В эту самую минуту группенфюрер Каммлер въезжал в Схевенинген.

Он выехал из Хеллендорна в четыре утра, преодолел все сто восемьдесят километров под покровом темноты, избежав обнаружения воздушными патрулями союзников. Этот человек не знал покоя. Казалось, он никогда не ест и не спит. Пылевое Облако – такое прозвище дали ему подчиненные. Половину того периода своей жизни он провел в дороге, на переднем сиденье бронированного, с турельным пулеметом «мерседеса», без устали носясь между пятью полками «Фау–2» – четырьмя вермахтовскими и одним эсэсовским, отданными под его начало. Дивизия ZV – так он велел называть свое войско. Ему слышался особый смысл в этой аббревиатуре: «ZV» – Zur Vergeltung. «За возмездие».

Каммлер-строитель – человек, вершащий месть!

Граф видел, как большой автомобиль группенфюрера обогнул угол и с гангстерским визгом шин затормозил перед отелем «Шмитт»; видел, как дверца откинулась и Каммлер с непокрытой головой выскочил на мостовую, а потом с заднего сиденья слезли двое адъютантов. Бам-бам-бам – лязг закрывающихся дверей заметался рикошетом по тихому утру. Каммлер помедлил, надевая фуражку и поправляя ее до идеально ровного положения, – даже в самых мелких его повадках сквозит тщеславие, подумал Граф. Затем эсэсовец резво взбежал по ступеням и вошел в штаб. Фон Брауна нигде не было видно.

Граф поднял воротник и пошел дальше.

Бледный рассвет брезжил над гостевыми домами – полузаброшенными, с облупившимися деревянными балконами и покрытыми солью стеклами на верандах. И по мере того как отступала тьма, глазам открывались раны минувшей ночи. У некоторых домов были выломаны двери. Разбитые стекла звенели под напором свежего восточного ветра. Осколки лужицами блестели на мостовой.

Личный состав ракетных батарей расходился по служебным надобностям, опустив голову и не говоря лишних слов. Граф выждал, пока проедет грузовик, потом перешел через дорогу по направлению к локомотивному депо.

Там три неисправные «Фау–2» готовились к отправке поездом обратно в Нордхаузен. Починить их на месте не удалось, и теперь требовалось приложить к каждой описание конкретной поломки, чтобы инженеры в Германии разобрались. Он машинально переходил от бокса к боксу, изучая карты диагностики, обмениваясь парой фраз с техниками, подписывая отчеты. Было облегчением сосредоточиться на привычных сухих терминах, касающихся давления в топливном насосе или электрического сопротивления. Мозг его отупел. Граф не успел закончить, когда дверь в депо откатилась на роликах и появился один из штабных офицеров Хубера.

– Доктор Граф, вас требуют немедленно явиться в штаб.

– У меня здесь дела.

– Группенфюрер Каммлер желает поговорить с вами.

– Какого черта ему от меня понадобилось?

Офицера задел такой тон.

– Не сомневаюсь, он сам вам об этом скажет. Это приказ. Идемте со мной, пожалуйста.

Граф вышел за лейтенантом на улицу. Им овладело предчувствие чего-то неприятного, как бывало слишком часто при встречах с Каммлером. Уже больше года он наблюдал, как группенфюрер потихоньку прибирает к рукам ракетную программу. Граф изучал его с каким-то отстраненным и покорным ужасом: так укушенный ядовитым пауком человек следит за тем, как его тело член за членом сдается параличу. Каммлер не только построил завод в Нордхаузене. Ему поручили создать новый испытательный полигон «Фау–2» для СС на территории Польши. То был еще один последовавший за бомбардировкой в Пенемюнде подарок дальновидного Гиммлера – подарок, от которого невозможно отказаться.

– Где именно в Польше? – спросил Граф у фон Брауна, когда план только забрезжил.

– Примерно в двухстах пятидесяти километрах к югу от Варшавы.

– Что? В глубине материка?!

Еще со времен «Макса» и «Морица» они запускали ракеты только с берега, чтобы те в конце полета безвредно падали в Балтийское море.

