В самом центре пусковой зоны полка, на полпути между Схевенингеном и Вассенаром, на покрытой лесами и дюнами равнине километрах в двух от моря, лежал Дойндихтский ипподром: овальная беговая трасса протяженностью в восемь фарлонгов[41], с тремя трибунами, построенная перед Первой мировой войной. Именно здесь должны были состояться торжественные похороны огневого взвода лейтенанта Штока.

Графу не хотелось идти. Через четыре дня после бомбардировки Пенемюнде на кладбище, спешно сооруженном близ железнодорожной ветки, в братскую могилу опустили более сотни гробов. Он даже не знал, в каком из грубо сколоченных деревянных ящиков покоится тело Карин. Но на прошлое, как на предлог, не сошлешься, тем более в данной ситуации. Гибель этих людей отчасти и на его совести. Воздать им последние почести – его долг. Поэтому, как только «Фау–2» полетела на Мехелен, а пусковая команда эвакуировалась с места старта, Граф оказался на переднем сиденье зайделевского «кюбельвагена»; на заднем расположились сержант Шенк и фельдфебель.

Когда они приехали, заброшенные трибуны, с облупившейся краской и в пятнах гнили, уже были почти полны. Вольно или невольно здесь собралось около тысячи человек – штаб полка, специалисты технических служб, сгружавшие ракеты с железнодорожных платформ и готовившие их к полету, пусковые расчеты и прочая обслуга: водители, интенданты, сигнальщики, повара, зенитчики, пожарные, радисты. Здесь были все, кого прислали на этот пустынный отрезок побережья, чтобы обстреливать ракетами англичан. Эти люди сидели траурными рядами и внимали полковому оркестру, исполнявшему подходящие случаю марши.

Небо было высокое, чистое, серое: никаких признаков Королевских ВВС. На заросшей пыреем песчаной дорожке стояли на низком помосте полдюжины стульев и микрофон. Протестантский пастор и католический священник сидели бок о бок. Перед помостом лежали шеренгой двенадцать гробов, поверх каждого флаг со свастикой и фуражка погибшего. Рядом застыл навытяжку почетный караул. Вид этих осиротевших фуражек вкупе с траурной музыкой вогнал Графа в тоску. Точь-в-точь как в Пенемюнде. Он снял шляпу и утер рукавом глаза.

Зайдель с сочувствием посмотрел на него:

– Граф, что с вами?

– Да ничего, все прекрасно.

Они поднялись по ступенькам на трибуну и направились к последним свободным местам. Солдаты вставали, пропуская их. Едва они уселись, на ипподром въехал «мерседес» Каммлера. Он медленно проследовал вдоль трибун и остановился перед гробами. Открылась передняя пассажирская дверь, вышел Каммлер. Затем высадились полковник Хубер и высокий офицер-эсэсовец. Все трое встали перед гробами, спиной к зрителям, вскинули руку в нацистском приветствии, после чего взошли на помост и сели. Из уважения к покойным они сняли головные уборы. Задувавший с рассвета восточный ветер трепал флаги со свастикой и ерошил светлые волосы второго эсэсовца. Тот пригладил их ладонью, и Графу хватило бы одного этого жеста, чтобы узнать его. Тысячу раз доводилось видеть этот жест: на заброшенной территории Ракетного аэродрома в Берлине, на полигоне в Куммерсдорфе, на пляже острова Боркум в Северном море, на балтийском берегу в Пенемюнде, на Центральной Польской равнине в Близне…

Зазвучала барабанная дробь. Все встали. Оркестр заиграл «Ich hatt' einen Kameraden», солдатский реквием. Тысяча голосов подхватила:

Был у меня товарищ, Уж прямо брат родной. Ударили тревогу, С ним дружным шагом, в ногу Пошли мы в жаркий бой[42].

Фон Браун пел вместе со всеми, но его взгляд беспокойно метался по трибунам: вниз-вверх, вперед-назад. Пока не остановился на Графе.

Граф отвел глаза.

После этого он почти не замечал хода церемонии: гимны, торжественная служба, проведенная двумя священниками, эпитафия из уст Хубера: «Они погибли, служа фатерланду; они отдали свою жизнь священному делу…» Перед мысленным взором сменяли друг друга призраки: Карин на пляже в тот последний вечер; девушка из борделя, стоящая над ним с ножом в руке; Вамке с жестянкой керосина за миг до гибели; человеческие останки, разбросанные вокруг воронки; военнопленные, тенями снующие по туннелям Нордхаузена. И только услышав голос Каммлера, это пронзительное стаккато, еще более металлическое благодаря громкоговорителю, инженер предпринял судорожную попытку вернуться к реальности.

Генерал СС стоял перед микрофоном с листом бумаги в руке. Пытаясь сосредоточиться, Граф улавливал обрывки фраз: «…крестовый поход западной цивилизации… историческое предназначение фюрера… неизбежная окончательная победа…»

Группенфюрер размахивал бумагой.

– Солдаты дивизии возмездия! Я хочу огласить вам коммюнике Рейхсминистерства народного просвещения и пропаганды: «На сегодняшний день „Фау-два“ разрушили в Лондоне три моста через Темзу. Зданию парламента причинен серьезный ущерб. В радиусе пятисот метров от Лестер-сквер не осталось ни одного целого дома. Также уничтожена Пикадилли-серкус. Лондонский Тауэр сильно поврежден взрывной волной». Пусть это послужит эпитафией.

Каммлер сложил листок и сунул во внутренний карман.

– Наши товарищи погибли не напрасно! Вы служите не напрасно! Каждая посланная вами ракета – это сокрушительный удар по врагу! Мы дивизия возмездия! Мы победим! Хайль Гитлер!

