Вторник, 4 сентября 1945 года

– Все это – вопрос географии, – заметил представитель Министерства снабжения. – Русские получили Пенемюнде, американцы – Нордхаузен, а вот нам, боюсь, не досталось ничего.

– За исключением воронок, – вставил коммодор ВВС.

Все рассмеялись. Кей рассматривала свои руки. Девушка впервые с ноября прошлого года увидела Майка. Они сидели в том самом облицованном панелями зале для совещаний, где была одобрена операция в Мехелене, и Майк пребывал в своей стихии, окруженный большими шишками из сухопутных войск и ВВС.

– Точно, – согласился чиновник из Министерства снабжения, которого звали сэр Марли Рук. – У нас есть четыре неповрежденные ракеты, захваченные в Куксхафене, и какое-то количество технического персонала. Ракеты мы планируем запустить в следующем месяце. Но это лишь объедки со стола больших парней. Американцам достались сотни «Фау-два». Так что нам необходимо воспользоваться сегодняшней возможностью.

– А где сейчас специалисты?

– Вчера вечером самолетом доставлены из Мюнхена в Нортхолт. Военное министерство разместило их в своем здании в Уимблдоне. Американцы просят вернуть их в Германию не позднее завтрашнего дня.

– Нам известно, что они предлагают специалистам?

– Новую жизнь в Штатах – для них самих и для их жен и детей. Поначалу с ограничением в передвижении, но со временем будет полноправное гражданство.

– С этим сложно конкурировать.

– Знаем. И разумеется, вопрос о деньгах не стоит. – Лицо Рука посуровело. – С другой стороны, им предстоит жить в Уайт-Сандсе, Нью-Мексико, рядом с полигоном, где американцы испытывают атомную бомбу, спаси их Господь. Осев же здесь, эти немцы окажутся ближе к родине. Попробовать всяко стоит.

– Кто наши гости?

– Фон Браун, он у них главный. Штейнхоф – отвечал за системы управления и контроля. Шиллинг и Граф, специалисты по реактивным двигателям. Фон Браун и Граф вроде говорят по-английски, но у нас будет под рукой переводчик, если разговор слишком углубится в технику.

– Хорошо. – Майк посмотрел на часы. – Они скоро прибудут. Почему бы не поговорить с ними здесь? Я распорядился насчет пива и сэндвичей. Флайт-офицер Кейтон-Уолш?

Ему каким-то образом удалось посмотреть прямо на Кей, не фокусируя при этом взгляда.

– Да, сэр.

– Вам и вашим людям лучше подождать в кабинете дальше по коридору. Мы привлечем вас, если хватит времени.

– Да, сэр. Благодарю, сэр. – Кей встала и отдала честь.

Она страшилась этой встречи, но на деле вышло не так уж плохо. У нее не осталось никаких чувств к этому человеку.

Все четверо немцев разместились в одной машине; это был «Остин–12», самый большой легковой автомобиль, какой сумело найти Министерство авиации. Фон Браун ехал на переднем сиденье рядом с водителем, остальные теснились сзади. По пятам следовала машина поменьше, набитая военными полицейскими.

День выдался грозовым, в салоне сильно пахло нагретой кожей и табачным дымом. Казалось, южные предместья Лондона будут тянуться бесконечно.

– Никто не станет возражать, если я открою окно? – спросил Граф.

Все промолчали, глядя на поврежденные бомбами улицы. Он опустил стекло. Там, где в тесной шеренге домов встречались бреши, на стенах соседних зданий, разрушенных лишь частично, виднелись призрачные следы былой жизни: пятна штукатурки и выцветших обоев, разбитые полы, щербатые челюсти лестничных маршей.

– Что это за район, не подскажете? – спросил фон Браун у водителя по-английски.

– Уондсуорт.

– Сюда попадали «Фау-два»?

– Да, – угрюмо подтвердил шофер. – Часто.

Машина остановилась перед светофором, и здесь предстал пустырь, заваленный обломками и поросший бурьяном. Граф заметил лежащую на боку детскую коляску.

– Вот что наделала «Фау-два» в прошлом ноябре, раз уж вы про нее заговорили. Девяти домов как не бывало. Тридцать четыре покойника.

«В ноябре, – подумал Граф. – Ее мог запустить я».

