Кей стояла в тот миг на углу Чансери-лейн и Уорик-Корт, держа в руке саквояж, и смотрела, как карета «скорой помощи» пробирается к больнице Святого Варфоломея. С момента прилета ракеты прошло семьдесят шесть минут. Район запрудили выжившие и любопытные. Водителю приходилось то и дело включать сирену. Люди оглядывались, расходились по сторонам, увлекая за собой зазевавшихся соседей, затем снова заполняли дорогу.

Наконец «скорая» скрылась из виду. Звук сирены стих. Но даже теперь Кей не сдвинулась с места. Ее мозг работал словно на половинной скорости. Он прорабатывал только одну мысль зараз.

«Лучше не надо». Он в самом деле так считает или ей следовало настоять и поехать с ним?

Находящаяся на полпути через Северное море ракета работала как часы. Два гироскопа – один отвечающий за вертикальное ориентирование, другой за горизонтальное, – вращаясь со скоростью в тридцать тысяч оборотов в минуту, удерживали «Фау–2» строго на заданном курсе.

Кей, в одном платье, без пальто, поняла, что замерзла. Впервые за этот час с лишним она осмотрелась и обнаружила, что почти все витрины магазинов на Чансери-лейн разбиты, как и окна в верхних этажах домов и стекла брошенных на дороге автомобилей, стоящих под самыми нелепыми углами. Широкая улица, пусть и запруженная, выглядела на удивление статично. Так бывает в Вест-Энде по вечерам: спектакли закончились, а люди ждут, когда выйдут друзья, и делятся впечатлениями или обсуждают планы на будущее. Крови было много: на лицах, на одежде, на мостовой. Пожилая пара сидела на бордюре, держась за руки и опустив ноги в канаву. Мальчонка цеплялся за пустую детскую коляску и плакал. Повсюду валялись осколки стекла, кирпичи, обломки штукатурки. Она заметила странный кусок тонкого металла, лежащий возле ее ног, и подняла. Он был еще теплый. Кей предположила, что это обломок ракеты – фрагмент фюзеляжа или хвостового стабилизатора, – и аккуратно положила его на землю. Кто-то окликнул ее, но, прежде чем ей удалось сосредоточиться, этот человек ушел.

Спустя какое-то время она двинулась в ту сторону, куда уехала карета «скорой помощи».

Больница Святого Варфоломея находится в лондонском Сити, уж это Кей знала наверняка. Если она не увидит Майка, то хотя бы постоит под окнами. Кей еще не придумала четко, что делать.

Немногим более четырех миль к юго-востоку, в Дептфорде на Нью-Кросс-роуд, в универмаг сети «Вулворт» завезли партию кастрюль – дефицитного товара в Англии военной поры. Слух разлетелся мгновенно, и домохозяйки выстроились в длинную очередь. Этот магазин располагался в большом четырехэтажном здании. Суббота была самым посещаемым днем, а обеденный час – самым оживленным часом. Многие захватили с собой детей, в кондитерском отделе собралась целая толпа. Молодая мать, левой рукой прижимая к себе двухмесячного младенца, пересекала Нью-Кросс-роуд на пути к кастрюльному Клондайку. Сорок лет спустя она вспоминала, как «воздух вдруг остановился и стало трудно дышать».

Когда некий объект преодолевает звуковой барьер и продолжает лететь со скоростью, превышающей число Маха, то есть семьсот шестьдесят семь миль в час, он несет с собой шум звукового порога, подобно тому как волна расходится из-под носа гоночного катера. В двенадцать часов двадцать пять минут – Кей точно знала время, потому что эти числа позже звучали в официальных сообщениях, – она услышала нечто похожее на треск очень мощного фейерверка. За этим треском через несколько секунд последовал громкий звук, как будто где-то вдалеке захлопнули тяжелую дверь. Затем раздался рев летящей ракеты. Все вокруг замерли, глядя вверх.

