– Папа, а мама когда вернется? – любила спрашивать у отца маленькая Алия.

Абдулхак, человек серьезный и немногословный, души не чаял в дочери. Сказать «Никогда» он не мог, хотя и собирался тысячу раз. Чаще всего он переводил разговор на другую тему или отвлекал дочь незатейливой игрой. Но всякий раз, когда трехлетняя Алия, заглядывая ему в лицо и, хмуря брови-птички, настойчиво спрашивала о маме, язык у него каменел и прилипал к гортани.

– О-о, доченька, это еще не скоро случится, – нашелся он однажды, надеясь на короткую память маленькой дочери. – Весной это будет, когда яблони зацветут.

Тридцатитрехлетняя Гульюзем – мать Алии – скончалась в конце ноября, произведя на свет своего четвертого младенца. Опытная бабка-повитуха, принявшая в своей жизни не одну сотню родов, ничем не смогла помочь несчастной. Красавица Гульюзем умерла от потери крови, оставив на попечение безутешного мужа двоих сыновей и младшую дочь. Новорожденный – весьма крупный мальчик – не прожив на этом свете и двух дней, ушел вслед за матерью.

Их хоронили вместе. Календарная осень в тот год отличилась: мороз был по-зимнему крепким, стылая и мерзлая земля сопротивлялась скорбным движениям лопат – будто не желала принимать в свои недра так безвременно ушедшую молодую женщину и ее новорожденного сына. Абдулхак, не желая травмировать детскую память тяжелыми воспоминаниями, отвел ребятишек в день похорон к своей матери – Хаят, нестарой еще женщине, прямой как палка, с всегда сурово поджатыми губами. Несмотря на серьезный характер, была она очень доброй и справедливой, а улыбаться ее отучили горечь и тяготы жизни.

С кладбища Абдулхак вернулся глубоким стариком: черные густые волосы его поседели, на почерневшем от горя лице залегли глубокие борозды морщин. Он лег на кровать и проспал беспробудным сном три дня и три ночи.

Проснулся он оттого, что за плечи его трясли маленькие ручки.

– Папа! Папа, вставай, солнышко уже проснулось! – кричали ему в ухо Алия и пятилетний Азамат. Старший – Арслан – не говорил ничего и, кажется, осознавал тяжкую потерю.

Хаят присела рядом, заглянула в потускневшие глаза сына.

– Вставай, – тихо, но требовательно произнесла она. – Нельзя вслед за мертвыми в могилу ложиться. Живым надо жить!

– Зачем теперь жить, если жизнь моя умерла? – спросил Абдулхак бесцветным голосом. – Не хочу жить больше, – и он отвернулся к стене, не выказав ни малейшего желания подняться.

Хаят сунула детям три остывших перемеча и велела:

– Одевайтесь потеплее да ступайте на улицу, покатайтесь на санках. Как вернетесь – напеку вам блинов.

Убедившись, что дети ушли, Хаят набрала полный ковшик ледяной воды и вновь подошла к кровати сына.

– Абдулхак, вставай! – сказала она. И, когда сын повернул к ней бледное лицо, она окатила его водой прямо из ковшика. Ледяная вода не сумела вывести Абдулхака из равнодушия – он лишь спустил ноги с кровати и тихо заплакал.

– Как мне теперь жить, мама?! Я же не смогу без нее жить!

– Сможешь! – Хаят прижала голову сына к груди и стала покачивать его, как грудного младенца. – У тебя трое детей, Абдулхак! Их надо вырастить, выучить, на ноги поставить. Ты в ответе за них перед Гульюзем! Она на тебя смотрит с небес. И не простит, если ты их сиротами оставишь! Соберись ради детей!

– Я больше никогда не женюсь, мама! Не смогу.

– А вот об этом еще рано говорить, слишком рано! – Хаят ласково провела рукой по лицу сына, смахнула с его щек мелкие бусинки слез. – Придет еще весна, вот увидишь. И яблони в саду зацветут! Запомни – зима не длится вечно!

Абдулхак сдержал свое обещание. Ни одна женщина больше не переступила порог его дома в качестве жены. Ни на одну женщину он больше не посмотрел с вожделением и интересом. И ни одной не удалось зажечь потухшего пламени его некогда горячего сердца.

Первый год после смерти Гульюзем оказался для него самым тяжелым. Взгляд то и дело натыкался на предметы, связанные в памяти неразрывной нитью с любимой женщиной: стул, где она любила сидеть и вязать, зеркало, в которое она смотрелась, расчесывая свои длинные косы, подшитые ее руками легкие ситцевые занавески на окнах. Гульюзем была повсюду. Даже солнечный лучик, пробивающийся сквозь оконную раму, напоминал Абдулхаку о ее нежных и ласковых прикосновениях.

«Я здесь, здесь», – говорили ему две яблони под окном, качая на ветру тоненькими и еще слабыми ветками. Гульюзем посадила их позапрошлой весной в старом яблоневом саду и мечтала вслух, что когда-нибудь они будут срывать яблоки с этих яблонь прямо из окна кухни, сидя за столом большой и дружной семьей.

«Я здесь, – говорила герань на подоконнике, – ты помнишь меня?»

