– Шах, – объявил Зайдель.

Он выпустил из пальцев слона и с довольной улыбкой откинулся на стуле. Граф склонился над столом, изучая доску. Его ноги были широко расставлены, предплечья опирались на них чуть выше колен. Кончики пальцев нервно постукивали друг о друга.

– Так, что у нас здесь?

Обычно победителем в их регулярных поединках выходил он, но в этот вечер никак не мог сосредоточиться и допустил ряд промахов. Ферзь был потерян, а король с маленьким отрядом слабосильных защитников оказался в осаде у ладей и слонов.

– Сдаетесь? – спросил лейтенант.

– Ни в коем случае. – (Зайдель подставлял белому королю своего слона, но такая жертва добыла бы ему мат в три хода.) – Надежда есть всегда. – Граф передвинул своего короля за линию пешек.

– Вы ведь понимаете, что просто продлеваете агонию? – Но, склонившись вновь над доской, лейтенант сложил на груди руки и нахмурился – не упустил ли он чего?

Граф выпрямил спину. Офицерская столовая располагалась на втором этаже отеля «Шмитт», на небольшой веранде, обращенной к набережной. В темноте за задернутыми шторами море было невидимым, но шумным. Атмосфера царила унылая. Иногда по вечерам полковник Хубер играл на пианино, его любимыми произведениями были «Дуэт жандармов»[27] и отрывки из «Веселой вдовы»[28]. Но сегодня он тихо сидел в обществе лейтенанта Кляйна и еще двух офицеров.

Граммофон молчал, всеми забытый. Кресло у окна, в котором лейтенант Шток любил читать вестерны, в знак уважения пустовало. В углу оберштурмбанфюрер Дрекслер, с сигарой в зубах, развлекал пару эсэсовцев, приехавших из штаба в Гааге. Штурмшарфюрер Бивак сидел с ними. Время от времени он бросал взгляды в сторону Графа. На дознании он задал вопрос, почему инженера не было на месте запуска, когда ракета взорвалась.

– А что? Вы бы предпочли, чтобы меня испепелило?

– Нет, конечно. Мне всего лишь интересно, почему патруль СС сообщил, что во время несчастного случая вы находились в запретной зоне на берегу моря, достаточно далеко от позиции.

– Ясное дело: передавал сигналы английской подводной лодке.

Когда Зайделю не удалось подавить смешок, Бивак накинулся на него:

– Не вижу ничего веселого, лейтенант!

– Полностью согласен. Шток был моим другом. Я не нуждаюсь в ваших напоминаниях.

– Прекратите, господа! – приказал Хубер. И пояснил Биваку: – Доктор Граф прислан из Пенемюнде в качестве технического специалиста, поскольку ракета требует многочисленных модификаций. От него не требуется присутствовать при каждом запуске, да это и физически нереально.

– Я не намекаю, что доктор Граф виноват, просто хочу сказать: будь он там, мог бы заметить неисправность в ракете. Ведь неисправность была, не так ли? Существует ли вероятность саботажа?

– Крайне низкая, – ответил Хубер. – Пожалуй, саботаж вообще невозможен. Но безопасность – это епархия СС.

Все взгляды обратились к начальнику эсэсовцев. Дрекслер был гораздо выше офицера Национал-социалистического руководства по званию, и все знали, что за его лощеной внешностью скрывается вспыльчивый темперамент. Но Граф подметил, насколько сдержанно он себя ведет.

– Меры безопасности очень строгие. Ракеты бдительно охраняются с того момента, как покидают завод – все время, пока их везут из Нордхаузена по железной дороге. А когда прибывают сюда, постоянно находятся в поле зрения технической службы. Действительно, в самом начале кампании имели место случаи саботажа по вине иностранных рабочих на заводе, но мы приняли жесткие меры и с тех пор о проблемах не слышно.

«Жесткие меры», – мысленно хмыкнул Граф. Он предпочитал не думать, что скрывается за этими словами. Хотелось закричать: «Послушайте, господа, вы все спятили, что ли? Эта ракета – самая передовая технология, которую когда-либо видел мир, и никто из его создателей не ожидал, что изделия будут выпускаться серийно по штуке за каждые девяносто минут».