«Фау–2» попала точно в центр универмага и проломила все этажи, прежде чем взорвалась, оставив в земле воронку глубиной тридцать футов. Большинство жертв погибли мгновенно – в самом «Вулворте», в кооперативном магазине по соседству, в мануфактурной лавке через улицу и в автобусе пятьдесят третьего маршрута, где погибшие так и остались сидеть на местах, с травмированными взрывной волной внутренними органами. Было убито сто шестьдесят человек.

Бэнфилл, Брайан Джон, 3 года; Бэнфилл, Флоренс Этель, 42 года…

Браун, Айви, 31 год; Браун, Джойс, 18 месяцев; Браун, Сильвия Розина, 12 лет…

Гловер, Джулия Элизабет, 28 лет; Гловер, Майкл Томас, 1 месяц; Гловер, Шейла, 7 лет…

Кей смотрела, как над крышами поднимается тонкий столб бурого дыма.

Во время войны и после нее шли споры, что оказалось страшнее: «Фау–1», эта непилотируемая бомба с двигателем, которую было видно и слышно и которая начинала падать, лишь полностью выработав топливо, тем самым давая время на поиск укрытия, или «Фау–2», взрывавшаяся без предупреждения. Большинство склонялось к «Фау–2». Ракета в неменьшей степени играла на нервах, чем «Фау–1», но не оставляла шансов на спасение. А еще она была пугающе футуристичной – вестник из новой эры, созданный врагом, чье поражение уже вроде как предрешено. Это побуждало гадать, какие еще козыри могут таиться у Гитлера в рукаве.

Кей глядела на дым еще несколько секунд, затем попятилась, через пару шагов развернулась кругом и быстро зашагала, прокладывая себе путь, расталкивая таращившихся в небо людей и не реагируя на ругань, что летела ей вслед.

По Лондону раскатывалось характерное эхо двойного взрыва. Встречавшиеся ей субботние покупатели шли понурив голову, с напряженным выражением на лице, переговариваясь вполголоса. Когда в сентябре упали первые «Фау–2», власти состряпали легенду о взрывах на магистральных газопроводах. Никто не поверил. («Слыхали о новом немецком секретном оружии – летающих газопроводах?») И всего лишь две недели назад Черчилль озвучил в парламенте правду. Тонкая пелена тревоги накрыла город.

Кей спешила на запад, мимо станции «Холборн», мимо Тоттенхэм-Корт-роуд… Было какое-то успокоение от простого, машинального, ритмичного действия – ставить одну ногу перед другой. Ей немало было известно о «Фау–2»: размеры, дальность, топливо, нагрузка, пусковые платформы. У нее на глазах ракета обретала очертания в течение минувших полутора лет – так техник в лаборатории наблюдает в микроскоп за делением раковых клеток. Ее психическое состояние было странным: три четверти паники и четверть холодной профессиональной оценки. Если немцы сумели запустить на Лондон две ракеты за час с небольшим, значит они нарастили свои возможности и действительно начинается новый этап войны.

На Оксфорд-серкус у какого-то автомобиля стрельнул глушитель. Кей инстинктивно пригнулась, как и другие прохожие. Потом они выпрямились, обменялись грустными взглядами и пошли дальше, каждый по своим делам.

В итоге она прошагала почти пять миль, всю дорогу до вокзала Паддингтон. Ближайший поезд до Марлоу должен был отойти через тридцать минут. Кей зашла в дамскую комнату и стала рассматривать себя в большом общем зеркале. Неудивительно, что люди косились на нее. Белая штукатурка в каштановых волосах и на лице уподобила ее напудренной кокетке эпохи Регентства. На щеках полосы сажи, нос тоже испачкан, на виске запеклась кровь от пореза. Платье все в пятнах, к тому же разорвано на плече. «Вот уж и впрямь грязные выходные», – подумала она и рассмеялась в голос – получилась острота из тех, что нравятся Майку. А потом вцепилась в край раковины и разрыдалась.

– Что с вами, дорогая? – Средних лет женщина с косынкой на голове стояла у соседней раковины и озабоченно смотрела на Кей через отражение в зеркале.

