– Да ты что, Котька, ополоумел, что ли? Михалыч, держи крепче!

Котьку с трудом оттащили от лежащего Юры три здоровых мужика, но, несмотря на это, он делал отчаянные попытки вырваться и вновь ударить друга, распростертого на земле. Выбежавшая на шум Алия, увидев кровь на лице мужа, страшно закричала и рванулась к Юре.

– Все хорошо, я в порядке! – заверил ее Юра и, пошатываясь, поднялся на ноги. Он оглядел собравшихся, ища глазами Лизку и, не найдя ее, обратился к Котьке:

– За что?

Котька издал утробный звериный рык и сделал новую попытку вырваться. Кулаки его сжимались, из-за частого и тяжелого дыхания грудь ходила ходуном, глаза были налиты кровью от ярости. Казалось – еще секунда и он, брызгая пеной изо рта, вцепится смертельной хваткой лучшему другу в глотку.

– За что? – не своим голосом повторил Котька. – За то, что женщину обидел! Женщины – слабый пол, их и пальцем трогать нельзя!

В толпе раздались неуверенные смешки: сельчанам было хорошо известно, что Подгорные грызутся постоянно, а Котька, позабыв о принадлежности Клавы к женскому полу, частенько поколачивает ее.

– А жена у тебя, значит, не женщина? – звонко выкрикнула Клавка, заливаясь краской от стыда.

– Ты сама виновата! – неприязненно отозвался Котька. – Всегда первая начинаешь!

– Позорище какое, на лучшего друга с кулаками полез, баламошка! – не унималась Клава. – Его ж как человека пригласили на свадьбу, а ему ж перед девками молодыми порисоваться хочется! Петух драчливый! Давай, прощения проси перед другом и женой его, и пойдем домой! Стыдобища, глаза на людей совестно поднять!

– Не буду просить! – Котька смерил презрительным взглядом спокойно стоящего перед ним Юру. – Это ему надо прощения перед сестрой просить! Ни за что сестру обидел!

– Да кто тебе сказал, что обидел, тебя ж не было там! – вступилась за сына Катерина Ивановна. – Юра мой – как христосик, и мухи не обидит! А Лизка воду мутит знатно! Да где ж она сама?

– Всех перессорила, лбами столкнула – а сама в кусты! Знает кошка, чье мясо съела! – со злостью сказала Клавка. – А ты еще и защищать ее вздумал! – повернулась она к Котьке. – Ступай домой, полудурок!

– Пшла ты, дура, – припечатал Котька. – Иди куда хочешь, надоела хуже пареной репы! Да отпустите вы! – приказал он мужикам, в ярости одергивая порванную рубашку. Затем подошел вплотную к Юрке, смерил его тяжелым нехорошим взглядом и ушел со двора – женщины испуганно брызнули во все стороны. Котька шагал по тропинке через высокую траву к реке. Закатное солнце высвечивало через дыру в рубашке его загорелое тело. А на дорожке сиротливо лежала позабытая гармонь.

С его уходом толпа ожила. Гости нехотя разбрелись по своим местам, все еще живо обсуждая произошедшее.

– Во дела! И че это с Котькой случилось?

– Клавка, ты своего мужика на цепь сажай, это ж собака, а не мужик!

Клава опустила голову и, повернувшись, пошла за ворота. Ее хватали за руки, пытались обнять и усадить за стол, говорили что-то успокаивающее, но она, уже не скрывая слез, выбежала вон.

– Всякая сорока от своего языка погибает! – назидательно заметила Груша, довольно усмехаясь. – Где ж это видано, чтоб жена так с мужем разговаривала! Поделом ей!

Котька увидел Лизку издалека. Она сидела на берегу, опустив ноги в воду, и плела цветочный венок. Заслышав чьи-то шаги, она испуганно подняла голову, но, признав Котьку, улыбнулась ему и поднялась навстречу.

Не говоря ни слова, Котька шагнул ей навстречу и сгреб в объятия, не в силах справиться с охватившим его теплым и радостным чувствам. Голова кружилась, словно от легкого похмелья, на душе было легко и светло. Заходившее солнце золотило Лизкины волосы, которые она успела распустить, на щеках играл задорный румянец, а улыбающиеся губы напоминали переспевшие сладкие ягоды.

Лиза провела рукой по его порванной рубахе, скользнула пальцем в прореху. Все тело Котьки словно пронзило сильным электрическим разрядом.

– Больно? – тихо спросила она, нежно водя пальцем по его коже.

– Нет, – обмирая, ответил он. – Никогда не было так хорошо.