В Схевенингене, при свечах, в углу увешанного зеркалами фойе большого и в прошлом роскошного отеля «Шмитт», ныне служившего штаб-квартирой и офицерской столовой, полковник Хубер давал небольшой званый ужин в честь прибытия в полк Бивака.

Почетный гость сидел по правую руку от командира. По левую, тоже в черном как ночь эсэсовском мундире, расположился оберштурмбанфюрер Карлхайнц Дрекслер, начальник охраны. Чином равный Хуберу, это был лысый и толстый очкарик – прямая противоположность представителя высшей расы, как частенько думалось Графу. Напротив них сидели трое командиров огневых батарей. Зайдель, шахматист-берлинец, Кляйн, молчаливый толковый инженер, выслужившийся из нижних чинов, и Шток. Последний имел репутацию человека сильно взвинченного, и он расслаблялся по вечерам, читая вестерны. В дальнем конце стола сидел Граф.

Пара ординарцев в белых перчатках подавала еду на украшенных монограммой тарелках из довоенного фарфора: водянистый капустный суп и жалкие остатки кабана, подстреленного в лесу часовыми-эсэсовцами на прошлой неделе. Имелся хлеб, но не было картошки – бо'льшая часть последнего урожая картофеля в Германии была реквизирована для перегонки в спирт, который требовался для производства ракетного топлива. Подобно избалованным детям, «Фау–2» объедала своих родителей.

Хотя Хубер выставил две бутылки шнапса и отпустил пару рискованных шуточек, атмосфера оставалась подавленной.

Интимный свет свечей, отражаясь в высоких зеркалах, подчеркивал пустоту выстуженного зала и темноту за соседними столами.

Граф лишь вполуха внимал беседе. Зайдель рассказывал другим командирам батарей про перегревшийся трансформатор. Дрекслер делился с Биваком воспоминаниями о Восточном фронте: «Мы сожгли ту деревню дотла…» Чего инженеру на самом деле хотелось, так это напиться до бесчувствия. Он проглотил свою порцию и теперь поглядывал на ближайшую бутылку, решая, не будет ли наглостью налить себе. И тут Хубер постучал ножом по стакану и встал:

– Господа, как вам известно, ночью прибудет партия ракет, поэтому мы вынуждены закончить пораньше, чтобы немного отдохнуть перед разгрузкой. Но прежде чем разойдемся, я хочу поприветствовать в наших рядах штурмшарфюрера Бивака. В пылу боя слишком легко забыть причину, по которой мы сражаемся. Задача офицеров Национал-социалистического руководства – напоминать нам об этой причине. Прошу вас позаботиться о том, чтобы он получил возможность побеседовать с каждым из ваших солдат еще до конца недели. – Полковник слегка поклонился Биваку. – Мы рады, что вы теперь с нами, штурмшарфюрер.

Бивак улыбнулся ему и кивнул.

– Сегодня мы запустили шесть ракет, – продолжил Хубер. – Превосходное достижение! Но давайте постараемся превзойти его завтра. Я хочу поставить перед нами новую цель. – Он обвел сидящих за столом взглядом. – Покажем-ка нашему новому товарищу, на что мы способны, и запустим завтра двенадцать!

Двенадцать! У Графа округлились глаза. Он уловил короткую заминку, потом Дрекслер принялся восторженно стучать кулаком по столу. Артиллеристы последовали примеру эсэсовца, но без энтузиазма.

– Отлично! – просиял Хубер и поднял стакан. – Тогда я предлагаю тост.

Пока все поднимались, Граф не упустил возможности налить себе шнапса.

– За победу!

– За победу!

Они выпили, сели и снова застучали по столу. Граф чувствовал, как жидкость опускается по пищеводу, как теплая алкогольная волна разливается по организму. Он с такой силой грохнул кулаком, что все посмотрели на него.

– Двенадцать запусков! Грандиозно!

Бивак какое-то время внимательно его разглядывал.

– Доктор Граф, по-вашему, двенадцать запусков в день – это слишком амбициозно? – вежливо спросил он.

– Нет, напротив! Слишком скромно! В конце концов, какова бомбовая нагрузка обычного «ланкастера»?