– Ничего, все в порядке. Простите. – Кей повернула кран, наклонилась и стала умываться холодной водой, глядя, как грязные разводы кружат в раковине и убегают в слив. Она подняла голову, только когда пришла в себя. Потом отыскала свободную кабинку, заперла дверь, поставила саквояж на сиденье унитаза, стащила через голову платье и взяла голубую рубашку и черный галстук. Пальцы не слушались. Она косо застегнула пуговицы, пришлось начать сначала. Затем натянула на бедра плотную синюю юбку, встряхнула такого же цвета китель с единственной плетеной нашивкой на рукаве и кое-как разгладила складки. Продела в прорези пуговицы и подпоясалась ремнем.

Вернувшись к умывальнику, зажала в зубах заколки и убрала волосы. С пальцев не смывается сажа – тут уж ничего не поделаешь. Самое худшее прикроет фуражка. Кей наложила купленную для выходных косметику, следуя советам Мерл Оберон[2] из выпуска «Вог» этого месяца («Всего лишь несколько секунд с „Панкейк“ от „Макс Фактор“, и вы гламурны!»), густо припудрив порез. Боль была адская. Кей прошлась по губам помадой, надела фуражку и заправила под нее выбившиеся прядки. Наконец выпятила подбородок и взглянула в зеркало. На нее смотрела внушительная, казавшаяся совсем незнакомой женщина: командир звена А. В. Кейтон-Уолш из Женской вспомогательной службы ВВС. Выдавали только глаза – испуганные, покрасневшие. Кей взяла саквояж и вышла в вестибюль вокзала.

В кафе она заняла привычное место, откуда могла видеть часы. Сидела, зажав в ладонях чашку с чаем, разглядывала толпу у ворот, ведущих на платформу. Изобилие мундиров – темно-синих, голубых, хаки. Множество американцев – свои ранцы они навалили грудой на тележку. Шумная компания школьников, встречающих родителей. Купол из чугунных конструкций и закопченного стекла высоко над ними походил на птичник из-за порхающих голубей.

Ее взгляд застыл на куполе. Вообразилось, как ракета пробивает его и устремляется к ней. Глупо допускать, что она может стать очевидцем падения трех «Фау–2» за один день.

Тем не менее она быстро допила чай и пошла искать свой поезд. Игла беспокойства перестала колоть затылок, только когда вагон стал удаляться от Паддингтона, унося ее за радиус поражения «Фау–2».

Поездка из Лондона до Марлоу занимает около часа: живописный маршрут пролегает по долине Темзы, через Мейденхед, Кукхем и Борн-Энд. Кей сидела у окна и тоскливо взирала на зеленые заливные луга, невозмутимых пегих коров, реки, пруды и каменные церквушки. В порядке выполнения одной из своих обязанностей она иногда посещала какой-нибудь ангар ВВС в сельском Оксфордшире, расспрашивала пилотов сразу после возвращения из разведывательного полета над Германией. Молодые парни, только что со школьной скамьи, склонные пофлиртовать, еще не снявшие летные куртки, пренебрежительно высказывались о недавно пережитой опасности: «Пара пустяков, мэм». И только дрожь в подносящих огонь к сигарете руках выдавала, что бравада напускная. Иногда самолет не возвращался. Шли часы, Кей ждала, потом ей тихо намекали, что пора уезжать. Кей спрашивала себя, хватило бы ей храбрости выполнять работу, которая досталась этим мальчикам. Теперь у нее был ответ. Впервые за войну она столкнулась со смертью лицом к лицу, и инстинкт побудил ее покинуть Лондон как можно скорее.

Конечно, можно найти оправдания. Травмы вроде как не угрожают жизни Майка. Он сам запретил ей ехать в больницу. Без него ей некуда пойти и нечем заняться в столице. Но это наводило на мысль: а что вообще делала она в Уорик-Корте? Связь с женатым мужчиной – это дурно само по себе. Но заниматься любовью с женатым мужчиной на постели, которую он делит с женой…

«В выходные квартира свободна, мы можем славно провести время…»

Из его уст это прозвучало как пустячок. Но добавило лишний слой обмана, даже жестокости – казалось бы, что мешало снять, как обычно, номер в гостинице, чтобы провести время вдвоем? Кей давно перестала верить в Бога, но теперь падение «Фау–2» ей представлялось не чем иным, как карой небесной. Абсурдная мысль – но она изводила ее, раз за разом прокручиваясь в голове.

