Проработав двадцать часов, Граф потерял счет времени. Его мир сжался до укрытий в траншеях и бронемашин управления пуском, до запаха высокооктанового топлива и сырой растительности, до ватной тишины леса, прерываемой оглушительным ревом ракетного старта. Иногда ему удавалось найти укромное местечко – в кабине пустого грузовика или, как сейчас, на куче ненужного брезента в углу палатки – и прикорнуть. Но спустя считаные минуты его снова трясли или призывали.
– Доктор Граф! На семьдесят второй площадке готовы к запуску!
– Который час?
– Без нескольких минут девять, доктор.
– Утра или вечера?
– Вечера.
– Вечера… Ну конечно.
Граф с трудом поднялся и заковылял за солдатом из палатки к поляне. Среди деревьев метались силуэты военных техников с налобными фонарями и переносками. Их работа не уступала подвигам нибелунгов. Какая бурная деятельность! Темноту наполняли таинственные стуки и возгласы. Рокот автомобильных моторов дополнялся монотонным тарахтеньем генераторов. В одной из палаток с откинутым пологом двое техников склонились над находящейся в горизонтальном положении ракете, соединенной проводами с контрольным блоком. Чуть дальше лежала ракета без носового обтекателя. Двое солдат удаляли цилиндрическую фанерную крышку, защищавшую боеголовку. Две «Фау–2» не прошли диагностический тест, их теперь погрузят на тракторы, чтобы отправить в мастерскую в Схевенингене. Остальные, на выстроившихся вдоль дороги прицепах, ждали своей очереди на проверку. Мощные мобильные подъемные установки «Мейлерваген» сновали между полевым складом и стартовыми площадками, кромсая грунт. Как только ракету доставляли на площадку, подъезжали автоцистерны и заправщики, начинали закачку топлива, и как только проверка ракеты завершалась, «Мейлерваген» возвращался на полевой склад за следующей.
Граф забрался в коляску, вытянул ноги и схватился за поручень. Мотоциклист надвинул очки-консервы и качнул ногой стартер. Мотоцикл попрыгал по кочкам и выехал на дорогу.
Семьдесят вторая площадка, одна из самых отдаленных от технического склада, находилась за ипподромом в Дойндихте, в лесу на окраине Вассенара, совсем рядом с морем. Мотоцикл вихрем промчался по шоссе, свернул налево и миновал КПП. Луч фары выхватывал из темноты чугунные ворота больших пустующих вилл. Затем дома стали встречаться реже. Мотоцикл проехал через поле и снова очутился среди деревьев. Лес выглядел более густым и диким, чем похожие на парк окрестности Схевенингена. Здесь, на свежем воздухе, Граф ощутил, как к нему возвращается энергия. Мотоцикл резко остановился.
Стоявшую на пусковом столе одинокую ракету было не так-то просто заметить. Коричневые и зеленые полосы камуфляжа размывали ее очертания среди хвойных деревьев. Граф пробежал лучом фонарика от хвостовых стабилизаторов до приборного отсека, по питающему кабелю к электрической мачте и снова вниз. Он не сомневался, что технические команды в своем лихорадочном стремлении запустить двенадцать ракет за день пренебрегают протоколом испытаний. Этот запуск оказался отложен из-за поломки очередного трансформатора. Деталь заменили, а вот гарантий, что авионика сработает исправно, дать никто не мог. И Граф тут был бессилен. Он повернулся к бронемашине управления пуском и вскинул руку. В девять часов пять минут вечера, в десятый за это воскресенье раз, надрывный вой сирены, подобно зову охотничьего рога, огласил окрестные леса.
Инженер опустил луч фонарика к земле и стал пробираться к укрытию огневого взвода. Люди потеснились, чтобы дать ему место. Граф спрыгнул в траншею и снова посветил фонариком на «Фау–2», хотя и понимал, что это бессмысленно.