– Да, я указал на риск ущерба для мирного населения, но это не помогло. – Фон Браун вскинул руку, пресекая протесты Графа. – Полигон должен находиться вне досягаемости Королевских ВВС.

Испытания в Польше Граф начал посещать пару месяцев спустя – летал туда из Пенемюнде и задерживался на два-три дня. Инженеров селили в железнодорожных вагонах на запасной ветке у деревни Близна. Вся территория предприятия, получившего название «Хайделагер», охранялась эсэсовцами. Здесь сложно было не чувствовать себя узником. Номинально начальником оставался Дорнбергер, но Каммлер все чаще присутствовал при запусках. Поначалу он довольствовался простым наблюдением как «представитель рейхсфюрера СС». Но в течение зимы все активнее участвовал в технических совещаниях, приезжая иногда без предупреждения, в отсутствие Дорнбергера. То был очередной период неудачных запусков. По мере того как ракета за ракетой пролетали горизонтально над головой или взрывались в воздухе, тон Каммлера становился все язвительнее. Случались даже нападки на фон Брауна.

– Витаете среди звезд, профессор! К этому проекту нужно подходить с большей трезвостью!

Однажды, проходя мимо его кабинета, Граф подслушал телефонный разговор с Гиммлером. Каммлер говорил достаточно громко, чтобы голос разносился далеко.

– Да, рейхсфюрер, очередная неудача! Согласен… Согласен… Крайне безответственно. Теперь, когда у нас появилась возможность изучить их более внимательно, я прихожу к выводу, что следует арестовать все это стадо свиней за измену!

Было очевидно, что яд подступает от конечностей все ближе к сердцу. И все-таки четыре месяца спустя, когда он достиг своей цели, суровость развязки застала Графа врасплох. После бомбежки его эвакуировали из квартиры на территории экспериментального завода и поселили вместе с другими ведущими конструкторами в отеле «Инзельхоф» в Цинновице, выходившем окнами на поросший камышом берег моря. Было два часа ночи, когда его разбудил громкий стук в дверь. Открыв, он увидел двух мужчин в перехваченных ремнями дождевиках и черных шляпах.

– У нас ордер на ваш арест. Одевайтесь и идите с нами.

– Я требую, чтобы мне дали переговорить с профессором фон Брауном.

– Он тоже задержан.

Граф слышал, как гестаповцы ходят от номера к номеру. Той ночью арестовали четырех конструкторов, включая фон Брауна, и ночью перевезли из Пенемюнде в Штеттин. Инженерам не разрешали общаться между собой, каждого транспортировали в отдельной машине, каждого сажали в одиночную камеру, каждого допрашивали индивидуально.

– В воскресенье, семнадцатого октября тысяча девятьсот сорок третьего года, на пляже в Цинновице, на вечеринке в обществе профессора фон Брауна, доктора Гельмута Греттрупа и доктора Клауса Риделя, говорили ли вы, что война проиграна, что ракеты не спасут Германию, а вашей целью с самого начала было построение космического корабля?

– Господа, не припомню, чтобы я говорил нечто подобное…

Разумеется, он прекрасно все помнил, по крайней мере до того момента, когда напился и уже не мог твердо стоять на ногах. Дело было вскоре после второго визита в Нордхаузен, и он еще не отошел от шока. Фон Браун просунул голову в его дверь и сообщил, что фройляйн Буцлафф, местный стоматолог, устраивает коктейльную вечеринку на пляже и все они приглашены.

– Пойдем, тебе надо развеяться.

Теплый, тихий осенний вечер. Китайские фонарики – розовые, лимонные, лаймовые – расставлены среди дюн. Из граммофона звучит запрещенный американский джаз. Коктейли с водкой, куча закусок: пожалуй, чересчур много спиртного и еды. Ему показалось тогда странным, что женщина-стоматолог из маленького курортного городка сумела раздобыть столько деликатесов в военное время. Но какая, черт побери, разница? Быть может, именно контраст с заводом на рабской силе так охмелил инженеров и так живо напомнил о славных деньках на Ракетном аэродроме.

Граф: «Я хотел построить космический корабль, а не машину для убийства».