– Шесть тонн, – сказал Зайдель.

– Получается, что двенадцать ракет с боеголовкой весом в одну тонну каждая равны по разрушительной мощи всего лишь паре бомбардировщиков «ланкастер». А сколько бомбардировщиков отправляют эти свиньи из Королевских ВВС, чтобы атаковать наши города по ночам? Тысячу! Двенадцать запусков?! – Граф снова стукнул по столу. – Я бы сказал, что нам нужно запускать двенадцать сотен!

Зайдель рассмеялся и оглядел свои ладони.

– Но каждая «Фау-два» сеет страха больше, чем сотня «ланкастеров», и ударяется о землю с сокрушительной силой – на скорости, в три раза превышающей звуковую. Она причиняет больше вреда на большем пространстве, и против нее бессильна противовоздушная оборона.

– И, кроме того, – произнес Дрекслер, протирая салфеткой линзы очков, – это теперь наше единственное средство, чтобы наказывать Лондон. – Он нацепил очки и оглядел сидящих за столом.

Повисла тишина.

– Любопытно, – проговорил Бивак, наблюдавший за полемикой, как зритель за теннисным матчем. Он резко отодвинул стул и встал. – Благодарю за теплый прием, полковник. – Его рука коснулась плеча Хубера. – Это встреча друзей, а не митинг, поэтому скажу, положа руку на сердце: хотя я прибыл сюда с задачей поддержать в вас веру, моя собственная вера в нашу победу окрепла после увиденного сегодня. Позвольте в ответ на ваш тост провозгласить мой. – Эсэсовец неожиданно повернулся к Графу, отвесил изящный поклон и поднял стакан. – За гений наших германских ученых!

Граф не знал, следует ли ему встать. В итоге он встал и по примеру остальных воздел стакан. Пустой.

– За наших германских ученых!

Когда они опустились на стулья, Хубер сделал знак Графу:

– Доктор, вас не затруднит сказать пару слов в ответ?

«И принести извинения», – намекал его тон.

Граф покачал головой:

– Оратор из меня никудышный.

– Нет нужды произносить речь, – возразил Бивак. – Не могли бы вы рассказать нам что-нибудь о своей работе с профессором фон Брауном?

– Не знаю, с чего начать, – искренне признался инженер.

Как вместить половину жизни в пару застольных анекдотов? Вдруг захотелось, чтобы фон Браун оказался здесь. Вот он бы за минуту заворожил всех присутствующих. Никто не мог устоять перед его обаянием, даже Гитлер. Когда профессор смеялся, то запрокидывал могучую патрицианскую голову и его широкий подбородок расплывался в искреннем веселье, прямо как у молодого Франклина Делано Рузвельта, и ты понимал, что перед тобой самый классный в мире парень. И уж точно величайший мастер убеждать. Но Граф отдавал себе отчет, что он не фон Браун, поэтому выдавил только:

– Это блестящий инженер, смею вас уверить.

Все молчали.

– Ладно, – сказал Хубер, сердито зыркнув на Графа. – Думаю, пора расходиться. Доброй ночи, господа.

Когда инженер вышел на улицу и направился в свою комнату, полковник догнал его, схватил за руку и оттащил в падающую от гостиницы тень.

– Что на вас нашло, черт возьми?!

– Вы о чем?

– Перестаньте прикидываться! Вы знаете, что я имею в виду. Ведете себя как настоящий пораженец перед лицом этой нацистской швали. «Двенадцать сотен запусков!» Это скверно отразится на всех нас.

– Я не пораженец, полковник, а всего лишь реалист. Мы можем врать на публику, это я понимаю. Но какой смысл обманывать себя?

– Смысл? Смысл в том, чтобы не угодить в гестапо по подозрению в измене! – Хубер практически прижал инженера к стене, навалился так, что Граф почувствовал перегар шнапса. – Вы помогали строить эту проклятую штуковину. Вы забили ее армии в глотку. Вот и отвечайте теперь!

Полковник давил еще какое-то время, потом что-то брезгливо буркнул и отвернулся. Оправил мундир и направился твердым шагом обратно в штаб.