Фон Браун вытянул шею, вглядываясь.

– Все убрали, – с досадой заметил он. – Невозможно определить, какой нанесен ущерб.

Они пересекли мост и поехали вдоль Темзы. Река была серой и неспокойной, как Северное море. Впереди показалось здание парламента, с реющим над ним огромным «Юнион Джеком», ярким на фоне желтовато-серого неба.

– Каммлер, помнится, говорил, что оно уничтожено… – Граф наклонился вперед и обратился к водителю; его английский существенно улучшился за месяцы допросов у американцев. – Правда ли, что Пикадилли-серкус разрушена?

– Этим утром вроде была цела.

– А Лестер-сквер? Лондонский Тауэр? Три моста через реку? Разве не было попаданий в них?

Шофер глянул на него в зеркало:

– Кто-то вам навешал лапши.

Отсутствие явных повреждений в правительственных зданиях задело профессиональное достоинство Штейнхофа.

– О чем он говорит?

– Дает понять, что мы били главным образом в жилые дома.

– Не верю. Мы выпустили по Лондону больше тысячи ракет, и все были нацелены на центр города.

– Успокойтесь, Штейнхоф, – сказал фон Браун. – Война закончилась. Промахнулись, и к лучшему. Думаете, англичане были бы так же дружелюбны, попади мы в Букингемский дворец и убей короля?

Автомобиль припарковался у большого здания, на углу широкой подъездной дороги.

– Прибыли, джентльмены, – сообщил водитель. – Министерство авиации. – После чего добавил под нос: – Чтоб вам сдохнуть.

Кей находилась в коридоре, когда в сопровождении Майка по лестнице поднялись немцы: четверо мужчин в слегка поношенных штатских костюмах. Двое, держа шляпы, нервно теребили их и озирались так, словно не могли до конца поверить, что очутились здесь. В последние несколько лет деятельность ученых из Пенемюнде была фокусом ее бытия, и эти люди приобрели в ее воображении почти мифические черты, так что странно было увидеть их такими заурядными.

Флайт-лейтенант постучал и открыл дверь в зал совещаний. Немцы вошли. Последний повернулся и посмотрел на нее – мгновение человеческого чувства в мертвенном свете, – а потом исчез за порогом. Кей прошлась по коридору пару раз, прислушиваясь к монотонным мужским голосам. Потом вернулась в кабинет и выложила на стол привезенные из Медменхема фотографии, карты, схемы и стереоскоп. Села и стала ждать.

В комнате господствовал фон Браун. Он стоял у грифельной доски, засунув левую руку в карман пиджака, а в правой сжимал кусок мела. Говорил без бумажки. Иногда он поворачивался, чтобы написать химическую формулу или нарисовать диаграмму, а английские технические специалисты тщательно переносили их в свои блокноты.

В зале для совещаний становилось душно. Слишком много скопилось в тесном пространстве потеющих мужских тел, облаченных в плотные мундиры цвета хаки или сине-серую саржу, а в случае с гражданскими чиновниками – в «униформу» из черного пиджака и брюк в тонкую полоску. К исходу утра пришлось открыть окна, впустив внутрь шум городского транспорта.

Граф бесстрастно разглядывал фон Брауна, не вслушиваясь в слова. Он почти определенно был обязан этому человеку жизнью. В конце февраля фон Браун снова облачился в эсэсовский мундир и вывез соратников из Пенемюнде в колонне легковых машин и грузовиков. Они поехали на юг, в Нордхаузен, а потом еще южнее, в Баварские Альпы, постоянно следя за продвижением американцев на фронте. Ученые находились в горнолыжном отеле на границе с Австрией, когда узнали сначала про самоубийство Гитлера, потом про суицид Каммлера: группенфюрер приказал водителю съехать с дороги и остановиться, после чего застрелился. Неделю спустя инженеры сдались американцам и фон Браун сообщил, где искать пенемюндский архив, спрятанный им в шахте. Переговоры прошли гладко. Стороны заключили сделку. Более чем сотне ученых, Графу в том числе, предложили новую жизнь в США. Вскоре первой группе предстояло сесть в Гавре на корабль до Нью-Йорка, чтобы оттуда переехать в Нью-Мексико. Презентация для британцев была устроена чисто ради проформы, хотя сейчас, глядя на фон Брауна, в это сложно было поверить. Он соблазнял с талантом Дон Жуана; он всегда верил в то, о чем говорил в данную минуту.