В Борн-Энде в ее купе ввалилась троица хихикающих девиц из ЖВС. Аэродромная обслуга, второй сорт. Заметив нашивку у нее на рукаве, девушки отдали честь и притихли. Их уважение только усилило угрызения совести. Кей сняла с багажной полки саквояж и вышла в коридор. Стоя у двери в тамбур, открыла окно. Параллельно путям струилась Темза, широкая и глубокая после недавних дождей; на стрежне плыла, увлекаемая течением, пара лебедей.

Высунув голову, она вдыхала ветер, пока не кончились силы терпеть угольную пыль и запах дыма.

В Марлоу Кей пропустила девчонок из ВААФ вперед и дождалась, когда опустеет платформа, прежде чем вышла через вокзал на улицу. Снаружи ждал армейский грузовик. Бывшие попутчицы сидели в кузове.

– Вас подвезти, мэм?

– Нет, девочки, спасибо. Я пройдусь.

Мимо домов из кирпича и кремня на широкую главную улицу в георгианском стиле: увитые плющом почтовые гостиницы и чайные, магазинчики со стрельчатыми витражными окнами, деревянные побеленные дома, соломенные крыши – все это придавало городскому пейзажу нелепую живописность, отражая голливудское представление об Англии, как сцена из «Миссис Минивер»[3]. Где-то шел футбольный матч – доносились свистки, ликование зрителей. Кей вышла за городскую черту и зашагала по дороге на Хенли, между полей и высоких изгородей; время от времени по левую руку показывалась река. Лишь примерно через милю война снова напомнила о себе. В лесу притаилась зенитная батарея. Взвод обливающихся потом краснолицых солдат в спортивной форме выбежал навстречу. Потом мимо проехал грузовик в защитной окраске. Вот и контрольно-пропускной пункт.

У шлагбаума она показала пропуск.

– Вас подвезти до дому, мэм?

– Все в порядке, капрал, спасибо. Прогулка мне только на пользу.

Значительная часть британской тайной войны велась там, где кончались вот такие извилистые сельские дороги, через заброшенные парки с разросшимися рододендронами и слезящимися вязами ведущие к неприглядным сельским имениям, где разгадывались шифры, планировались специальные операции, велись беседы с попавшими в плен нацистскими генералами, допрашивались шпионы, готовились агенты. Кей ходила по этой дороге уже два года, всякий раз невольно вспоминая школу. Путь приведет к Дейнсфилд-Хаусу, особняку в псевдоелизаветинском стиле. Он построен в конце века – белый, как глазурь на свадебном торте, с зубчатыми стенами, крутой красной крышей и высокими кирпичными трубами. Декоративный сад спускается к Темзе.

В первый ее приезд имение выглядело приятным местом – есть где погулять между дежурствами. Но потом его обезобразили десятки длинных и приземистых офицерских общежитий, сложенных из бревен, и уродливых полукруглых хижин Ниссена из ржавой жести, служивших казармами. В одной из этих хижин жила Кей вместе еще с одиннадцатью служащими, по четыре на комнату.

Она постояла на пороге, молясь, чтобы внутри никого не оказалось, потом расправила плечи, отворила металлическую дверь и загрохотала тяжелыми армейскими ботинками по дощатому полу. По правой стороне коридора четыре двери; туалет и ванная ближе к выходу; посередине угольная печь; угли уже остыли. Спальня Кей в дальнем конце. Ставни закрыты, в комнате темно, сильно пахнет «Викс Вапо Раб»[4].

Казалось, в помещении никого, но вдруг одеяло на дальней кровати в углу зашевелилось и обрисовалось обращенное к Кей лицо.

– Ты же вроде в Лондон уехала на выходные.

Кей шагнула через порог. Разворачиваться поздно.