Граф остался, привалившись спиной к стене. Хубер, в общем-то, прав, подумал он. Ему, Графу, меньше других пристало жаловаться. Пора научиться держать язык за зубами. Но тост за победу? Честное слово, это смешно.

Инженеру пришлось признать, что он, вопреки своим стараниям, довольно трезв. Граф выпрямился и обогнул угол. Небо слегка приподнялось: дождевой фронт уходил и лунному свету даже удалось немного разбавить темноту. Навстречу брела пара солдат – наверняка возвращались из борделя для вермахта, расположенного неподалеку. Вот эти двое уж точно пьяны, притом, судя по остекленевшим глазам, набрались не шнапса, а этилового спирта, которым заправляют ракеты. Хотя к спирту подмешивали малиновый краситель, придававший ему неаппетитный вид и горечь, и хотя все казармы были увешаны плакатами с предупреждениями «От одной стопки – слепота! От нескольких – смерть!», первое, чему учился новобранец в обслуживающих «Фау–2» частях, – это очистка спирта путем троекратной проливки через угольный фильтр противогаза. В результате получалась бесцветная жидкость семидесятипятипроцентной крепости. Если проглотить ее одним махом, чтобы не тошнило, зимний Схевенинген вскоре покажется не таким уж плохим местом. Граф отошел в сторону, давая рядовым пройти.

Ночевал он в маленькой гостинице вместе с дюжиной сержантов и других унтер-офицеров. Войдя в тускло освещенный коридор, инженер услышал, как соседи шумят в кухне. Доносился и женский смех. Вступать в связи с местными жительницами строго запрещалось, и тем не менее солдаты частенько провозили через КПП пару красоток из Гааги, закутав их в одеяла и спрятав в мотоциклетной коляске.

Инженер поднялся по лестнице на четвертый этаж, зашел в уборную, после чего отпер дверь своей комнаты, бросил на кресло шляпу и повалился на кровать. Ему не хотелось включать свет, задергивать шторы и даже снимать пальто. Граф просто лежал, вслушиваясь в беспрестанный шум ветра и плеск волн по ту сторону набережной. Через некоторое время он нашарил в кармане пачку сигарет и закурил. Взял с прикроватной тумбочки пепельницу, пристроил на груди.

Его мысли вращались вокруг фон Брауна. Бивак, очевидно, осведомлен об их дружбе – живо интересовался ею и как будто старался вытянуть некое признание. Может, читал гестаповское досье. Вполне логичное предположение. Папка, должно быть, толстая: даже если не брать в расчет донесения осведомителей, одни допросы шли целую неделю. Никаких пыток, света в лицо или тому подобного – следователей наверняка предупредили, что их подопечный слишком ценен, чтобы превращать его в отбивную. Только изнурительные допросы, иногда по ночам, в неприметном кабинете в Штеттине девять месяцев тому назад. Между допросами долгие паузы в одиночной камере в цокольном этаже, чтобы расшатать нервы.

«Когда именно вы познакомились с профессором фон Брауном?»

Ну, это зависит от того, что подразумевать под словом «знакомство». Первый разговор с ним Граф помнил точно, потому что имел память исключительно цепкую на такие детали. Это произошло на гоночной трассе АФУС[6] в Берлине 23 мая 1928 года, когда им обоим было шестнадцать. Дата запомнилась, потому что в тот день Фриц фон Опель установил новый рекорд скорости на земле – 238 километров в час на машине с двигателем из двадцати четырех твердотопливных ракет. Вернер даже в том возрасте выделялся среди трехтысячной толпы.

«И чем же он выделялся?»

Да своим ростом, привлекательной внешностью, манерам: он выглядел не по годам уверенным в себе.

После тестового заезда они подошли к фон Опелю и его партнеру, знаменитому австрийскому пионеру ракетостроения Максу Валье. Им разрешили посидеть на водительском месте в пятиметровом чудовище РАК–2. Все четверо, включая двух школьников, состояли в «Verein für Raumschiffahrt», Обществе космических путешествий. Вот в чем заключалась мечта, уже тогда. Ракета рассматривалась как средство, не как конечная цель. Но гестаповцам Граф этого не сказал.