Легкий туман поднимался от подножия леса, нес запахи сырой земли и прелых листьев. В тумане обрисовалась человеческая фигура, словно плывущая через него.
– Подвиньтесь-ка, доктор! – раздался веселый возглас, и лейтенант Зайдель, командир второй батареи, грузно приземлился рядом.
– Вы как будто довольны, – проворчал Граф.
– Штурмшарфюрер Бивак доволен. От этого доволен полковник. А стало быть, и я. И вам тоже полагается быть довольным.
– Я никогда не бываю довольным перед запуском.
– Да и после тоже, насколько я успел заметить.
Из громкоговорителя зазвучал обратный отсчет.
Сначала лес озарился ослепительным светом. Затем лицо обжег горячий ветер. Поднятые с земли ветки и листья понеслись над траншеей. Граф пригнулся и прикрыл голову; град обломков забарабанил по рукам и плечам. Он не слышал ничего, кроме рева двигателя; мыслей не было. Земля дрожала. Тональность шума повышалась. С душераздирающим воем ракета устремилась в небо. Люди, включая Графа, тотчас приподнялись посмотреть. Правила безопасности строго воспрещали высовываться до сигнала отбоя, но никто их не соблюдал. Граф бросил взгляд вдоль траншеи. Озаренные багровым пламенем лица выражали какой-то детский восторг. Внезапно свет померк, и лес погрузился в темноту, как раньше.
– Десять ушли, – промолвил Зайдель с глубоким удовлетворением. – Остались две.
– Полковник всерьез намерен отправить все двенадцать?
– Такое обещание он дал Биваку. – Зайдель посветил фонариком на часы. – Но до запуска следующей пройдет какое-то время. Батарея Штока еще не начала заправку. Знаете, а ведь это настоящее достижение. Могли вы представить, что нам удастся послать столько птичек в Британию в один день?
– Начистоту, Зайдель? Я ни одной не собирался посылать.
Граф выбрался из траншеи, отряхнул плащ и зашагал через заросли к стартовой площадке. От запаха сгоревшего топлива мутило. Тут и там тлел подлесок, язычки оранжевого пламени взбирались по плющу. Граф затоптал их. Его охватило острое отвращение к себе. Он пересек поляну и пошел по тропе между деревьями. Отойдя достаточно далеко, остановился, закурил сигарету и поглядел на трясущиеся руки. Потребовалось несколько затяжек, чтобы никотин успокоил нервы. Инженер осмотрелся вокруг. Вечер выдался холодный и тихий, крепко пахло сосной, а лунного света хватало, чтобы очерчивать на фоне неба верхушки деревьев. За спиной у Графа взвод уже готовил стартовую площадку к транспортировке.
Граф вслушался в тишину. Откуда-то поблизости доносился тихий, как шепот, звук, неясный шорох. Повинуясь порыву, он пошел в ту сторону по тропе. Шорох звучал все громче, лес редел, и инженер обнаружил, что поднимается по склону дюны, ноги тонут в мягком песке. Вскоре он добрался до вершины.
Доступ к пляжу преграждала колючая проволока. На ней висела табличка с черепом и перекрещенными костями. «ACHTUNG! MINEN!»[9] Отлив обнажил широкую, плоскую ленту песка. В мелких лужицах отражался лунный свет. Ряды металлических ежей, призванных мешать десантным судам противника, отбрасывали резкие тени. Из моря неясными белыми линиями накатывались барашки волн.
Граф уселся на поросшей травой дюне и снова закурил. Прошлое, столь долго и успешно сдерживаемое, нахлынуло на пляж, грозя затопить его.
«Последние десять лет жизни я провел на морском берегу, – думал он. – Вдыхая аромат сосен и чувствуя на губах соль, слушая крики чаек и вглядываясь в бескрайний простор неба».