– Планы изменились.

– Подожди-ка…

В сумраке возник женский силуэт. Клацнули открываемые ставни. Ширли Локк, выпускница экономического факультета университетского колледжа в Лондоне, почти беспрерывно болевшая эти два года простудой (только летом та называлась сенной лихорадкой), закрепила ставни и вернулась в постель. На девушке была фланелевая ночная сорочка с алыми розочками, застегнутая до острого подбородка. Ширли нацепила очки и всплеснула рукой:

– Господи! Кей, что ты сделала с лицом?!

– Автомобильная авария. – Это было первое, что пришло на ум.

Кей уже приняла решение не рассказывать про «Фау–2», иначе конца не будет расспросам.

– Ах ты бедняжка! Чья это была машина?

– Просто дурацкое такси. – Кей открыла свой шкафчик и поставила саквояж. – У него колесо взорвалось на набережной, и оно врезалось в фонарный столб.

– Когда это случилось?

– Сегодня утром.

– Но почему ты вернулась? Разве твой парень не мог позаботиться о тебе?

– А кто говорил про парня? – Кей направилась к двери. – Извини, мне пора. Увидимся позже.

– Ты же должна понимать, что придется рассказать о нем рано или поздно! – прокричала ей вслед Ширли. – О твоем таинственном кавалере. – Когда Кей была уже наполовину в коридоре, гнусавый из-за заложенного носа голос донесся снова: – Тебе нужно позаботиться о порезе!

Дейнсфилд-Хаус утратил былое изящество. Переименованный в базу ВВС Медменхем (по имени близлежащей деревушки), он приобрел бюрократический дух – смесь запахов пыли и карандашной стружки, картонных папок и ластиков; так пахнет из редко выдвигаемого ящика письменного стола. Люстры сняли, лепнину завесили, на полы постелили линолеум; повсюду запестрели печатные таблички. К примеру, на двери бального зала появилась табличка «Секция Z / Центральный отдел дешифрования», и именно туда теперь направлялась Кей.

Уже перевалило за половину четвертого. Короткий зимний день сдавался сумеркам. За террасой отражалось в Темзе низкое солнце. В стенах бального зала несли службу двадцать интерпретаторов Второго этапа. В основном это были женщины. Они сидели за тремя рядами столов, развернув поудобнее наклоняемые лампы «Энглпойз», и корпели над работой. Тут царили безмолвие и напряженная сосредоточенность, как в экзаменационной аудитории. Время от времени кто-нибудь вставал, подходил к полке, чтобы взять папку или подшивку инструкций, или к плакатам, на которых были показаны во всех возможных ракурсах вражеские боевые машины: бронетранспортеры, танки и самоходные гаубицы, истребители и бомбардировщики, подводные и надводные корабли. Длинный стол на козлах был заставлен проволочными корзинами с черно-белыми фотографиями, распределенными по секторам: «Рур», «Саар», «Балтика». За этим столом сидела сержант из ВААФ и заполняла журнал.

– Есть что-нибудь из Голландии? – спросила Кей.

Сержант указала на пустую корзину:

– Плохая погода, мэм. Нет вылетов вот уже сорок восемь часов.

Кей вышла из зала и стала подниматься по лестнице. Первый этап обозначался табличкой «Текущий/операционный» и занимался опросом пилотов с базы ВВС Бенсон, как только те возвращались на аэродром с задания. Второй этап, в бальном зале, анализировал поступившие за сутки фотографии, которые могли быть немедленно использованы в военных целях. Все менее срочное передавалось наверх, в Третий этап. Кей работала там, в кабинете, где прежде были спальни и ванные комнаты. Она дошла по коридору до бюро регистрации и попросила выдать ей сделанные за неделю снимки побережья Голландии, от Хук-ван-Холланда до Лейдена.

– А лучше за две недели, – добавила она.

Пока дежурная ходила за папкой, Кей оперлась локтями на стойку и наклонилась. Закрыла глаза. Снова накатила слабость. Люди сновали по коридору у нее за спиной. Где-то коротко прозвонил телефон. Дважды чихнул мужчина. Звуки доходили до нее странно приглушенными, как под водой.