Вместо этого он сказал:

– Ракета проверяется и перепроверяется технической группой после того, как ее снимают с грузовой платформы. Поэтому если штурмшарфюрер Бивак полагает, что в полку имеются саботажники…

– Я такого не говорил!

– Значит, взрыв следует считать результатом технической неисправности. Или выражусь так: серии технических неисправностей, наложившихся друг на друга. Мы с лейтенантом Зайделем побывали на месте аварии, но не обнаружили никаких вещественных следов, способных указать на причину происшедшего. А значит, нам остается лишь одно: готовить старты согласно принятой нами процедуре и стараться, чтобы наше естественное стремление запускать каждый день как можно больше «Фау–2» не отражалось на этом процессе негативно.

Хубер покраснел и бросил на Графа сердитый взгляд, но ничего не сказал.

– Шах, – снова произнес Зайдель.

Граф посмотрел на доску. Он думал про девушку. Что она делала в Вассенарском лесу? Он не сожалел, что отпустил ее. Попадись она эсэсовцам… Они сейчас в таком настроении, что расстрел оказался бы самой гуманной казнью. Инженер коснулся пальцем короля. Можно сделать еще ход. Наверное, если продержаться подольше, найдется какая-нибудь лазейка. Зайдель игрок не из сильных. Но не стоит его раздражать. Граф повалил фигуру:

– Сдаюсь.

– Ну наконец-то! – Зайдель сгреб фигуры, словно опасался, что Граф передумает. – Еще партию?

– Увы, нет. Слишком устал.

– Может, тогда выпьем? – Лейтенант махнул ординарцу. – Два коньяка.

– Коньяка нет, обер-лейтенант.

– А что есть?

– Кюрасао.

Зайдель наморщил нос:

– Ладно, все лучше, чем ничего.

Когда ординарец ушел, Граф повернулся к лейтенанту:

– Тот бордель, мимо которого мы проезжали утром…

– Что такое? – Зайдель заканчивал укладывать шахматы в доску.

– Что за девочки там?

– А, всякие. Есть голландки, есть француженки. Несколько полек. Вполне выше среднего. Он в ведении сухопутных войск.

– Откуда они берут женщин?

– По большей части из лагерей. Есть профессионалки с довоенных времен. А что?

– Жестокая судьба.

– Каждый выживает как может. – Зайдель пожал плечами.

– Вы там бывали?

– Пару раз.

Ординарец вернулся с двумя бокалами ярко-голубой жидкости.

– На вид как медный купорос, – заметил Граф.

– Да и на запах тоже. – Зайдель сделал глоток. – Но на поверку не так уж плохо. Попробуйте. – Он подождал, пока Граф пригубит. – Ну как?

– Бензин с апельсиновой ноткой. – Тем не менее инженер выпил ликер залпом. Он покрутил пустой бокал в пальцах и поставил на стол. – Может, заглянем?

– Куда?

– В бордель.

Зайдель расхохотался:

– Мой дорогой Граф, вы не перестаете меня удивлять! Вы серьезно?

– Да не то чтобы… – Граф смутился. – Забудьте.

– Только не теперь, когда вы заронили эту идею мне в голову. – Зайдель допил кюрасао. – Почему нет? Хотя бы выберемся из этого морга.

Когда они шагали к двери, Граф чувствовал взгляды остающихся в столовой.

– Доброй ночи, господа! – пожелал вслед Хубер.

Инженер и лейтенант спустились по лестнице, прошли мимо черно-белых фотографий со сценами из довоенных отпусков и оказались на безлюдной набережной. Ветер был напоен запахами соли и водорослей. Где-то трепало тент. Стальной трос гулко бился о металлический столб. Громада «Палас-отеля» с его башенками и сводчатой крышей походила на севший на мель океанский лайнер. Защитная бетонная стена с колючей проволокой поверху закрывала вид на пляж.

«Кюбельваген» Зайделя стоял в одиночестве на пустом переднем дворе. Лейтенант включил затемненные фары, запустил двигатель и выписал на мокром асфальте разворотную петлю. Граф высунул ладонь из окна и ощутил влагу.

– В Пенемюнде наверняка ведь были женщины? – спросил Зайдель.

– Конечно. Не одна сотня.

– Ну и?.. Какие: молодые, старые?