Колонна из грузовых и легковых автомобилей выдвинулась из Куммерсдорфа перед рассветом. Это было в первый раз, в декабре 1934 года. Да, почти десять лет назад. Он помнил, как сидел в кабине головного грузовика, зажатый между водителем и фон Брауном. В кузове, упакованная в ящики, ехала пара маленьких ракет, всего лишь по сто шестьдесят сантиметров длиной. Официально они назывались «Агрегат–2», но команда им дала прозвище «Макс» и «Мориц», в честь двух несносных сорванцов из рассказов, которыми все зачитывались в детстве. Ракеты были слишком мощные, чтобы проводить первые летные испытания поблизости от города, поэтому их везли к побережью. Дивное было времечко! Даже среди зимы эта экспедиция казалась отпускным путешествием.
Прошло шесть месяцев с тех пор, как Граф присоединился к команде в Куммерсдорфе, и он пока ухитрялся оставаться в живых. В июле Курт Вамке, молодой физик, темой диссертации которого был выброс газов через цилиндрические сопла, решил проверить на практике свою теорию – отказаться от смеси спирта и жидкого кислорода и использовать в качестве топлива девяностопроцентный раствор перекиси водорода. В день испытаний Вамке позвонил коллегам, предупредил, что может произойти взрыв, и спросил, не могли бы они в этом случае прибыть на помощь. Потом они с Графом выкурили по сигарете в компании двух техников. Бледно-голубую перекись залили в бак прямо над реактивным двигателем, она поступала туда через обыкновенный шланг. Ученые потушили окурки, открыли топливный краник, и Вамке поднес к соплу банку с горящим керосином.
О чем они только думали? Пламя взметнулось по шлангу и охватило бак. Граф единственный успел отреагировать, распластавшись за бетонной стеной. Обугленные тела трех товарищей не одну неделю стояли у него перед глазами, а смрад горящей плоти словно прилип к ноздрям. Фон Браун же при виде трупов и бровью не повел. Его заметно огорчил выход из строя испытательного стенда. Он всегда обладал способностью перешагивать через чужие трагедии. Качество, отличающее истинного лидера, решил Граф.
Но бедный Вамке теперь в прошлом, его – все, что осталось, – предали земле и больше не вспоминали. Уж точно не в тот день долгой поездки из Берлина в Эмден с «Максом» и «Морицем». Испытатели заночевали в порту, а утром сели на судно, идущее к расположенному в тридцати километрах от побережья Северного моря острову Боркум. При сильном ветре рейс получился жутким, Граф бо'льшую часть времени промаялся в каюте, мучимый рвотой. Нет нужды говорить, что фон Браун, как арийский сверхчеловек, был не только прекрасным наездником, пилотом, одаренным скрипачом и прочая, но и прирожденным мореходом. Все плавание он провел на мостике. Кроме пары дюжин солдат, в экспедиции, насколько мог припомнить Граф, было пять инженеров: он сам, фон Браун, Вальтер Ридель (не путать с Клаусом Риделем), которого они прозвали Папой за покровительственные манеры, Хайни Грюнов, механик с Ракетного аэродрома, и Артур Рудольф, эксперт по реактивным двигателям с завода «Хейландт». Последний был гонщиком, он присутствовал при взрыве мотора в тот вечер, когда погиб Макс Валье. Рудольф единственный среди них был нацистом.
Они поселились в гостинице на берегу. Сидели в неудобных плетеных креслах на холодной, продуваемой солеными ветрами остекленной веранде, созерцая пейзаж – точно такой же расстилался перед Графом сейчас. Слушали, как завывает штормовой ветер над коньковой крышей, и ждали, когда он стихнет. Ждали, ждали, ждали. То был первый для Графа опыт зимы на североевропейском побережье, где можно считать себя счастливчиком, если световой день длится семь часов. Бо'льшую часть времени испытатели сидели дома и высматривали в окружающей монотонной серости признаки перемены погоды. Играли в шахматы и бридж. Обсуждали космические полеты. Внимали теоретизированиям фон Брауна о двухступенчатой ракете: первая ступень выводит корабль на орбиту за пределами земной атмосферы, а вторая разгоняет его для полета на Луну или Марс. «Вакуум в космосе означает, что потребуется относительно небольшое количество энергии». И демонстрировал расчеты. Когда Вернер заявлял, что уже родился человек, который прогуляется по Луне, было понятно, что он имеет в виду себя. Наконец восемнадцатого декабря 1934 года, после недели ожидания, на ужине в канун Рождества фон Браун заявил, что завтра они запустят «Макс» при любой погоде. Если «Макс» подведет, у них есть в запасе «Мориц».
