Свадьба получилась шумной и людной: родственников у Коломийцевых было много. Съехались с окрестных деревень двоюродные и троюродные братья и сестры, их мужья и жены, дети, дети детей, соседи, однокашники Юры, бывшие коллеги Катерины Ивановны. Очень скоро в небольшом домике и шагу некуда было ступить. Пришлось поспешно ставить к столу еще одну длинную скамейку, но мест все равно не хватало, поэтому после плотного обеда решено было переместиться на улицу.

Алия с Юрой сидели во главе стола и принимали поздравления. Гости говорили много и охотно, желали счастья и «долгих лет». Дарили в основном утварь: посуду, полотенца, подушки, постельное белье. Дядя из Макаровки подарил симпатичную беленькую козочку.

– Да куда им коза, Павлик, они ж в городе живут, – смеялась Катерина Ивановна. – Разве что на мясо пустить.

– Какое там на мясо, – сердился дядя Павел, хватая сопротивляющуюся козу за рога. – Это ж молочная козочка, у нее молоко лечебное! А у них дети! Нет, пусть забирают в город – Маня и на балконе может жить, не гордая! Так, ну «горько», что ли?

– Горько! – затянули хором гости. – Горько!

– Ты чего грустишь? – шепнул Юра Алие на ухо. – Что-то болит?

– Да, нехорошо мне, пойду лягу, можно? – она с мольбой заглянула ему в лицо, и Юра растаял снова, растворившись полностью в черноте этих бездонных грустных глаз.

– Конечно, что ж ей делать с нами за столом, – бросила Лиза в спину невестке. – Поди, первую свадьбу вспоминает свою – как на полу руками плов ели да песни басурманские пели. Кстати, Юр, я слышала, что у них там принято в приданое девушкам табун овец или лошадей пригонять. Или она у тебя бесприданница?

– Лизавета, уймись, – беззлобно отвечал Юра, восседая во главе стола. – Какие-то у тебя устаревшие представления о жизни.

Живот у Алии и в самом деле побаливал – с самого утра она готовила, мыла, накрывала на стол, не решаясь попросить помощи у ехидной золовки. Блаженно вытянув ноги на кровати, она прикрыла глаза и положила руки на живот – от жары и усталости ее клонило в сон. Но сильнее боли оказалась горечь – она подкатывала к самому сердцу, мешая дышать, а в горле закипал плотный ком непролитых слез.

Все было ей здесь чужим, решительно все. Золовка, вставляющая язвительные замечания, неодобрительные взгляды соседей. Чужая деревня, чужие песни, чужой язык. Даже чай, излюбленный ее напиток, здесь был другим – слишком слабым, без терпкого вкуса полевой душицы, дышащей запахом земляничных полян. На ее родине ароматный крепкий напиток разливали по чашкам полнехонько до самых краев и подавали гостям, уважительно придерживая двумя руками. Чай был таким горячим, что обжигал губы, поэтому пили его из широких фарфоровых пиалушек или блюдечек. На сабантуях, свадьбах и на празднике Курбан-байрам к нему непременно подавали сочащийся медом чак-чак, сладкий рассыпчатый бэлиш с рисом, изюмом и курагой, хрустящие трубочки, сытные ноздреватые блины. А уж как освежала такая чашечка чая, выпитая после утомительного покоса в жаркий июльский полдень!

Алия с грустью вспоминала о том, как играли свадьбы в ее родных краях. Невесту привозили в дом жениха и расстилали перед ней пуховую перину. Будущая свекровь встречала невестку на пороге дома и угощала ее медом и маслом, приговаривая «Будь, как мед, сладкой, как масло, податливой». Празднование продолжалось несколько дней, и все это время в доме и во дворе не смолкали шутки, смех и мелодичные напевы гармошки.