– В основном молодые. Секретарши, лаборантки. Несколько математиков. Старшим инженерам разрешалось привозить жен и детей.

Зайдель помолчал с минуту.

– Не против, если я задам вопрос? Вы женаты?

– Нет. А вы?

– Да. А что? – Он искоса посмотрел на Графа. – Думаете, это имеет значение, если я еду в бордель?

– Для меня – нет.

Зайдель хохотнул:

– Раз там жили сотни женщин, то даже вы, Граф, могли найти себе одну, правда же?

– Я нашел.

– Продолжайте.

– Ее звали Карин. Она погибла при бомбежке.

– Ох… Простите.

Граф высунулся из окна и подставил лицо ветру. За месяц с лишним, проведенный в Голландии, он впервые упомянул ее имя.

Попытка Королевских ВВС уничтожить Пенемюнде, получившая кодовое наименование «Операция „Гидра“», проходила в почти идеальных условиях (безоблачное небо и полная луна) в ночь с семнадцатого на восемнадцатое августа 1943 года. В одиннадцать часов вечера восемь «москито» сбросили ориентирно-сигнальные бомбы и два десятка фугасок на Берлин, заставив немцев поверить, что главной целью удара является столица. Люфтваффе подняли на перехват сто пятьдесят истребителей. Пока те обыскивали пустое небо, а восемьдесят девять зенитных батарей выпускали свыше одиннадцати тысяч снарядов по воображаемым самолетам, в двухстах километрах к северу сразу после полуночи шестьсот тяжелых бомбардировщиков пересекли береговую линию.

Население Пенемюнде в ту ночь приближалось к двадцати тысячам: ученые и инженеры с семьями, механики, клерки, секретари, машинистки, охранники, повара, учителя, рабочие и подневольные иностранцы, в основном французы и русские. Вечер перед налетом, во вторник, выдался тихим и душным. Рабов заперли в деревянных бараках за электростанцией. Немцы прогуливались среди благоухающих сосен и сидели на песке. На пляже, с которого было видно сборочный ракетный цех, играли в волейбол.

Граф после заплыва отдыхал на спине, ногами к заходящему солнцу, поддерживаемый соленой водой. Чтобы не тонуть, требовалось лишь изредка подгребать руками. Верхние слои были теплыми после долгого лета, но он ощущал под собой холодную глубину. Он позволял течению увлекать себя на восток; набегающие волны изгибали его тело под свою форму. Инженер дрейфовал, сколько хватило смелости, затем перевернулся и энергично поплыл против течения к берегу, где Карин, чью хрупкую фигурку его память запечатлела в ореоле заката, ждала с полотенцем.

Они познакомились весной. Карин только что устроилась на должность личной помощницы доктора Вальтера Тиля, заместителя фон Брауна и непосредственного начальника Графа. В ее обязанности входило все: от организации встреч раздражительного шефа до присмотра за его двумя детьми. Все ее любили: она была красивая, обладала даром разливать вокруг себя спокойствие. Когда Граф предложил ей встречаться и она согласилась, его это удивило. Карин мечтала после войны работать воспитательницей в детском саду. Ей было двадцать три. Граф решил жениться на ней, намеревался спросить ее согласия – это могло бы случиться уже в тот вечер. Карин нервировало, что он слишком далеко заплывает, и беспокойство вызвало несвойственный ей приступ плохого настроения.

Он вышел из моря запыхавшийся. Она молча сунула ему полотенце, отвернулась и пошла собирать разложенные для пикника вещи. Обернувшись полотенцем, он снял мокрые трусы и надел брюки. Попрыгал на одной ноге, потом на другой. Короткий поцелуй в ее теплую щеку, последний вкус морской соли на губах – и она ушла, направившись к старой довоенной гостинице, где поселилось большинство незамужних женщин.

Раздосадованный и смущенный, Граф побрел по лесной дороге в душных сумерках, через охраняемую калитку к общежитию при экспериментальной мастерской. Его холостяцкая квартира, одна из дюжины отведенных ведущим конструкторам, включая фон Брауна, располагалась на третьем этаже здания номер пять, рядом с главной конторой. Граф принял холодный душ в надежде поостыть, разложил трусы на подоконнике в ванной и улегся голышом в кровать, накрывшись только простыней.

