Граф стоял рядом с пусковым столом, запрокинув голову к небу и широко раскинув руки. Желая себе гибели.

Ну возвращайся же, тварь! Иди к папочке!

Пустая театральщина, он это понимал. Восточный ли ветер, дующий весь день, или ветры в стратосфере, достигающие скорости двухсот километров в час, не дадут ей упасть в стартовой точке. Именно в этом кроется абсурдность попыток англичан вычислить место запуска путем экстраполяции параболической кривой. Гироскопы и рули стараются удерживать ракету на курсе. Но без корректировки по радиосигналу полет никогда не будет абсолютно точным.

Он вглядывался в облака минут пять, потом опустил руки. Ракета наверняка уже взорвалась где-то в море.

Граф повернулся и пошел через опустевший лес к Схевенингену. Готовый принять все, что ждет его впереди.

Когда час спустя он добрался до гостиницы, в коридоре топтались полдесятка солдат из артиллерийского полка. Они молча расступились, давая ему пройти. Наверху дверь в его комнату была выломана, в номере орудовали несколько гестаповцев. Они рылись в шкафу и под матрасом. Чемодан был открыт; Бивак стоял с хмурой миной у окна, просматривая в меркнущем свете микропленку.

– Это что?

– Не имею понятия.

– Думаете, мы поверим?

– Мне не важно, поверите вы или нет. Я не знаю, что там.

– Почему пленки находятся в вашей комнате?

– Меня попросили сохранить их.

– Кто?

– Профессор фон Браун. Спросите у него, если хотите.

– Обязательно спросим, не сомневайтесь. И к вам у нас еще очень много вопросов.

Его вывели на улицу, где ждала машина, и повезли по темнеющим улицам к дому близ центра города, где гестапо устроило свой штаб. Дом был странный – современной архитектуры, но зловещий на вид, с изобилием кирпича, с высокой крышей и минимумом окон; формой он походил на монашеский капюшон.

На первом этаже в комнате для допросов уже лежало на столе досье Графа. Изрядной толщины, сантиметров десять. Эта папка наверняка прибыла сюда не сегодня и не вчера, подумал Граф; ее запросили через региональное отделение в Штеттине или, что вероятнее, через Главное управление имперской безопасности на Принц-Альбрехтштрассе в Берлине. Неудивительно, что Бивак с самого начала так много знал о Графе.

И кресло напротив за столом занял именно Бивак.

– Вы саботажник.

– Нет.

– Вы три дня назад сорвали запуск ракеты, в результате погибли двенадцать человек. И снова устроили диверсию сегодня.

– Нет. – Будь на месте офицера Национал-социалистического руководства вермахта другой человек, Граф мог бы сказать правду, просто чтобы покончить со всем. Но Биваку он такого подарка не сделает. – Ракета была неисправна. Десять процентов поступающих к нам изделий – с браком, и вам об этом известно. Или считаете, что я должен отвечать за каждый неудачный старт?

– Солдат из технической службы показал, что вы велели ему открыть технологическую панель номер два вместо панели номер три.

– Он ошибается.

– Незадолго перед стартом вы поднялись наверх и вывели из строя радиоприемник.

– Нет. Как я уже говорил, мне нужно было проверить трансформатор. Вы видели, я и раньше это делал.

– К чему лгать, Граф? Если прочего мало, ваше поведение после неудачного запуска доказывает вашу вину.

– Если вы имеете в виду, почему я не побежал с остальными, то какой был бы от этого прок? Вероятность, что ракета приземлится точно в том месте, откуда взлетела, – один на миллион.

Бивак уже терял терпение. Он посмотрел на двоих гестаповцев, которые стояли, прислонившись к стене и сложив на груди руки, и наблюдали за происходящим.

– Вы только послушайте его вранье!

– Хотите, чтобы допросом занялись мы? – спросил один из гестаповцев.

– Да, окажите любезность. Видеть не могу эту свинью. Лучше пойду выясню, что в микропленках.