Утро девятнадцатого выдалось ясным и ветреным: нижняя поверхность облаков на 1200 метрах, ветер восточный, порывами до восьмидесяти километров в час. Из соображений секретности местному населению, состоящему из рыбаков и их семей, было велено сидеть по домам, закрыв ставни. За соблюдением приказа следили солдатские патрули. Инженеры перевезли «Макс» в дюны, установили пусковую мачту, подсоединили электрические кабели к контрольным приборам, проверили гироскопы, заполнили баки спиртом, жидким кислородом и сжатым азотом. Граф отвечал за кинокамеру; ему стоило немалого труда убирать песок с линз. Дождались затишья, и фон Браун поджег керосин в банке, привязанной к метловищу, и поднес огонь к соплу. Когда реактивная струя вспыхнула, раздался чудовищный грохот и «Макс» рванулся вверх. Все выше и выше: приходилось задирать голову, чтобы наблюдать за ним, пока изрыгаемое пламя не превратилось в крошечную алую точку. Он поднялся, как позднее было подсчитано, на тысячу семьсот метров – самая большая высота, когда-либо достигнутая ракетой, – выработал все топливо и на глазах у зрителей тихо шлепнулся на песок примерно в километре от места запуска.
Инженеры орали и вопили, хлопали друг друга по спине и плясали на пляже, как дикари; неистовствовал даже Папа Ридель. В тот вечер они собрались на застекленной веранде и фон Браун провозгласил тост:
– Мне кажется, господа, или Луна действительно нынче вечером ближе, чем была утром? – Он повернулся к Графу и чокнулся с ним. – На Луну!
– На Луну!
Им было по двадцать два года.
Когда в наступившем 1935 году они вернулись в Куммерсдорф, Граф смонтировал фильм с испытанием на Боркуме, и фон Браун стал показывать его в Берлине. Вернер был словно создан для века, в котором им выпало жить. Аристократ, но отнюдь не сноб, человек галантный, но при этом безупречно разбирающийся в технических деталях, он был воплощением нового германского духа. Пророк будущего! Большой удачей обернулось то, что ракета взлетела почти на два километра как раз в то время, когда немецкая экономика, повинуясь воле фюрера, совершала беспрецедентный поворот в сторону милитаризации. Армия с ходу выделила полмиллиона марок, чего исследователям хватило на создание двух новых испытательных стендов. Люфтваффе предложили пять миллионов еще до завершения презентации. Когда главнокомандующий приехал в Куммерсдорф понаблюдать за стрельбами, он повернулся к фон Брауну и спросил напрямик:
– Сколько вам нужно денег?
Сколько было нужно фон Брауну? Что за вопрос! Столько, чтобы хватило построить ракетный город, в точности как в фильме у Фрица Ланга. Требовалось нечто вроде Боркума, только побольше: место на побережье, вдали от любопытных глаз, где прошедшая особый отбор группа ученых и мечтателей, опираясь на неограниченные ресурсы, сможет беспрепятственно запускать ракеты на дистанции в сотни километров. Вот чего хотел фон Браун.
Один из допрашивавших Графа гестаповцев выглядел злее, чем его напарник. Возможно, это просто была рутинная игра в плохого и хорошего полицейского: у инженера возникло ощущение, что, веди дело только этот следователь, допросы включали бы зуботычины и удары дубинкой. Возможно, он потерял кого-то на Восточном фронте замерзшим насмерть зимой сорок первого – сорок второго или попавшим в плен из-за отсутствия необходимого снаряжения. Как-то раз этот человек вскочил и забарабанил кулаком по столу:
– Вы просто шайка предателей! Этот ваш Армейский исследовательский центр в Пенемюнде – не что иное, как крупнейшая афера в германской истории!