Объявили перерыв на обед. Граф стоял в углу, пил слабенькое теплое пиво и отвечал на технические вопросы. «Говорите свободно, – наставлял их фон Браун накануне вечером в саду, подальше от английских микрофонов. – Рассказывайте все, что они хотят знать; молчите лишь о том, что мы едем в Америку. Мы же не хотим очутиться в здешней тюрьме по какому-нибудь липовому обвинению в военных преступлениях».

В Нордхаузене были умерщвлены двадцать тысяч человек, занятых на производстве «Фау–2», – в четыре раза больше, чем погибло собственно от ракет. Этой историей занималась комиссия союзников по расследованию военных преступлений. Лишняя причина унести ноги в Америку, пока обстоятельства дела не получили широкой огласки.

К исходу дня фон Браун дал Графу знак подойти. Он разговаривал с коммодором ВВС, который при приближении Графа слегка переместился, не дав ему вступить в беседу.

– Правительство его величества будет весьма признательно, – негромко говорил офицер, – если вы и ваши коллеги, как собратья-европейцы, рассмотрите возможность работать с нами над дальнейшим развитием ваших технологий.

– Очень привлекательная идея. – Фон Браун кивнул и обернулся. – А, Граф. Коммодор авиации просит, чтобы кто-нибудь из нас ответил на несколько вопросов о Пенемюнде. Вы не против?

Когда он вошел, Кей стояла у окна. Она уже склонялась к мысли, что поездка в столицу оказалась напрасной.

– Это доктор Граф, – представил гостя флайт-лейтенант. – Доктор, это флайт-офицер Кейтон-Уолш из нашего Центрального отдела дешифрования. Мне поприсутствовать?

– Думаю, мы справимся сами, – сказала Кей. – Это не займет много времени. – Когда дверь закрылась, она обратилась к Графу: – Вы говорите по-английски? Боюсь, я не сильна в немецком.

Он рассматривал фотографии Пенемюнде, разложенные на столе, и будто не слышал ее.

Девушка указала на дверь:

– Я могу позвать переводчика…

– Да. – Немец впервые посмотрел на нее. У него были ярко-голубые глаза, Кей обратила на них внимание, еще когда стояла в коридоре. Темные волосы, обкусанные ногти. – Да, я говорю по-английски.

– Как видите, мы вели детальную разведку производственных мощностей в Пенемюнде. К сожалению, русские не допускают нас туда, а американцы, похоже, не в состоянии добыть необходимые чертежи. Поэтому мы и обращаемся к вам с просьбой заполнить некоторые пробелы в наших знаниях.

– Конечно.

– Садитесь, пожалуйста. Вам доводилось пользоваться стереоскопом? Это очень просто.

Немец склонился над прибором.

– Одну фотографию кладем сюда, а другую рядом.

– Господи! – Граф отшатнулся. – Они оживают!

– У всех такая же реакция.

Он снова припал к окулярам.

– Это испытательный стенд номер семь.

Кей села напротив, чтобы делать записи.

– А большие овальные кольца – как понимаю, это стены для гашения взрывной волны? Земляные насыпи?

– Из песка по большей части.

– Сколько времени ракета находилась на испытательном стенде?

– На начальном этапе? Самое меньшее восемь дней.

– Что за большое здание рядом? Какой оно высоты?

– Тридцать метров. Оно и должно быть высоким. Мы хранили ракеты в вертикальном положении.

– Посреди испытательного стенда какой-то канал…

– Это отвод для газов. Семь метров в ширину.

Спустя десять минут Кей придвинула к нему еще пару снимков:

– Перейдем к этим изображениям.

Больше часа они проработали, отсматривая снимок за снимком. Сначала Графу было любопытно, потом пробудилась ностальгия, и наконец напала тоска. Перед его глазами проходил тот период жизни, когда он в последний раз чувствовал себя счастливым. Перспектива была передана великолепно. Вот реактивная лаборатория, где работали они с Тилем. Вот аэродинамическая труба. Вот жилой квартал. Вот стартовая площадка. Вот старая гостиница, где жила Карин. Вот пляж, где он купался в тот последний вечер.

Граф откинулся на спинку стула и потер глаза.