Глядя в потолок, он думал о том, что могло случиться с фон Опелем. По слухам, когда разразилась война, тот сбежал в Соединенные Штаты. Валье погиб через несколько лет после того рекордного заезда. Ракетный двигатель на жидком топливе взорвался, и осколок перебил ученому аорту.

То, что на самом деле можно назвать знакомством с фон Брауном, произошло на следующий год. И снова он помнил точную дату, потому что это произошло на премьере фильма Фрица Ланга «Frau im Mond», «Женщина на Луне», в кинотеатре «Цоо» в Берлине 15 октября 1929 года. Студия подрядила Общество космических путешествий изготовить для съемок действующую модель ракеты, но организация провалила заказ. Однако фон Браун, семья которого была богата и имела хорошие связи, выхлопотал для Графа билет. Он же одолжил смокинг, чтобы оба парня смогли затесаться в компанию самых важных гостей. Фон Браун даже набрался наглости и представил себя и спутника Лангу. Графу никогда не забыть, как великий режиссер разглядывал его через монокль, словно стоявший перед ним угловатый юнец сам был выходцем с Луны.

После того случая они с фон Брауном виделись часто. Граф был единственным ребенком в учительской семье: один родитель преподавал английскую литературу, другой музыку. Это были замечательные, добрые, довольно пожилые отец и мать; ни один не проявлял самомалейшего интереса к космическим путешествиям или инженерным наукам. Зато они достаточно обучили сына английскому языку, чтобы тот мог читать романы Герберта Уэллса.

Фон Браун сделался его закадычным другом. Граф садился в трамвай и ехал в дом Браунов на краю Тиргартена, где дворецкий подавал лимонад. Они сочиняли фантастические книжки про межпланетные перелеты и орбитальные космические станции. Собирали деньги для Общества космических путешествий у прилавка в универмаге «Вертхайм». «Дамы и господа! – призывал фон Браун. – Уже родился тот человек, который однажды прогуляется по Луне!» Оба юноши поступили в Технологический институт в Шарлоттенбурге и изучали теоретическую физику; оба прошли полугодовую практику «грязных рук»: фон Браун на паровозостроительном заводе Борзига, а Граф на заводе «Даймлер-Бенц» в Мариенфельде.

Именно в это время Общество – сборище мечтателей и любителей без гроша в кармане, да несколько серьезных инженеров-механиков, таких как Карл Ридель и Хайни Грюнов, – убедило берлинские городские власти выделить под его нужды участок пустующей земли на северной окраине столицы, близ Тегеля, где с Первой мировой войны остались заброшенные бункеры под боеприпасы. Они устроили в старой караулке клубную комнату, притащили раскладушки и примус, чтобы обитать там дни напролет, повесили в качестве логотипа постер из «Женщины на Луне» с красоткой, оседлавшей полумесяц, и окрестили свой болотистый рай «Raketenflugplatz», то есть «Ракетный аэродром».

И со временем, в основном благодаря Риделю, они действительно построили ракету. Назвали они ее «Репульсор» в честь космического аппарата из любимого фантастического романа Общества, «Две планеты»[7]. Получилась уродливая штуковина, совсем не похожая на имеющих строгую аэродинамическую форму красавиц, к которым в итоге пришли конструкторы. Ей куда больше подошло бы название «Рептилоид». Фюзеляж был из тонкой стальной трубы длиной три метра и диаметром всего лишь десять сантиметров. В яйцевидной капсуле на носу располагался двигатель, а в хвосте скрывался контейнер с раструбом и парашютом. Инновационное решение заключалось в топливной конфигурации, примененной потом в конструкции «Фау–2»: спирт и жидкий кислород в раздельных баках, один над другим, с подачей в камеру сгорания под действием сжатого азота. Просто чудо, что обошлось без жертв. Испытатели открывали подачу топлива и начинали обратный десятисекундный отсчет – драматическая деталь, позаимствованная из «Женщины на Луне», а в это время один из них подбегал, подносил к соплу горящую ветошь и опрометью мчался в укрытие. В удачный день сто шестьдесят фунтов тяги увлекали «Репульсор» на высоту тысячи метров, откуда парашют аккуратно спускал его на землю. Но плохих дней тоже хватало, разумеется. Долговязая стальная метла часто давала осечки или взлетала не выше деревьев, а однажды угодила в полицейскую казарму.