Он ждал, что рано или поздно вражеский авианалет произойдет. В то лето несколько раз, подняв глаза к небу, Граф замечал тонкую полоску пара – как царапина от ногтя на чистейшем кобальтово-синем стекле. Догадывался, что британцы ведут фотосъемку. И тем не менее, когда сирена воздушной тревоги нарушила сон, первой мыслью было остаться в постели – слушать монотонный гул моторов, пока вражеские армады летят по «Берлинской аллее», чтобы отбомбиться по столице.

Он ждал отбоя. Минуты шли. И вдруг затрещали зенитки. Инженер сорвался с койки и подскочил к окну. Полная луна сияла ярко, в ее серебристом свете от зданий протянулись густые тени. За мастерскими и лабораториями, точно низки стекляруса, сияли трассы скорострельных орудий. Причудливые конфигурации цветов – красного, зеленого, желтого – расчертили небо, как рождественские гирлянды. На парашютах медленно спускались осветительные бомбы. На крышах стрекотали пулеметы. Было ощущение, что все это происходит на юге острова. Граф смотрел какое-то время, потом спохватился: надо бы пойти в убежище. Инженер надевал ботинки, когда мощный взрыв выбил окно, перед которым он стоял минутой ранее.

Граф пробежал по коридору общежития и спустился по лестнице. Парадная дверь лежала поперек ступеней, сорванная с петель взрывной волной. Дверь поднималась и опускалась, словно пила, когда он шагнул через нее в кипящий розовый туман. Сцена казалась нереальной, как из сновидения. Там и тут из поврежденных зданий поднимались в небо розовые и красные клубы горящих химикалий. Полная луна украдкой выглядывала сквозь прорехи в тумане. Граф видел россыпь звезд; узкие лучи прожекторов, как дуэльные шпаги, скрещивались в небе. Бомбардировщики оставались невидимыми, зато слышался низкий и громкий гул мощных моторов, прерываемый оглушительными разрывами, от которых дрожала земля. Метались в дикой панике темные силуэты. Наверное, с минуту Граф стоял, парализованный увиденным – словно был всего лишь зрителем некоего фантастического son et lumière[29]. И лишь когда сильный жар пробудил в нем страх перед взрывом, он очнулся и, быстро прошагав по улице, свернул за угол, к ближайшему бомбоубежищу.

За ведущими вниз ступеньками, в бетонном помещении с низким потолком, жались к стенам десятка полтора людей. Укрытие построили недавно; сильно пахло известью. Лампа над головой качалась при каждом разрыве. Электричество мигало. Он узнал лица нескольких инженеров. Никто не разговаривал. Люди глядели в пол. Промежутки между разрывами уже удлинялись, и после пятиминутного затишья Граф решил выйти и разыскать Карин.

В ярком свете луны было видно, что здания администрации разрушены, так же как и конструкторский отдел и столовая, но аэродинамическая труба и телеметрические лаборатории не пострадали. Инженер миновал КПП и зашагал по дороге. Она была покрыта чистым белым песком, как если бы над островом пронесся шторм. Над головой все еще гудели самолеты. Мелкие обломки обшивки, осколки бомб и пули валялись, точно градины, на дороге и среди деревьев. «Ланкастер» с горящим двигателем пролетел совсем низко и исчез где-то над морем. Один склад ракет в производственном секторе был объят пламенем. Но самые серьезные разрушения, судя по всему, пришлись на жилой сектор. Многие дома и лагерь для военнопленных были в огне. Несколько сот узников в полосатых пижамах сидели в поле близ дороги, положив руки на голову, под охраной эсэсовцев с автоматами.

Дойдя до квартала, где размещалась Карин, он понял, что она наверняка погибла. Большая гостиница стояла без окон, без крыши, полностью выпотрошенная. Вдоль мостовой рядком лежали трупы, некоторые сильно обгоревшие. Он заставил себя посмотреть на лица, но никого не узнал. Может, она все-таки жива? Вокруг бродили люди.

– Вы не видели Карин Хан? Кто-нибудь видел Карин Хан?

Граф стоял, уперев руки в бока, и пытался сообразить, что она могла делать, когда начали падать бомбы, куда могла пойти. Потом двинулся обратно к жилому кварталу.

– Я ищу доктора Тиля. Кто знает, цела ли семья доктора Тиля?