Штурмшарфюрер вышел из комнаты. Гестаповцы уселись напротив Графа. Тот, что прежде молчал, открыл папку. И заговорил – сразу усталым тоном:

– Впервые вы были арестованы двадцать второго марта этого года…

В цокольном этаже здания, в камере без окон, Граф лежал на тощем матрасе. Голая низковольтная лампочка излучала желтоватый свет. Было холодно. У арестанта отобрали ремень и шнурки, но оставили пальто; Граф накрывался им вместо одеяла. Об этом месте шла дурная слава, и пятна высохшей крови подтверждали ее. Инженер старался не смотреть на них. Вместо этого пялился в бетонный потолок.

Чего ему будет не хватать? По правде говоря, не многого. Конечно, родителей – он целый год с ними не виделся. Нескольких друзей по Пенемюнде. Солнечных дней на Балтике, игры света на воде и аромата сосен вечером после жаркого дня. Но Карин мертва, а о расставании с ракетой он сожалеть не станет. С этим покончено. А заодно и с главным смыслом его жизни.

Примерно через час послышались шаги в коридоре. Щелкнул замок. Двое мускулистых парней с крепкими затылками, похожие на вышибал из ночного клуба, вошли и поставили его на ноги.

«Начинается неприятная часть», – подумал Граф.

Его выволокли в коридор и велели идти быстрее. Но в ботинках без шнурков спешить нелегко. Конвоир толкнул инженера в спину, отчего тот распластался на полу, потом отвесил пинка. Граф кое-как поднялся по лестнице и снова упал. Его подхватили и проволокли по коридору. Постучали в дверь и открыли ее.

Там сидели те же два гестаповских офицера, но кабинет был другой. Бивак за столом прокручивал тридцатипятимиллиметровую пленку на громоздком диапроекторе. На экране мелькнули слова «совершенно секретно», затем пошли кадры с математическими расчетами и всякими сложными чертежами. Штурмшарфюрер остановился на одном и навел резкость. Прищурился, вглядываясь:

– Что это такое?

Граф наклонился к экрану:

– Вакуумный резервуар… компенсатор… нерегулируемый диффузор… сопло Лаваля… спрямляющая решетка…

– Понятно. Но что это значит?

– Не могу сказать – секретно же.

Бивак ударил по лицу. Граф отшатнулся. В голове зазвенело. Инженер дотронулся до носа и ощутил кровь.

– Это за дерзость. Следующий будет за отказ сотрудничать. Поэтому спрашиваю снова: что это значит?

Граф посмотрел на пальцы. Не ожидал, что нос будет болеть так сильно. А ведь это только начало.

– Я не уполномочен раскрывать содержание секретных материалов человеку, не имеющему соответствующего допуска.

Бивак занес кулак. Граф зажмурился и напрягся. Когда ничего не произошло, он открыл глаза. Кулак так и висел, но голова Бивака была повернута в сторону. Сквозь шум в ушах Граф смутно слышал спор, происходящий в коридоре. Дверь распахнулась, вошел офицер СС. На петлице четыре серебряных квадрата – штурмбанфюрер. Бивак и гестаповцы тотчас вытянулись в струнку:

– Хайль Гитлер!

Фон Браун ответил на приветствие.

– Что тут происходит? – Он глянул на экран. – Немедленно выключить!

Бивак поспешно щелкнул тумблером, и экран погас.

– Вы, представьтесь. И назовите имена ваших помощников.

– Профессор фон Браун, если позволите, я объясню ситуацию, – заговорил Бивак. – Доктор Граф арестован за саботаж. В его номере мы обнаружили сто семьдесят катушек с микрофильмами. Я прошу его дать пояснения.

– Просите? О черт! Это называется просить? – Фон Браун извлек из кармана кипенно-белый платок и подал Графу. – С вами все в порядке?

– Надеюсь. – Инженер потрогал нос: распух, кровоточит и болит при касании.

Фон Браун снова обратился к Биваку:

– Как вы смеете так обращаться с одним из моих ближайших помощников? Арест санкционирован группенфюрером Каммлером?

Бивак сник:

– Нет. Я пытался связаться с ним, но он уже выехал в Хеллендорн.

