. По щеке из уголка глаза скатилась одна-единственная слезинка.

– Да продать ее надо, обузу такую! И дело с концом! Слышишь, мам? – Лизка заглянула в комнату к матери, поморщившись от витавшего в нем смрадного запаха, брезгливо присела на краешек кровати.

– Я говорю, давай корову эту продадим! – ласково сказала она, вытирая тыльной стороной ладони слезу с лица матери. – Все равно сена ей заготовить некому, это ж сколько физической силы надо! На меня не рассчитывай, я таким заниматься не буду!

– Да это ж Зойка, кормилица наша, – взволновалась Катерина Ивановна, – Не продавай ее, Лизонька, она ж мне как родная! Сколько пользы от нее: и молочко, и сметанка для Никитки. А уж ласковая какая!

– Тебе что, корова роднее дочери? – возмутилась Лизка. – Ты подумай сама: на вырученные деньги мы тебе и лекарств купим, и медсестре за уколы заплатим! А я на север смогу поехать на заработки! Мне шуба нужна, там на севере без шубы нельзя – пропадешь!

Катерина Ивановна молчала, поджав губы. Эх, сейчас вскочить бы да по привычке переделать самой все дела, одно за другим. Как тяжело, оказывается, зависеть от окружающих – даже от собственной дочери. И – как же стыдно перед людьми! Такие слухи ходят о Лизавете, что впору утопиться, лишь бы их не слышать…

– Лизонька, – сказала она мягко, – Не продавай Зойку, Христом Богом прошу, не продавай! Если тебе деньги нужны – возьми там, в комоде, под смертным. Это похоронные, чтобы хоронить вам меня на что было. Возьми, Лизонька, купи себе шубу, а Никитке валенки. Зима на носу.