Ридель мог быть ведущим конструктором, а Рудольф Небель, бывший пилот, формальным лидером, но именно фон Браун уже тогда являлся вожаком. Всегда улыбающийся – ему дали прозвище Солнечный Мальчик в честь популярной песни Эла Джолсона, – жадный до знаний, способный работать как головой, так и руками, неистово мечтающий стать первым человеком в космосе. Летом 1932 года его отец, аристократ-землевладелец, занял пост министра сельского хозяйства в правительстве фон Папена. Должно быть, фон Браун-старший замолвил словечко перед кем-то важным в Министерстве обороны, потому что вскоре Обществу предложили продемонстрировать его детище на военном полигоне в Куммерсдорфе.

Остальные не хотели ехать. Небель симпатизировал нацистам и не любил консервативную германскую армию. Рольф Энгель, еще один юноша двадцати лет, был коммунистом и не желал иметь ничего общего с военщиной. Клаус Ридель принадлежал к утопистам, не приемлющим войну. Отец Графа пережил газовую атаку во время Первой мировой и стал убежденным сторонником Лиги Наций. Фон Браун убеждал друзей, что безумие упускать такую возможность.

«Ведь мы даже не можем измерить результаты наших испытаний, – говорил он. – Расход топлива, давление в камере сгорания, тягу. Как развиваться, не имея соответствующего оборудования? А где его найти, если не в армии?»

«Ваши родители были коммунистами, это верно?»

«Нет, они были членами социал-демократической партии».

Один из гестаповцев закатил глаза. Социалисты, коммунисты, пацифисты – для него они все на одно лицо.

Развернувшиеся в Ракетном аэродроме дебаты – ехать или не ехать – приняли скверный оборот. Прозвучали резкие выражения. В конечном счете никто не отправился в Куммерсдорф, кроме фон Брауна, который оказался связан требованиями по сохранению военной тайны. После этого Граф не разговаривал с ним добрых два года.

За эти два года произошло много событий. Граф был в центре Берлина в ту ночь, когда нацисты устроили факельное шествие через Бранденбургские ворота до рейхсканцелярии, празднуя приход Гитлера к власти. В следующем месяце он наблюдал зарево пожара в рейхстаге. Когда режим воспользовался паникой для подавления своих противников, родители Графа лишились работы. Осенью гестапо нагрянуло на Ракетный аэродром, взяло у всех отпечатки пальцев и заставило членов Общества подписать обязательство не сообщать о своей работе «иностранным державам». Напрасная предосторожность, ведь эксперименты давно заглохли по причине отсутствия денег. К тому времени Граф выпустился из Технологического института и приступил к работе над диссертацией в Берлинском университете. Иногда в коридорах или на ближайших улицах ему попадалась на глаза высокая фигура фон Брауна, а как-то раз, прогуливаясь в парке близ Александерплац, он вроде как заметил Вернера верхом на лошади. Но всадник находился слишком далеко, чтобы судить с уверенностью, и, кроме того, был облачен в мундир СС, поэтому Граф отбросил догадку как нелепую.

Снова они свиделись только летом 1934 года. Увы, на этот раз Граф не мог сообщить господам из гестапо точную дату, ему только помнилось, что это произошло на исходе дня. Он писал докторскую диссертацию («Некоторые практические вопросы применения ракет на жидком топливе») в своей унылой однокомнатной квартире в берлинском районе Кройцберг, когда с улицы донесся звук автомобильного гудка. Гудели так громко и долго, что он решил наконец посмотреть, в чем дело. На проезжей части стоял фон Браун, давя на клаксон и вглядываясь в окна дома. Ничего не оставалось, как спуститься и потребовать, чтобы он прекратил.

Фон Браун ничуть не смутился:

– Руди! Мне сказали, что ты живешь в этом доме, но номера квартиры я не узнал. Садись, хочу показать тебе кое-что.