Ридель: «Положительная сторона в том, что это не столь уж эффективная машина для убийства».

Фон Браун: «Когда война будет проиграна, наша задача – не дать нашим достижениям сгинуть».

Греттруп: «Пенемюнде достанется Советам. Это лишь вопрос времени. Коммунистическая система – наша главная надежда».

Каждое слово было записано – то ли хозяйкой, то ли кем-то из гостей, информатором Зихерхайтсдинст[40]. Когда Графу предъявили расшифровку разговора, черным по белому, он решил, что все они покойники. Но допросы продолжались день за днем, гестаповцы тщательно копались во всей истории ракетной программы, и он пришел к иным выводам. В конце концов, если эсэсовцы знали о вечеринке с октября, то почему тянули с арестом до марта?

Неделю спустя арестованных отвезли обратно в Цинновиц и отпустили. Легенда гласила, что Дорнбергер переговорил со Шпеером, тот вышел на Гитлера, и Гиммлер великодушно согласился освободить узников. А почему нет? Живые они были для него куда полезнее, чем мертвые. Компромат собран в папочку, рейхсфюрер может прижать их к ногтю в любой миг. Спустя немного времени Дорнбергер был отстранен и Гиммлер официально получил полный контроль над ракетной программой. Практическое руководство он поручил Каммлеру.

– В Германии существует теперь три варианта выбора, – сообщил конструкторам Каммлер. – Быть расстрелянным СС, гнить в тюрьме СС или работать на СС.

И вот он сидит в кабинете Хубера, развалившись в кресле Хубера, положив на стол Хубера начищенные до блеска сапоги, и, как всегда громко, разговаривает по телефону. Адъютанты стоят рядом навытяжку, похожие в своих безупречных мундирах на лакеев.

– Да… Да… Так вы даете разрешение продолжать? – Он заметил Графа и небрежно поманил пальцем.

Хубер, Дрекслер, Бивак, Кляйн и Зайдель стояли на почтительном удалении и наблюдали за ним.

– Превосходно! – Он передал трубку адъютанту, чтобы тот положил ее на рычаг. – Доктор Граф? – Каммлер нахмурился и вскинул подбородок.

Граф вскинул руку:

– Хайль Гитлер!

– Не я должен ему напоминать, Хубер. Это закон. Позаботьтесь, чтобы ваши люди не забывали о правильном приветствии.

– Да, группенфюрер. – Хубер бросил на Графа испепеляющий взгляд.

Каммлер скинул ноги со стола, встал и подошел к столу для совещаний, на котором была разложена карта.

– Итак, господа. За минувшую ночь мы кое-что выяснили. Похоже, вражеская бомбардировочная авиация может получать сведения не от местного населения. – Он склонился над картой.

Офицеры вермахта осмелились быстро переглянуться у него за спиной. Зайдель поймал взгляд Графа.

– У нашего разведотдела остались кое-какие ресурсы в Бельгии, и один из агентов вышел вчера ночью на связь со своим куратором. Англичане привезли несколько новейших радарных установок и разместили их здесь, в Мехелене. – Палец группенфюрера несколько раз ткнулся в упомянутый город. – Кроме инженерных частей, группа женщин, – это слово прозвучало из его уст презрительно. – Она явно задействована для математических расчетов на основании получаемых от радаров данных. – Он обратился к Графу: – Технический вопрос для вас, доктор. Способен ли враг установить расположение наших стартовых площадок при помощи радара?

Руки Графа сжались в кулаки, ногти впились в ладони. В его голове трещали пулеметные очереди. Он уставился на Каммлера:

– Простите, группенфюрер. Не могли бы вы повторить вопрос?

Каммлер вздохнул:

– Существует ли вероятность, что враг сумеет засечь наши стартовые площадки при помощи радара и команды женщин-вычислителей?

– Могу я взглянуть, где это? – Граф указал на карту.

– Конечно.

Каммлер отошел в сторону. Граф занял его место у стола. Он нашел Мехелен, посмотрел на Гаагу и снова на Мехелен. Город находился почти строго к югу от них: примечательно, если учесть, что траектория полета «Фау–2» направлена приблизительно с востока на запад. Да и радары тут существенно ближе – расстояние вдвое меньше, чем до радиолокационных станций на английском побережье.