Нет, ей самой не довелось побывать на собственной свадьбе главной гостьей. И в дом к мужу и неприветливой свекрови пришла Алия без табунов лошадей и овец, а только лишь со стопкой книг и потертым чемоданчиком – это было все ее приданое. И «горько» на свадьбе ей не кричали – горькой, если вдуматься, была вся ее жизнь, до того самого момента, пока они не повстречались с Юрой…

В огороде, у самого забора, склонила ветви одинокая яблоня. А перед глазами Алии все еще стоял щедрый и раскидистый яблоневый сад в родном доме – такой, каким она его помнила, каким он был еще при жизни матери.

Нет, ни о чем не жалела она, выйдя замуж за Юру. Она полюбила его всем сердцем в тот самый миг, когда увидела его серое, изможденное лицо на больничной койке. Не жалела о своем решении она и сейчас. Но перед глазами, когда она закрывала их, стояло укоризненное лицо умершего супруга. И ей казалось, что он грозит ей несчастьями и болезнями.

– Я больше не пропаду, – твердила она перед сном, наскоро отчитав про себя ежевечернюю молитву. – Моим детям больше нечего будет бояться. Я не боюсь тебя больше, Ильдар. Не боюсь.

Но, несмотря на это, снова и снова ей снился один и тот же сон: как первый муж ее медленно поднимается на гору, уводя с собой за руку их сына. И, глядя на нее исподлобья, говорит:

– Быстро же ты меня забыла, Алиюша. Хорошо, хоть сын меня помнит. Пусть будет рядом со мной, ему здесь лучше будет.

Не раз и не два просыпалась она, крича от страха и боли. Отбрасывая в ужасе руку Юры, пытавшуюся ее обнять, она кидалась к кровати сына, чтобы убедиться, что он жив. Потом валилась в кровать, уже боясь заснуть снова.

– Нет, Ильдар, нет, уходи, – молила она, пытаясь во сне отобрать сына. – Оставь, не надо, он еще маленький!

Как раз эту сцену и застала Лизка, заглянувшая тайком в комнату к снохе.

– Ильдар, Ильдар, – повторяла Алия в горячечном бреду сна, разметав по подушке длинные косы, – Ильдар.

– Ильдар, значит, – усмехнулась зло Лизка, беря на заметку это имя. – Ну-ну. То-то братец обрадуется, когда узнает.

И Лизавета побежала докладывать обо всем брату.

– Сюрприз от твоей женушки, братец! – протянула Лизка нахально. – Новость. Секрет от нее сердечный. Только платный он, секрет. Заплатишь – расскажу. А нет – ходи в дураках всю жизнь, дело твое. Ну?

Юра вытащил из кармана мятую бумажку и вопросительно посмотрел на сестру. Лиза, схватив деньги, мигом поведала Юре обо всем увиденном в горнице.

– Ну и для чего ты мне это рассказала? – тихо спросил Юра у сестры. – А, Лизок? – Владел Юра собой превосходно, но по лицу его – Лизка успела заметить это – пробежала черная тень.

– Да о тебе ж пекусь, братец! – Лизка заботливо поправила воротничок рубашки брата, смахнула невидимые глазу пылинки. – Не хочу, чтобы ты всю жизнь в дураках прожил! Ты ей, значит, всю душу, сердце и зарплату, а она по ночам о каком-то Ильдаре грезит, вот, значит, как! В постели вас-то при таком раскладе трое получается!

Юра рассматривал свои босые ступни так, словно в первый раз видел их. И – молчал.

– Неужто не обидно тебе, Юрок? – снова заговорила Лизка. – Ты к ней и к ее ребенку со всей душой, а она в день свадьбы во сне другого видит! Значит, думает о нем! Мечтает! Его видит на твоем месте! Открой же ты глаза, ну! Гони ее в шею, пока не поздно! Да я за-ради такого дела даже сумку ей собрать помогу! – Лизка порывисто вскочила и схватила дорожную сумку, стоявшую в сенях за дверью, но Юра успел схватить ее за руку.

– Пусти, дурак, чего делаешь? Больно ведь!

Хватка у Юры оказалась сильной, и вырваться из нее было не так-то просто. Юрка, сузив глаза, приблизил побелевшее лицо к перепуганной Лизке и тихо, но вполне отчетливо сказал ей:

– Лизок, ты зря стараешься. Я все знаю.