Граф ответил, что не имел никакого отношения к строительству в Пенемюнде. Этот вопрос решался в куда более высоких сферах.
Гестаповец сверился с толстым досье.
– Тем не менее, если верить профессору фон Брауну, вы сопровождали его в первой поездке на остров.
– Вот именно что сопровождал. Не более того.
– Когда точно это было?
Граф сделал вид, что задумался. У них наверняка есть информация в папке. Вся эта история смахивала на фарс.
– Кажется, это было в тридцать пятом, сразу после Рождества.
На самом деле он все помнил очень ясно. Бо'льшую часть того года они потратили на конструирование и монтаж нового двигателя, выдававшего три тысячи фунтов тяги, для гораздо более крупной ракеты, семи метров в длину, названной «Агрегат–3». Поэтому на праздники Графа пригласили в поместье фон Браунов в Силезии, чтобы продолжать работу. С приходом Гитлера к власти барон лишился поста министра сельского хозяйства и удалился в эту уродливую и серую, похожую на казарму усадьбу, в равной степени возмущенный вульгарностью и жестокостью нацистов и втайне впечатленный достигнутыми ими результатами. Непреходящая одержимость его гениального сына ракетами сбивала старика с толку. Это занятие казалось не вполне подходящим для дворянина. С Графом он держался с холодной вежливостью, как с человеком того сорта, с которым не хотел иметь ничего общего, – еще с одним проявлением века слишком революционного, чтобы старый барон мог принять его.
Как-то после ужина, сидя перед камином, Вернер обмолвился, что ищет спокойное местечко на малолюдном побережье для строительства своего ракетного города. Он нашел идеальную территорию на балтийском острове Рюген. Увы, организация «Сила через радость» опередила его и построила там лагерь отдыха для Трудового фронта.
– Но я знаю подходящее место, – заявила вдруг его мать, оторвавшись от вышивки. – Совсем рядом с Рюгеном. Твой дедушка каждую зиму охотился там на уток. Как оно называется, Магнус?
– Пенемюнде, – буркнул старый барон, вынув изо рта сигару.
Вот так Граф в первый раз услышал это название.
И началась вторая поездка на север, на этот раз только вдвоем, на новой машине фон Брауна. Они остановились переночевать в Кармзове, близ Штеттина, в старинной усадьбе, принадлежащей семье матери Вернера, фон Квисторпов, гораздо богаче и знатнее, чем фон Брауны. На следующий день одолели примерно пятьдесят километров по равнинам Померании, после чего пересекли по мосту узкий пролив, отделяющий материк от острова Узедом. Минут десять или около того дорога петляла среди деревьев и болот, прошла по перешейку, где с обеих сторон поблескивала вода, привела их в уютную рыбацкую деревушку с домами в розовых, желтых и голубых тонах и наконец углубилась в лес на северной оконечности острова. Они оставили машину и проделали остаток пути пешком.
То утро запечатлелось в памяти Графа как визит в рай накануне изгнания: древние дубы и стофутовые шотландские сосны, дюны и торфяники, белые песчаные пляжи с камышовыми зарослями. Тишина, покой, вокруг ни одной человеческой души, только лебеди и утки, певчие птицы и бакланы и ручьи, где плещутся выдры, и на пустошах пасутся крупные померанские олени с короной из темных рогов, спокойные, непуганые. Потребовалось больше часа, чтобы пробраться вдоль берега до места впадения реки Пене в лагуну Одера. Фон Браун, широкое лицо которого освещало зимнее солнце, а белые волосы трепал морской ветер, раскинул руки, обнимая мир.