Граф понимал, что Каммлер и остальные ждут его вердикта.

«Что ж, умно придумано, – решил он. – Даже гениально. И почему это нам не приходило в голову?»

Инженер распрямился:

– Мне, конечно, сложно судить о характеристиках вражеских радаров. Но они явно расположены на дистанции, позволяющей засечь наши ракеты вскоре после взлета: местность между нами и Мехеленом совершенно плоская, сигналу ничто не препятствует.

– Дистанция имеет значение?

– Да. Дистанция и, что более важно, расположение к югу: это дает вид сбоку. Если их радары способны видеть достаточно высоко, становится возможным собрать достаточно данных о траектории полета в течение нескольких секунд. Затем, триста десять секунд спустя, у них появляется точка падения в Англии. Сведя воедино обе части информации, англичане получают шанс построить параболическую кривую и благодаря ей вычислить приблизительные координаты места запуска.

– И они успеют подогнать бомбардировщики за тридцать минут? – спросил Каммлер.

– Теоретически – да, если сумеют достаточно быстро провести вычисления. – Граф не удержался и добавил: – Похоже, угрозу для нас представляют не женщины в борделях, а женщины, познавшие законы математики.

Каммлер задумчиво хмурился – должно быть, не услышал.

– Это серьезный просчет в ракетной программе. Почему нас раньше не предупредили о подобной угрозе?

– Мы об этом никогда не думали.

– Не думали! Вы все в Пенемюнде такие умники – и не удосужились подумать!

– Полагаю, мы не рассчитывали, что ракеты придется запускать со столь открытой позиции, когда неприятель находится вокруг нас.

Каммлер впился глазами в карту и сложил руки.

– Ну ладно, нам нужно что-то предпринять.

– Могу я высказать предложение, группенфюрер? – сказал Хубер. – Простейшим решением было бы перенести все запуски на ночное время и постоянно менять позиции. Даже если враг установит координаты наших площадок и нанесет на следующий день удар, полученные им разведданные успеют устареть.

Каммлер, по-прежнему насупленный, покачал головой:

– Слишком пассивно. Нам следует отвечать на агрессию агрессией.

– Какие у нас есть варианты? Вы предлагаете запросить у люфтваффе бомбовый удар по Мехелену?

– От люфтваффе мало что осталось, им точно не хватит сил разбомбить город в Бельгии. – Группенфюрер поднял глаза, неожиданно воодушевившись. – Но какая в них нужда? Ведь у нас самих есть в руках оружие, верно? – Он обвел взглядом комнату. – Разве это не очевидно, господа? Мы нанесем удар ракетой!

У Зайделя от удивления округлились глаза. Кляйн потупился.

– При всем уважении, группенфюрер, «Фау-два» не годится на роль тактического оружия, – сказал Хубер. – Ему не хватает точности.

– Мы говорим про город, полковник, а не про какой-нибудь мост! – Каммлер ткнул пальцем в карту. – Вы хотите сказать, что мы не сумеем попасть в мишень размером с город?

Хубер замялся:

– В город попасть можем, но шанс поразить радарные установки ничтожно мал.

– Тогда мы выпустим две ракеты и удвоим шансы! – Пылевое Облако не признавал никаких преград. – Когда у нас по графику очередной запуск?

– Мы планировали подождать до конца церемонии погребения.

– Которая назначена на какое время?

– На одиннадцать.

– Но это же еще два с половиной часа! Я хочу, чтобы запуск организовали немедленно! Если ли лучший способ почтить наших павших, чем отомстить врагу?

– Этих людей убил не враг, – заметил Граф.

Каммлер развернулся к нему:

– Меня уже тошнит от вашей породы! Вы выпили из рейха всю кровь, создавая свои проклятые ракеты, а теперь заявляете, что не способны попасть в город, расположенный в двух часах езды отсюда! Я хочу, чтобы запуск организовали немедленно. Это ясно?!

Хубер вытянулся по стойке смирно:

– Да, группенфюрер!