– Проваливай. Я работаю.

– Да ладно тебе. Поехали, не пожалеешь. – Неотразимая улыбка, рука на плече.

– Нет, не могу.

Разумеется, Граф поехал.

Фон Браун в те дни ездил на маленьком потрепанном двухместном «ханомаге», купленном за сотню марок. Автомобиль выглядел скорее как мотоколяска: без крыши, а местами и без днища. Когда они катили в южную часть города и далее за его пределы, асфальт мелькал у Графа под ногами. Было слишком шумно, чтобы разговаривать. Граф догадывался, куда его везут. Полчаса спустя они свернули с шоссе. Фон Браун предъявил часовому пропуск, они миновали административное здание армейского испытательного полигона в Куммерсдорфе и пересекли вересковую пустошь, направляясь к скоплению бетонных блокгаузов и деревянных домиков.

– Вернер…

– Ты только выслушай.

Снаружи вид был непрезентабельный. Зато, войдя вслед за фон Брауном внутрь, Граф оказался словно в раю: специальная проектная лаборатория, мастерские, темная комната, рубка управления с измерительным оборудованием. Последним и лучшим экспонатом был бетонный бункер с открытым верхом, в центре которого возвышалась А-образная конструкция трехметровой высоты, сваренная из прочных металлических профилей. К ней был подвешен на стропах реактивный двигатель. С боков к нему подходили топливные шланги и электрические кабели. Основание двигателя расширялось в сопло. Фон Браун отвел Графа в укрытие за невысокой стеной, затем повернулся и вскинул большие пальцы. Человек в комбинезоне – Граф узнал Хайни Грюнова, механика с Ракетного аэродрома, – повернул пару больших штурвалов. Под двигателем возникло прозрачное белое облачко. Появился еще один работник, в защитных очках и с банкой горящего бензина на длинной палке. Отворачивая голову, он сунул факел в облако.

Голубовато-алый сноп пламени – чистого, резко очерченного, покорного – вырвался из сопла реактивного двигателя. Лежа в темной комнате в Схевенингене, Граф живо помнил каждую из десяти секунд этого горения. Могучий рев огня в ограниченном пространстве, вибрация двигателя, норовящего освободиться из пут, жар на лице, всепроникающий сладковатый запах топливного чада, пьянящее ощущение силы – как будто ты мгновенно перенесся на солнце. Когда все кончилось, тишина ударила по ушам, а бункер словно погрузился во тьму. Граф с минуту не мог пошевелиться – стоял и глядел на отработавший двигатель, пока фон Браун не обратился к нему. В этот раз на лице Вернера не играла улыбка, оно было предельно серьезным и сосредоточенным.

– Послушай меня, Руди, – сказал он, – я скажу абсолютную истину. Дорога на Луну проходит через Куммерсдорф.

Граф тем же вечером подписал с армией контракт: «Содействовать, согласно указаниям Wa Prw 1/I, разработке и испытаниям жидкотопливной двигательной установки на испытательном стенде на главной западной батарее, Куммерсдорф». Ему было назначено жалованье – четырнадцать марок в день. Он получил возможность помогать деньгами родителям.

Когда приятели вернулись в Берлин, решили отметить событие.

– Скажи, не тебя ли я видел недавно в эсэсовском мундире верхом на лошади? – не удержался Граф.

– А, это… – Фон Браун пренебрежительно повел рукой с бокалом коктейля. – Я всего лишь поступил в школу верховой езды СС в Халензее, а не собственно в СС. Я теперь смирился. Не повредит обзавестись знакомствами среди этих людей. Да и кататься люблю.

К этому же тону он прибег в 1937 году, когда Граф впервые заметил у него на лацкане значок в виде свастики.

– Ты вступил в партию?

– Формально. Я номер пять миллионов с чем-то. Ну же, Руди, не смотри на меня так! Не много поддержки ты получишь в наши дни, если не выказываешь готовности к сотрудничеству. Я не хожу ни на какие собрания и тому подобную ерунду.