– Устали? – спросила молодая англичанка. – Хотите отдохнуть?

– Когда были сделаны эти снимки?

Она взяла одну из фотографий, перевернула:

– Двадцать первого июня сорок третьего. В два часа пополудни.

Кей протянула ему карточку, он поднес ее к свету.

– Помнится, я видел самолет в том июне, по крайней мере инверсионный след. Самолет летел очень высоко. Не с него ли сделан этот снимок?

– Вполне возможно. За ту неделю над Пенемюнде было три разведывательных полета.

– Это для того, чтобы вы смогли нас разбомбить?

– Да. Вы были там?

Немец кивнул.

– Если бы эту фотографию можно было достаточно увеличить, вы нашли бы меня вот тут. – Он ткнул пальцем. – На дороге до экспериментальных мастерских, на краю леса, глядящим в небо.

Граф вернул снимок и посмотрел на Кей. Она выглядела импозантной в синем мундире и с каштановыми волосами. Его надзирающий ангел.

– Так это была ваша работа? Наблюдать за нами?

– Одна из работ, да. Сначала дешифровка фотографий, потом радар.

– Радар? – Он оживился. – А не были ли вы среди тех женщин в Мехелене?

Кей не знала, как ответить, и вообще должна ли она отвечать.

– Полагаю, мы уже закончили. Спасибо, вы очень помогли.

Девушка начала собирать фотографии, зная, что немец внимательно смотрит на нее.

– Я как-то раз выстрелил ракетой по Мехелену, – бросил он.

– Вот как? Однако в меня не попали.

– А вы не попали в меня, когда бомбили Пенемюнде.

– Выходит, нам обоим повезло. – Кей рассмеялась и тряхнула головой. – Глупый разговор получается.

Граф помог ей собрать снимки.

– Это была очень умная идея – рассчитать кривую. Мы до нее не додумались. Но совершенно бесплодная, разумеется.

– Думаю, вы убедитесь, что это не так. Я пробыла в Мехелене до конца марта. Мы уничтожили довольно много стартовых площадок.

– Нет. Жаль вам это сообщать, но вы не попали ни в одну.

Он протянул фотографии. Кей смотрела на него, искала в глазах подтверждение, что он лжет. Но он не лгал. Немцы перестали запускать «Фау–2» по Лондону с голландского побережья только за шесть недель до конца войны. Последняя ракета убила сто сорок человек в Уайтчепеле. Кей и раньше знала, что не удалось уничтожить все площадки. Но чтобы ни одной?

В дверь постучали, флайт-лейтенант просунул в кабинет голову:

– Остальные уже собираются.

– Спасибо. Боюсь, нам пора, доктор Граф. – Ее удивила печаль от мысли, что он вот-вот уйдет. Так много вопросов останется без ответа. Кей протянула руку. – Ну что ж, всего доброго.

Он пожал ей руку, улыбнулся и посмотрел на нее. В нее. Сквозь нее.

– Auf Wiedersehen[43].

На пороге немец обернулся.

– Мы оба заблуждались, – сказал он.

В задумчивости Граф прошел по коридору и спустился по лестнице. Фон Браун шагал впереди, разговаривая с коммодором. Тряс широкими плечами, смеясь над своими добродушными остротами. Штейнхоф и Шиллинг плелись следом.

В вестибюле коммодор ВВС пожал немцам руки.

– Это был знаменательный день, – сказал он. – Нам давно не терпелось познакомиться с вами. Желаю благополучного полета в Германию. И не забывайте о нашем предложении.

– Свяжемся на следующей неделе, – пообещал фон Браун. – Очень надеюсь, что мы поработаем вместе.

Коммодор ушел. Военный полицейский открыл дверь. Граф замешкался. Фон Браун стоял на пороге, его высокая фигура преграждала путь лучам катящегося к завершению теплого сезона солнца. Он протянул руку:

– Вы идете, Граф?

Граф знал, что если выйдет за ним на улицу, то окажется в Уайт-Сандсе, Нью-Мексико, строя ракеты для американцев, и возврата не будет. Там лежит лунный путь, тут – земной.

– Граф?

Он резко повернулся и окинул взглядом мраморный вестибюль. Интересно, удастся ли найти путь в кабинет той англичанки?

Граф был уверен, что снова встретится с ней.