Каммлер коротко кивнул:

– Наименование цели держите от людей в секрете. Нам нужно защитить наш источник. Можете идти.

Три офицера вермахта вышли из кабинета. Граф последовал за ними.

– Ну, приказ вы слышали, – устало проговорил Хубер, когда они собрались в коридоре. – Зайдель, готовьте вашу батарею к пуску. Граф, вам лучше проследить за перенацеливанием ракеты. – Плечи его поникли, он выглядел раздавленным.

К ночи от него вообще ничего не останется, подумалось Графу.

Они пересекли вестибюль и вышли на утренний воздух.

Граф корпел в палатке техников над картой, меря циркулем расстояние. По его расчетам, дистанция полета от Схевенингена до Мехелена составляла сто двадцать один километр. Транспортир подсказал, что вместо азимута 260 градусов ракету следует развернуть южнее, на азимут 183 градуса. Время работы двигателя нужно сократить с 65 до 26 секунд, чтобы сделать траекторию более пологой. Это означало, что придется отсоединить бортовой акселерометр и вместо него для отключения двигателя использовать радиосигнал с земли. Арифметические расчеты получились очень грубыми, но большего он сделать не мог. Граф бормотал под нос, кляня Каммлера.

Он отдернул полог палатки. Ракета лежала под деревьями на колесном лафете, прицепленном к тягачу. Приборный отсек номер три был открыт. При помощи отвертки и плоскогубцев Граф отсоединил акселерометр, кивнул фельдфебелю и отошел, чтобы тот мог без помех привинтить лючок на место. Фельдфебель стукнул ладонью по крыше тягача; мотор завелся, и ракета медленно поехала к участку крепления боеголовки, где был подвешен носовой конус с тонной аматола, еще не извлеченный из металлического транспортировочного барабана. Требовалось пять человек, чтобы опустить его при помощи шкивов и блоков, и направить на место. Как только конус прикрепили к фюзеляжу, контейнер убрали. Пять минут спустя установили взрыватели. Ракета была снаряжена.

Пока ее везли по лесной дороге, Граф шагал рядом, как распорядитель похорон подле катафалка. Впереди на поляне, под широким порталом передвижного крана, уже стоял наготове «мейлерваген». Тягач остановился, «Фау–2» подняли и развернули; ее нос важно кивал на ветру. Трое солдат налегли на стропы, чтобы удержать груз ровно. Когда ракету опустили на «мейлерваген» и закрепили сзади и спереди, Граф подошел к кабине тягача и открыл дверцу.

– Подвезете?

– Конечно. Залезайте.

Они поехали к стартовой площадке. Граф высунулся в окно, подставив голову свежему ветру. Он смотрел на проплывающие мимо деревья и гадал, не отправится ли после своего обмена репликами с Каммлером снова в камеру гестапо. И понял, что ему все равно. Им овладела какая-то пугающая отстраненность. Его не заботило даже, что он сейчас перенацелил баллистическую ракету для удара по бельгийскому городу. Англичане или бельгийцы – какая разница? Сколько мирных людей он уже убил? Граф закрыл ладонями лицо. «Господи, – думал он, – кто я такой? Чем я лучше эсэсовца? В каком-то смысле даже хуже. Тем хотя бы хватает духу убивать своих врагов лицом к лицу».

Пусковой стол уже был подготовлен. С десяток человек ждали. Тягач остановился в пятнадцати метрах, Граф спрыгнул с подножки и стал смотреть, как «мейлерваген» отцепляют от тягача. К лафету были присоединены стальные тросы, ручными лебедками их подтянули так, чтобы основание ракеты оказалось над пусковым столом. Опустили опорные домкраты. Гидравлическая ферма вместе с ракетой пошла вверх. Какая простота конструкции! За пару минут «Фау–2» приняла вертикальное положение, повиснув на «руке» «мейлервагена», в нескольких сантиметрах над кольцом стола. Положение ракеты проверили, после чего ее медленно опустили на стол. Как только эта процедура была закончена, «мейлерваген» отъехал на пару метров. Подъемную ферму опустили, на разных высотах установили площадки обслуживания. Затем стрелу снова подняли и подвели к ракете. Протянули кабели для тестирования электрики.