Потом был 1940 год, когда к ним в Пенемюнде нагрянули большие шишки из СС. Фон Браун вышел встречать их в черном мундире унтерштурмфюрера СС: блондин, широкоплечий, со строго очерченным подбородком – как иллюстрация в «Das Schwarze Korps»[8].

– Всего лишь почетное звание. Гиммлер настоял. Не переживай – как только эти парни уберутся отсюда, наряд отправится в шкаф.

В дверь гостиничного номера постучали.

– Доктор Граф? – прозвучал голос сержанта Шенка. – Уже за полночь.

Граф не представлял, что так поздно. Видно, заснул в какой-то момент. Он сел в кровати и с досадой посмотрел на догоревшую сигарету. Едва ли выпадет шанс покурить в ближайшие несколько часов.

– Спасибо. Иду.

Граф взял с тумбочки фонарь, включил и обвел комнату. В узком луче света ему предстала скромная обстановка номера в курортном отеле, памятная со школьных каникул: кресло, комод, крошечная раковина в углу с подвешенным над ней зеркалом, платяной шкаф. Рядом со шкафом круглый столик и старый офисный стул – выпрошенные инженером вскоре после прибытия, они временами служили ему рабочим местом. Он вернул луч на шкаф и провел им по стыку дверец до лежащего наверху чемодана. Граф несколько недель не заглядывал туда.

Он встал с кровати и включил верхний свет. Задернул шторы, подставил к шкафу стул, залез и снял чемодан. Тот был старый, потертый, из добротной коричневой кожи. Его вручил Графу фон Браун перед отъездом из Пенемюнде.

– Окажи мне услугу, пригляди за ним. Ладно?

– Что там?

– Страховка.

Граф положил чемодан на кровать, щелкнул замками и поднял крышку. Внутри находилось сто с лишним картонных коробочек, в каждой лежала свернутая в рулон тридцатипятимиллиметровая пленка. По виду к ним никто не прикасался. Граф думал иногда, не стоит ли найти место поукромнее, но неизменно приходил к выводу, что безопаснее оставить как есть. Он был уверен, что никому не придет в голову копаться в этом чемодане. Все же он вырвал с виска пару волосков, аккуратно поместил их в один из замков и вернул запертый чемодан на шкаф. Выключил свет, вышел и спустился по лестнице.

В темноте раздавались свистки приближающегося паровоза, стук тяжелых колес по рельсам – поезд крался сквозь город на последнем отрезке долгого пути из Германии, от завода по производству ракет. У Графа путь до станции занял меньше двух минут, но поезд все-таки его опередил. Инженер услышал шипение стравливаемого пара – локомотив застопорил ход.

Встретившая Графа картина казалась неестественно гламурной, как если бы в город приехала кинозвезда. Сотни мужчин толпились на подъездных путях в лучах фонарей, их дыхание обращалось в туман на морозе. Огромная вереница машин самых разных типов – бронетранспортеры, бензовозы, автоцистерны, некоторые с уже заведенными моторами, – выстроилась вдоль низких платформ. Локомотив остановился так, что первая ракета оказалась прямо под большим козловым краном. Солдаты из инженерной части суетились вокруг: снимали брезент, заводили стальные стропы. Как только ракету поднимут и погрузят на машину, состав немного продвинется вперед, чтобы можно было подцепить следующее изделие. Боеголовки хранились отдельно, в больших металлических барабанах. В хвосте поезда находились цистерны с топливом.

Солдаты были натренированы, чтобы выгружать ракеты до рассвета, но в этот раз они трудились даже проворнее обычного. Граф предположил, что до них довели приказ по полку – обеспечить двенадцать запусков за день. Он заметил Бивака, который стоял рядом с Хубером. Полковник жестикулировал – похоже, объяснял суть происходящего.

Граф некоторое время просто смотрел. Его работа начнется, когда первые ракеты доберутся до палаточного лагеря в лесу – для технической проверки. Мечта его и его товарищей сбылась, пусть и не так, как они себе представляли. Им действительно удалось построить Ракетный аэродром.

Он начал зябнуть. Проклятая соленая вода! Она проводит холод с такой же легкостью, как электричество. Граф поднял воротник пальто и зашагал к поезду.