– Ну разве не фантастика? – Он принялся жестикулировать, показывая, где что будет, мановением руки преобразуя ландшафт.
Ему уже виделись испытательные стенды в лесу и стартовые площадки на побережье, мастерские и лаборатории на заливных лугах, завод по производству ракет, химические цеха, производящие этиловый спирт и жидкий кислород, электростанция, аэродром, где конструкторы будут опробовать реактивные двигатели для люфтваффе, железнодорожная станция, модульные дома для персонала.
– Но тебе придется поселить здесь тысячи людей, – возразил Граф, не в силах удержаться от смеха. Идеи Вернера звучали так абсурдно, так похоже на детские мечты. – Кто, черт побери, заплатит за все это?
– О, они заплатят.
– Они?
– Наши господа в мундирах. Поверь, прямо сейчас в их руках столько денег на вооружение, что они не знают, куда их девать. Из сил выбиваются, стараясь потратить.
– Да брось! Сумма получится просто невероятная.
– Не переживай. Вот увидишь. Я пообещаю им такое оружие, что они не устоят.
По возвращении в Куммерсдорф фон Браун засел с Папой Риделем и начальником Департамента вооружений полковником Дорнбергером за чертежи самой совершенной баллистической ракеты, какую технологии на базе достигнутых ими разработок позволяли построить в металле. Граф всегда ладил с Дорнбергером. Это был добродушный ветеран-артиллерист лет сорока, достаточно умный и амбициозный, одержимый «Парижской пушкой», из которой немцы обстреливали французскую столицу во время Великой войны. Фон Браун играл на его слабостях, как скрипач-виртуоз: льстил, иногда подлаживался, поддерживая в старшем коллеге иллюзию, что тот здесь главный. Вместе они выработали спецификации для боепригодного оружия – такого, чтобы можно было безопасно перевозить по железной дороге куда потребуется. Требования к транспортировке ограничивали размер изделия пятнадцатью метрами. При этом оно должно доставлять боеголовку, заполненную тонной взрывчатки или отравляющим газом, на расстояние до двухсот семидесяти пяти километров. Для достижения этих параметров, по расчетам Риделя, нужен был двигатель с тягой в двадцать пять тонн – в семнадцать раз мощнее того, что им удалось добиться прежде. Этот проект получил название «Агрегат–4».
Однажды утром в начале апреля Дорнбергер и фон Браун отправились в Берлин, в Министерство авиации, доложить о своих планах генералу люфтваффе Кессельрингу. Граф смотрел, как они уезжают, сидя рядом на заднем сиденье «мерседеса», с портфелями на коленях, похожие на парочку коммивояжеров. Как проходила встреча, он не узнал, но в обеденный час на Узедом поехал на скоростной машине штаб-офицер из люфтваффе, а к вечеру министр авиации позвонил Дорнбергеру и сообщил, что сделка состоялась: Пенемюнде выкуплен у муниципального совета за три четверти миллиона марок и люфтваффе берет на себя половину расходов на строительство.
Вся эта затея с самого начала содержала в себе элемент безумия. В Штеттине на допросах у Графа пару раз возникало желание просто поднять руки и признаться в своих подозрениях: фон Браун не для того построил Пенемюнде, чтобы создать оружие, а оружие создал для того, чтобы построить Пенемюнде. Дерзость этого мероприятия, его рискованность ошеломляла.
Только на третий день Графу задали наконец вопрос, к которому подводили все это время:
– В воскресенье, семнадцатого октября тысяча девятьсот сорок третьего года, на пляже в Цинновице, на вечеринке в обществе профессора фон Брауна, доктора Гельмута Греттрупа и доктора Клауса Риделя, говорили ли вы, что война проиграна, что ракеты не спасут Германию и вашей целью с самого начала было построение космического корабля?