Граф подошел к геодезисту, при помощи теодолита проверявшему, строго ли вертикально стоит «Фау–2»:

– Для этого запуска будут другие координаты цели.

Солдат удивленно заморгал. За минувшие шесть недель все взлетавшие из Гааги ракеты направлялись по одному и тому же маршруту – на Лондон.

– Это новый приказ?

– Азимут сто восемьдесят три. Обратитесь к лейтенанту, если угодно – он подтвердит.

Он увидел Зайделя, идущего от машины управления пуском, и махнул ему:

– По моим расчетам, азимут сто восемьдесят три градуса.

– Отлично, – сказал Зайдель. – Солдат, ты слышал доктора Графа. Перенацелить ракету.

– Есть, герр лейтенант!

Рокот двигателей известил о приближении заправщиков: двух со спиртом, одного с жидким кислородом и одного с перекисью водорода. Граф и Зайдель отошли.

– Я отсоединил акселерометр, – сообщил инженер. – Нужно будет отключить двигатель радиосигналом через двадцать три секунды.

– Что произойдет, если сигнал не сработает?

– Мы ударим по Реймсу.

Зайдель застыл на полушаге:

– Вы шутите?

– Нет. Я дважды проверил. Если ракета пролетит всю дистанцию, она упадет именно там.

– Господи, это безумие – даже для Каммлера! Он хоть знает?

– А какая ему разница? Это всего лишь французы.

Качая головой, Зайдель пошел надзирать за заправкой, а Граф занял свою обычную позицию – прислонился к дереву, готовый поспешить туда, где потребуется его опыт. Он смотрел, как расчеты заправщиков и ракетчиков ведут подготовку «Фау–2». С сопел сняли защитные конусы. Графитные рули, слишком хрупкие, чтобы ставить их заблаговременно, прикрепили под стабилизаторами. Аккумуляторы, разрядившиеся за время проверки электрики, спустили на землю и заменили на новые. Автоцистерны расположили вокруг ракеты, шланги раскатали.

Каждая из этих процедур давно стала рутинной. Никто из солдат даже понятия не имел, сколько лет ушло на разработку каждой из них. Труд всей моей жизни, думал Граф, и вот к чему он свелся – к удару по ничего не подозревающему бельгийскому городу.

Шесть тысяч литров спирта закачали первыми, на это ушло десять минут. Затем шесть тысяч семьсот пятьдесят килограммов жидкого кислорода, это еще восемь минут. Трубы блестели, покрывшись слоем льда. Над поляной плыли облака конденсированного водяного пара. Перекись водорода закачивали в паровой отсек. Марганцовокислый натрий, которому предстояло вступить в реакцию с перекисью водорода и дать пар для турбонасосного агрегата, извлекли из подогреваемого контейнера и загрузили через отверстие в хвостовом отсеке. Закрыли люки. Заправщики отъехали. Ферма «мейлервагена» опустилась. Установили воспламенитель. Наконец геодезисты развернули ракету на пусковом столе так, чтобы стабилизатор номер один встал точно по азимуту 183 градуса.

Граф отлепил спину от дерева и пошел к машине управления пуском под вой сирены. Он закрыл за собой тяжелую дверь броневика. Зайдель, наблюдавший из люка в крыше, закрыл его и скользнул на свое сиденье. В руке у него был секундомер.

– Двадцать три секунды, так?

– Верно.

Зайдель поднял телефонную трубку. Радиолокационная станция в Гааге сообщила, что все чисто и можно запускать. Он кивнул сержанту:

– Приступайте.

Когда пошел обратный отсчет, Граф напрягся. Через бронестекло он наблюдал привычную картину: сноп искр, раздувающееся пламя, резко усиливающийся шум и жар от двигателя, выходящего на полную мощность. Зайдель нажал кнопку секундомера как раз в тот миг, когда ракета скрылась из виду.

– Приготовиться к отключению двигателя, – сказал он в трубку. – Двадцать секунд… пятнадцать секунд…