– Значит, не санкционирован! – Фон Браун перевел взгляд на гестаповцев. Он был великолепен в своей властности. – Штурмшарфюрер, сейчас произойдет вот что. – Фон Браун не удостоил эсэсовца даже взглядом. – Вы извлечете этот микрофильм из проектора, не включая экран, если не хотите попасть под следствие, и вернете мне вместе с остальными катушками, которые я отдал на хранение доктору Графу. Он поедет со мной в Пенемюнде, где его можно будет подвергнуть допросу, если вы пожелаете поддержать ваше идиотское обвинение в шпионаже. Это ясно?

– При всем уважении я наделен полномочиями Национал-социалистического руководства верма…

Не слушая его, фон Браун обратился к остальным:

– Это ясно?

Гестаповцы переглянулись и кивнули.

На улице фон Браун передал чемодан своему водителю. Граф присел на гравийной дорожке, чтобы зашнуровать ботинки.

– В машине завяжешь, – сказал фон Браун. – Не будем испытывать удачу.

Граф уселся рядом с ним на заднем сиденье. «Мерседес» выкатил из ворот на дорогу и повернул налево.

– Куда теперь, профессор? – спросил шофер, глянув в зеркало.

– В Пенемюнде. Заправимся в Бремене.

Большая машина набрала скорость.

Граф откинул голову, прижимая к носу платок.

– Я не хочу возвращаться в Пенемюнде.

– Не валяй дурака. Здесь тебе оставаться нельзя.

– Плевать. Для меня все кончено.

Фон Браун вздохнул и наклонился вперед.

– Выезжай из города, – сказал он водителю. – Потом найди место, где остановиться.

Было темно, лил дождь. Дворники ерзали по стеклу. Граф понятия не имел, где они находятся. Через пять минут сразу за перекрестком они съехали с дороги на поросший травой плоский участок. Водитель включил в салоне освещение.

– Выйдем, – сказал фон Браун.

Они вышли из машины. Дождь был слабый, успокаивающий. Граф подставил ему лицо. Потрогал нос. Слышался шум моря вдалеке, плеск волн, разбивающихся о берег.

Они укрылись под деревом. Фон Браун зажег сигарету, отдал Графу, взял себе вторую. Из-за черного цвета мундира в короткой вспышке зажигалки его лицо казалось плавающим в воздухе отдельно от тела.

– Ничто не кончено, – сказал он. – Ни для меня, ни для тебя. Вот для Германии – да, конец. Но это уже совсем другая история.

– Даже слушать не хочу.

– А все-таки послушай. Есть план. Я уже не один месяц обсуждаю его с Дорнбергером и еще парой людей. Мы хотим, чтобы ты к нам присоединился. Все спецификации, все чертежи, все результаты испытаний сняты на пленки по меньшей мере дважды и распределены для надежного хранения. Реактивный двигатель, турбосистема, механизм управления – все. Вот почему я отдал тебе чертежи аэродинамических труб. Они способны разогнать ракету до восьми Махов – аналогов в мире не существует. В ближайшие месяц-другой мы начнем собирать все в один бесценный архив.

– Для чего?

– Чтобы предложить американцам вместе с нами самими, как только закончится война.

Граф уставился на него. В тени дерева не было видно лица, только вспыхивал красный огонек сигареты.

– Ты спятил?

– Ничуть. Мы им предложим нашу программу, и они не откажутся. Все будет так, словно ничего не случилось, вот увидишь.

– Значит, мы будем делать баллистические ракеты для американцев?

– Баллистические ракеты – поначалу. – Огонек описал во мгле широкую дугу. – А затем вернемся к тому, к чему всегда стремились: к космическим кораблям!

– К космическим кораблям! – Графа разобрал смех, на что нос отозвался адской болью.

Наверняка он был сломан. Но все равно у инженера не было сил сдержаться.

– Думаешь, я шучу? – раздраженно спросил фон Браун. – Если я Адольфа Гитлера убедил потратить пять миллиардов марок на строительство ракеты, то неужели не уговорю американского президента полететь на Луну?

Граф оглянулся на дорогу, раздумывая, не вернуться ли в Схевенинген. Но дождь окреп, а усталость валила с ног. Лучше уж поплыть по течению и посмотреть, куда оно вынесет.

– Ладно, как скажешь. – Он отбросил окурок. – Пойдем в машину.