В течение следующих нескольких секунд, хотя горло сдавило, а сердце будто перестало качать кровь, мозг инженера лихорадочно перебирал варианты самого безопасного ответа. Каковы показания остальных? Если они расплывчатые, это одно, а если нет, то…
– Господа, не припомню, чтобы я говорил нечто подобное. Тут, наверное, какая-то ошибка…
«Послушай меня, Руди, я скажу абсолютную истину. Дорога на Луну проходит через Куммерсдорф».
«Нет, дорогой мой Вернер. При всей твоей гениальности дорога через Куммерсдорф привела нас не на Луну. Она привела нас вот сюда».
За спиной раздался звук. У Графа мышцы окоченели от холода. Он неловко поднялся и повернулся. Кто-то шел по тропе через лес. Между деревьями метался свет фонариков. Залаяла собака. Появился эсэсовский охранник с автоматом у плеча, за ним второй и, наконец, кинолог с большой немецкой овчаркой, рвущейся с поводка. Инженер поднял руки. Свет фонаря ударил прямо в лицо, ослепив. Граф попытался прикрыть ладонью глаза.
– Не двигаться! – рявкнула одна из скрытых в тени фигур.
– Я доктор Граф, у меня есть пропуск. – Он скривился и отвернул голову. – Нельзя ли не светить мне в глаза?
– Это штатский из Пенемюнде, штурмман, – сказал второй эсэсовец. – Вы что, его не узнали?
– Как же, узнал. Документы!
Граф устало сунул руку в карман:
– Раз узнали, зачем вам мои документы?
Вдалеке завыла сирена.
Инженер передал пропуск.
– Это запуск. Мне полагается быть там.
– Тогда что вы делаете здесь?
– Просто возьмите и проверьте, ладно? – Граф смотрел в сторону леса, а охранник тем временем занялся долгой процедурой: закинул за плечо автомат, переложил фонарь в другую руку и направил луч на пропуск. Чувствуя нетерпение Графа, он тянул время.
– Я задал вопрос, доктор: что вы делаете в запретной зоне?
Грохот первой стадии зажигания «Фау–2» огласил лес. Граф повернулся на звук. Эсэсовцы поступили аналогично. Трудно было судить, на каком расстоянии от них находится стартовая площадка. Полусфера света возникла среди мрака, озарив верхушки хвойных деревьев, колыхавшихся подобно морю. Затем стал медленно подниматься огненный столб. Он достиг в высоту метров пятидесяти и замер. В течение нескольких секунд стоял неподвижно, пульсируя красным и синим, а потом начал медленно смещаться вбок, все еще сохраняя вертикальное положение. Затем медленно наклонился и вскоре исчез. В лесу было светло как днем. Мгновение спустя раздался грохот – это взорвались топливные баки.
Никто не произнес ни слова, ни звука – по крайней мере, так запомнилось Графу, – а потом он очнулся от транса, промчался мимо эсэсовцев, съехал вниз по песчаной тропе.
Он бежал среди деревьев несколько минут, пока не увидел впереди огненный шар. «Только не боеголовка! – молил он. – Только не боеголовка!» Слышались крики, метались силуэты. Хотелось прокричать, чтобы все уходили оттуда, но он был слишком далеко. Где-то за спиной, почти наступая ему на пятки, продирались через кусты эсэсовцы. Лаяла собака. Один из охранников дунул в свисток – поступок столь же бессмысленный, сколь и раздражающий. Граф был уже готов обернуться и высказать свое мнение, как вдруг деревья наклонились к нему и он врезался в то, что ему показалось стеной из земли. Грязь набилась в глаза и в рот. Почва ушла из-под ног, он повис в воздухе, махая руками. Потом с силой ударился обо что-то спиной.
Когда инженер снова открыл глаза, деревья вокруг были охвачены огнем. Ветер нес горящие листья и бумажки. Граф поднялся на колени, потом встал и пошел, шатаясь, среди поломанных взрывом деревьев к дымящейся воронке. Не успел он дойти, как мимо пробежала собака, гордо несущая что-то в пасти. Инженер не сразу понял, что это человеческая рука.