– Кей, дорогая, ты в порядке? – прозвучал сзади тихо, но четко женский голос.

Кей глубоко вздохнула, растянула губы в улыбке и повернулась к узкому и серьезному лицу Дороти Гаррод – такой миниатюрной, лишь чуть-чуть выше пяти футов, что для нее так и не удалось подобрать мундир, который не был велик. Немного за сорок, она была значительно старше большинства сотрудниц. До войны Дороти трудилась профессором археологии в Кембридже. Теперь ее делом был анализ фотоснимков поврежденных бомбами немецких городов, и она отдавалась ему с той же самозабвенностью, с какой прежде изучала стоянки людей палеолита. Командование бомбардировочной авиации могло утверждать, что цель уничтожена. Дороти заявляла обратное и стояла на своем. Поговаривали, что маршал ВВС Харрис ненавидит ее.

– Слегка приложилась головой, а так все хорошо.

Именно по рекомендации профессора Гаррод выпускница из Ньюнэм-колледжа[5] попала на службу в Центральный отдел дешифрования. Кей все еще трудно было обращаться к бывшей наставнице просто по имени.

– Ты очень бледная. Уверена, что не нужно отдохнуть?

– Я в порядке, честное слово.

Вернулась дежурная с папкой. Кей расписалась в получении, прижала документы к груди, коротко улыбнулась Дороти и отошла от стойки.

Она заняла свое место за столом у окна. Сотрудники были слишком заняты, чтобы заметить ее появление. Кей сняла фуражку, включила лампу и приготовила инструменты: стереоскоп, лупу, математические таблицы, логарифмическую линейку. Открыла папку.

На черно-белых фотографиях, испятнанных перьями облаков, представала четкая картина: длинное, прямое, плоское побережье. Широкие пляжи, дома и улицы Гааги и пригородов, включая Схевенинген на севере, а также большие участки леса, пересеченные дюнами и озерами. Не вызывало сомнений, что «Фау–2» запускают из этого района, – это единственный удерживаемый немцами плацдарм в Европе, всего лишь двести миль от Лондона. Пилоты патрульных «спитфайров» замечали иногда пролетающие над ними ракеты. Но откуда именно те стартуют? Это оставалось загадкой.

Кей не надеялась решить ее. Они с коллегами уже которую неделю изучали этот район. Но ведь всякое бывает. Бабс Бабингтон-Смит однажды попросили найти в Пенемюнде объект, который мог быть прототипом немецкого реактивного истребителя «Мессершмитт–262». Бабс изо дня в день разглядывала старые фотографии через увеличительное стекло фирмы «Лейц», пока не обнаружила рядом с аэродромом черточку меньше миллиметра шириной. Черточка масштабировалась в крыло длиной двадцать футов. Кей вспомнила тот миг открытия и тихое торжество в голосе Бабс: «Кей, ну-ка, подойди и взгляни на это».

Даже если удастся что-нибудь обнаружить, какой в этом прок? Пусковые установки мобильны. Отстрелявшись, они наверняка перебазировались. Но лучше делать хоть что-то, чем сидеть сложа руки. Лучше, чем вернуться в казарму и слушать, как Ширли Локк хлюпает носом. Лучше, чем валяться в постели, вспоминая ту жуткую долю секунды до попадания ракеты или момент позднее, когда привязанный к носилкам Майк сказал: «Лучше не надо».

Кей состыковала две фотографии. Одна содержала фрагмент другой, давая наложение в шестьдесят процентов. Когда Кей навела стереоскоп на штативе, две картинки волшебным образом преобразились – получилось трехмерное изображение. И все же Кей увидела лишь черно-белый лесной массив: деревья такие крошечные и так плотно стоят, что невозможно отличить их друг от друга.

Но это не смутило Кей. Если надо, она просидит хоть всю ночь в поисках того, что спрятано в этом лесу, когда солнце опустится за Темзу и в окнах военного городка погаснут огни.