Молчание, которым была встречена эта речь, несколько обескуражило группенфюрера. Он опустил руку и отступил от микрофона. Посмотрел на фон Брауна, потом на Хубера; тот кивнул начальнику почетного караула.

– Товсь!

Солдаты направили винтовки в небо.

– Пли!

Выстрелы раскатились по ипподрому. Караул перезарядил.

– Пли!

Снова щелканье затворов.

– Пли!

Когда замерло эхо последнего залпа, Граф встал. Он принял решение уйти прежде, чем фон Браун успеет поговорить с ним.

Зайдель схватил его за руку:

– К чему такая спешка?

– Нам нужно ракету запускать, не забыли?

– Пусть так, но мне кажется, вам следует отдохнуть.

– Вот подготовлю ракету и отдохну. Обещаю.

«Фау–2» ждала на лафете под деревьями. Он попросил фельдфебеля открыть технологическую панель № 2.

Фельдфебель смутился:

– Так ведь утром была панель номер три.

– А теперь номер два.

Солдат выполнил распоряжение. Все знали доктора Графа и доверяли ему.

Доступ к детали был затруднен. Графу пришлось лежать под ракетой на спине и работать внутри отсека вслепую. Обеими руками он нащупал фанерную площадку под часовым механизмом – устройством маленьким, не больше ладони, – и вырвал провода.

Затем выбрался из-под фюзеляжа.

– Готово. Закрывайте отсек.

Снова Граф шагал рядом с ракетой, пока ее везли к крану. Стоял и смотрел, как ее перегружают на «мейлерваген». Подвезти до места запуска не попросил, времени хватало. Инженер нашел среди деревьев удобное место, постелил пальто и сел. Выкурил пару сигарет, внимая звукам леса. Впервые за много недель на него снизошел покой. В голове ощущалась приятная пустота.

Он просидел так бо'льшую часть часа, потом пошел дальше.

Ракета стояла на пусковом столе полностью заправленная. Электрооборудование было протестировано, кабели отсоединены. Солдаты готовились отводить площадки обслуживания от вертикальной стоящей фермы «мейлервагена». Наблюдая за ними, стоял с раскрытым блокнотом штурмшарфюрер Бивак.

– А вы все пишете, как я погляжу, – весело окликнул его Граф.

– Так ведь это событие, не правда ли? Всего лишь второй раз в истории ракета запускается прямо по английской воинской части.

– Событие? Да, это самое подходящее слово. – Потом инженер сказал, ни к кому конкретно не обращаясь: – Мне бы хотелось проверить напоследок трансформатор.

– Нет нужды, доктор. Все проверено, все сработает как надо.

– И тем не менее – ведь у нас столько отказов. Помните, что случилось с лейтенантом Штоком? Дайте мне только пять минут.

Не дожидаясь возражений, он полез наверх.

Какая же она огромная, подумалось ему. Какая мощная! Сквозь тонкую металлическую оболочку он ощущал скрытую энергию. Могучую штуковину они создали, тут не поспоришь. Она достойна лучшей доли. Граф уверенно поднимался, пока не достиг верхней площадки. Он вынул из кармана отвертку и открыл смотровой лючок приборного отсека № 3. Внутри, рядом с металлическим куполом, защищающим гироскоп, находился радиоприемник. Инженер вооружился плоскогубцами и перекусил электрический провод. Закрыл дверцу, завернул винты и начал спускаться.

– Вы были правы, все в порядке, – сказал он, ступив на землю. – Любуйтесь запуском, Бивак.

Граф помахал рукой машине управления пуском и поднял большой палец. Гидравлическая стрела отошла от ракеты, «мейлерваген» отъехал.

Инженер отошел метров на двести по дороге, остановился и повернулся. Прозвучала сирена. Он поднес к глазам бинокль. С ракеты все было убрано, кроме тонкой металлической антенны и питающего кабеля. Знакомое облако белого пара поднималось из вентиляционных отверстий бака с жидким кислородом. Все было спокойно. Все было хорошо. Внизу заплясали светлячки. Искры слились в ревущую струю оранжевого пламени. Антенна упала, кабель отскочил; грохот и воздушная волна, создаваемые заработавшим на полную мощность двигателем, заставили инженера пошатнуться, но он продолжал наблюдать в бинокль за взлетающей «Фау–2».

Одна секунда полета… две… три… четыре…

Время!

Ракета не наклонилась. Часовой механизм в приборном отсеке щелкал впустую. Удерживаемая на курсе парой гироскопов, она под углом девяносто градусов – строго вертикально, величественно, по идеальной прямой – устремлялась в небеса.

Взвыла сирена.

– Отказ программы крена! – сообщил громкоговоритель. – Инициирована остановка двигателя!

Граф хорошо представлял себе панику, царящую в машине управления, откуда пытаются послать радиосигнал.

– Отказ системы отключения двигателя!

Несколько секунд спустя солдаты огневого взвода, и среди них Бивак, выскочили из траншеи и побежали в сторону Графа. Бежали они во весь дух, испуганно крича ему, чтобы уходил. Пробегая мимо, Бивак бросил на него хмурый взгляд. Граф не пошевелился.

В окуляре бинокля он довольно четко видел огненный хвост. Тем летом в Пенемюнде конструкторы произвели точно такой же запуск, чтобы понаблюдать за обратным вхождением ракеты в атмосферу. «Фау–2» поднялась на максимальную высоту 176 километров, прежде чем гравитация взяла свое.

Ракета будет уверенно пронизывать все преграды, все слои атмосферы: тропосферу, стратосферу, мезосферу, вплоть до испепеляющей термосферы. Затем остановится, начнет заваливаться, перевернется и устремится вниз с точностью сброшенной бомбы.

Красная точка ракеты все уменьшалась и наконец исчезла среди облаков. Граф опустил бинокль и решительно зашагал к поляне.