Абдулхак ненавидящим взглядом смотрел на ни в чем не повинный цветок. Ему казалось несправедливым, что руки, посадившие его в горшок, покоятся сейчас вечным сном под землей. В порыве необузданного гнева он как-то хотел вырвать цветок из земли и уже занес было руку над беззащитным растением, но перед глазами его в этот миг предстала Гульюзем, укоризненно качающая головой. В священном ужасе он отдернул руку и больше на цветок не покушался.

Держали его на этом свете только дети. И, глядя в их темные, словно зимняя ночь, глаза, он видел в них продолжение любимой женщины. Их глаза будто кричали: «Посмотри сюда, Абдулхак! Ты видишь, я здесь, я всегда рядом! Я жива и буду жить в наших детях!»

Чтобы не сойти с ума от тоски, Абдулхак занимал себя работой по дому. За считаные недели он научился вязать и по целым вечерам просиживал теперь у печи, вывязывая из овечьей шерсти теплые кофты, носки и варежки детям. Кофты, правда, получались кособокими, а варежки Абдулхак умел вязать только на правую руку. Но зато все изделия получались теплыми и отменно грели в суровые зимние месяцы.

С болью в сердце Абдулхак наблюдал за тем, как грустнеют с каждым днем мальчишки, как несмываемой печатью ложится на их лица черная тень осознаваемого уже ими сиротства.

Зато младшая – Алия не замечала затаенной боли в глазах отца. Она была по-прежнему очень живым и веселым ребенком. С утра до глубокой ночи в доме звенел ее голосок – звонкий, словно хрустальный ручеек, словно песня жаворонка. За этот звонкий голос Абдулхак – а за ним и все остальные – называли Алию не иначе как «Тургай»[3].

– Пап, а когда мама вернется? – спрашивала Алия у отца, забираясь к нему на колени и играя с заросшей щетиной на его щеках.

– Весной, – отвечал неизменно Абдулхак, – когда яблони зацветут.

Вначале эти слова он произносил лишь затем, чтобы успокоить волнение дочери. Со временем он так привык к своему вранью, что даже сам поверил в него. И с удивлением ловил себя на мысли, что торопит наступление весны.

Беда пришла в середине мая. Семнадцатого числа – Абдулхак запомнил эту дату на всю жизнь – Алия влетела в дом с криком: «Папа, папочка, яблони распускаются! Значит, мама сегодня вернется?»

Хаят, услышавшая слова внучки, поспешила отвлечь ее сказкой про Камыр-Батыра[4] и лепкой из теста, сунув в руки мягкий пластичный кусочек. Но Алия не слушала ее.

– Мама вернется! Мама сегодня придет! – возбужденно повторяла она, перебегая от одного окошка к другому. – С какой стороны она вернется?

– Мама не сегодня вернется, потом, – пробовал отвлечь ее Абдулхак. – Пойдем-ка лучше сходим к речке, там на лугу я такого жеребенка видел!

– Нет, не хочу, сейчас мама вернется, и мы с ней вместе пойдем! – заупрямилась девочка.

– Абдулхак, да скажи ты ей все! – в сердцах воскликнула Хаят, с тревогой наблюдая нарастающее волнение внучки.

– Не могу, – признался Абдулхак, берясь за ручку двери. – Скажи ей сама, мама. А я не могу.

Он целый день просидел у могилы Гульюзем, наблюдая за тем, как пробивается сквозь землю молодая сочная травка, и вернулся домой лишь под вечер. Уставшая от слез и собственного многочасового крика Алия уже спала, укрытая теплым одеялом. Во сне она судорожно и тяжело вздыхала.

– А я не знала, что ты трус, – с неодобрением заметила Хаят, поставив перед сыном тарелку горячего супа. – Надо было сразу сказать все девочке и не мучить бедняжку пустыми надеждами. Слышал бы ты, как она ревела!

– Сказала? – только и спросил Абдулхак у матери.

– Да, – кивнула головой Хаят. – Только она ответила, что ждать будет следующего года. Будущей весной на яблонях вновь появятся цветочки.

Абдулхак молча отодвинул стул и, ничего не говоря, вышел из дома в сад.

Яблони разрослись буйным цветом. В лучах вечернего майского солнца над ними все еще гудели медоносные пчелы. Пышные розовые бутоны источали сладкий упоительный аромат. Аромат весны, любви и жизни.

Абдулхак решительно подошел к первой яблоне и осторожно сорвал цветок. Нежные упругие лепестки на загрубевшей руке смотрели на него с печалью и легкой укоризной. Он безжалостно смял их и бросил на землю.

– Абдулхак, верно, с ума сошел, – говорили проходившие мимо его дома люди, – яблони в цвету обрывает.

– Да такое горе у человека – нетрудно и умом тронуться, – говорили другие, не в силах отвести взгляд от такого зрелища.

Абдулхак в тот вечер оборвал все цветки с яблонь – в саду их было четыре. Те, до которых он не смог дотянуться, пришлось сбивать палкой, и спустя пару часов на яблонях не осталось ни единого цветочка. Яблони в этом году не зацвели.

Не зацвели они ни через год. Ни через пять лет.

А в доме Валиевых фраза «Когда яблони зацветут» стала синонимом к слову «Никогда».