– Что знаешь? – перепуганная Лизка тоже понизила голос до шепота. – Что она во сне другого зовет?

– Да не зовет она, не зовет! Убегает от него, понимаешь? – Юра отпустил Лизку и устало привалился спиной к печке, задев ногой скамью с ведрами. Ведра в темноте глухо звякнули, и сразу за стенкой заворочалась в кровати Алия. – Злой он у нее был, бил ее нещадно, а она терпела. Ради сына. И жалела, когда узнала, что заболел.

– Ага, убегает! Это она тебе сказала? – протянула недоверчиво Лизка. – Верь ты ей больше! Правильно тетя Лида говорит – это такие хитрые люди, им ничего не стоит доверчивого человека вокруг пальца обвести! Ты, Юрочка, еще не понимаешь, кого в жены берешь, опомнишься – а потом поздно будет! Заберет у тебя все имущество эта змея подколодная.

– Слушай! – Юрка вскочил с лавки, сжав кулаки. – Ты сейчас о ком говоришь, а? О себе?! Хороша сестрица! Ты зачем мне все это рассказала? Смолчать не могла, раз уж так обо мне заботу проявляешь?! Хотелось мне побольнее сделать, да не удалось? А, Лизка? Или… – в голосе его промелькнула догадка. – Или боишься, что денег больше высылать не буду, поэтому стараешься?

– Не нужны мне твои деньги, я и сама скоро зарабатывать буду! – выкрикнула Лизка, понимая, что ее раскусили с поличным. – А ты просто дурень, Юрец! Такие бабы вокруг тебя вились, а ты эту привел! Чужая она нам, понимаешь? И своей никогда не станет!

– А ты прими по-человечески жену брата, поговори с ней ласково – может, и станет своей! – грозно сказал Юрка, надвигаясь на Лизку. – Лучше своей жизнью занимайся, ребенка воспитывай, на работу устройся! А то сидишь дома и у матери на помаду клянчишь, а у ней пенсия копеечная, если хочешь знать! Хорошо устроилась, сестрица! Муж выгнал – так на шею пожилой матери залезла, ножки свесила да погоняешь, да?

– Юрочка, успокойся! Я устроюсь, Юр! Успокойся только! – Лизка испуганно пятилась к двери – Юру довести до бешенства было сложно, но если уж такое случалось, от него стоило держаться подальше. Сейчас брат напоминал разъяренного быка, грозно надвигающегося на матадора.

– Я тебе сразу сказал, Лизок, я свою жену в обиду не дам!

– Ага, жену в обиду не дам, а сестру можно, значит? – Лизка толкнула задом тяжелую дверь и вылетела на улицу.

– Ой, спасите, братец с ума сошел, на людей кидается! – завизжала она громко, кидаясь к гостям и прячась за их спинами. – Не подходи, не подходи ко мне! – закричала она застывшему на пороге Юре и громко, истерично разрыдалась.

Гармошка в руках Котьки, наигрывающего незатейливый мотив, вдруг задохнулась и замолчала. Котька тяжело поднялся с места, подошел к Юре.

– Ты как посмел ее обидеть? – кулак друга детства впечатался в нос ничего не подозревающего Юры. – Это же сестра твоя! – второй удар свалил Юру с ног.

– Котька, ты что делаешь, прекрати! – Клавка, визжа, повисла на руке мужа. – Что ж вы сидите, он же его убьет сейчас! Отпусти его, Котькаааааа!

– Юра! Вы что делаете?!

– Катерина, воды неси, воды! Мы их сейчас разольем!

В поднявшейся суматохе никто не замечал довольного лица Лизки. Она уже успела отойти от первого испуга и, переплетая на ходу распустившуюся косу, уселась за опустевший стол рядом с дедом Пахомом. Дед Пахом, справивший в прошлом году девяностолетие, был туг на ухо и слегка подслеповат.

– А что, танцы уже началися? – спросил он у Лизки.

– Не танцы, дед Пахом, – драка, – пояснила спокойно Лизка, придвигая к себе блюдо с пирогами. – Какая ж свадьба без драки?