Он нашел их спустя десять минут лежащими в вестибюле школы. Как выяснилось позже, в их дом было прямое попадание. На месте вырытой в земле щели, где прятались жильцы, зияла воронка. Люди оказались заживо похоронены в рыхлом песке. Без очков Тиль был не похож на себя, но, в отличие от трупов в женском лагере, хотя бы выглядел спокойным и неискалеченным. Так же, как Марта Тиль и их дети, Зигрид и Зигфрид. Так же, как лежащая чуть поодаль, немного повернув вбок голову в столь хорошо знакомом ему жесте удивления, Карин.

Машина остановилась у КПП перед въездом на улицу Вассенар, не заглушив двигателя. Эсэсовец посветил фонариком в лица, потом в удостоверения. Вернув документы, подмигнул:

– Желаю приятного вечера.

Другой караульный поднял шлагбаум.

Граф уже сожалел о затее и готов был отказаться от нее. Но Зайдель походил на взявшую след гончую. Он сидел на краю сиденья, наклонившись над рулевым колесом, и напряженно всматривался в неразмеченную мощеную дорогу. Подъезжая к очередному дому, лейтенант притормаживал и быстро оглядывал его.

– При затемнении так легко ошибиться, – приговаривал он.

Тянущиеся чередой дома за воротами и разросшимися живыми изгородями казались похожими друг на друга: безмолвные, темные, пустые. На самом деле они не были одинаковыми – некоторые построены в деревенском стиле, некоторые в современном; встречались пышные, настоящий Версаль в миниатюре. Тут сосредоточен огромный капитал, подумал Граф. Деньги вкладывались сюда десятилетиями, если не веками.

– Удивительно, что эти дома не разграблены, – заметил он.

– Не надейтесь. У одного из моих людей нашли спрятанного под матрасом Вермеера. Долбаного Вермеера, ей-богу! Парня отправили в штрафной батальон, на Восточный фронт.

– Разве это не смертный приговор?

– Практически одно и то же. Дисциплина, мой дорогой Граф. Дисциплина! Армия строго следит за сохранностью местной собственности, менее строго – за сохранностью местного населения. Ага, прибыли!

Он повернул руль, и они съехали на гравийную дорожку. Дом, насколько мог разглядеть Граф в приглушенном свете фар, был построен в девятнадцатом веке: квадратный, трехэтажный, во французском стиле, со ставнями и высокой крышей. Возле парадного стояла пара штабных машин. У входа намело кучи палой листвы. Окна были затемнены, и когда Зайдель выключил двигатель, воцарилась мертвая тишина.

– Вы уверены, что это то место?

– Конечно. Еще не передумали?

– С чего бы?

Граф поднялся за лейтенантом на крыльцо. Зайдель позвонил и, не дожидаясь ответа, толкнул тяжелую дверь. Они вошли в просторный вестибюль, залитый тусклым светом ламп в красных абажурах. Прямо перед ними лежала лестница. По обеим стенам коридора имелись двери. Где-то тихо играла музыка. Граф спохватился: а достаточно ли при нем денег?

– Сколько это стоит, кстати?

– Сотня. И чаевые для девушки. Или девушек.

Одна из дверей отворилась, вышла женщина: лет за сорок, полная, темноволосая. Усыпанные веснушками груди распирали низкий вырез бархатного платья. Граф галантно снял шляпу. Женщина узнала Зайделя или сделала вид – и протянула руки:

– Лейтенант! Рада видеть вас снова! Поцелуйчик для мадам Ильзы.

Ее немецкий был густо приправлен восточноевропейским акцентом, но какой именно страны, Граф не смог определить. Она подставила лицо Зайделю, тот чмокнул в каждую щеку, как будто имел дело со своей тетей.

– А это у нас кто?

– Мой друг, доктор.

– Доктор! Позвольте ваш плащ, – обратилась она к Графу.

Он расстегнул плащ и отдал его вместе со шляпой. Зайдель вручил ей фуражку. Женщина аккуратно повесила вещи на вешалку. Там, как заметил Граф, висели еще пять фуражек: три зеленые вермахтовские и две черные эсэсовские. И кожаное пальто.

– Ну же, проходите!

Она проводила посетителей через дверь в бар. Густая пелена сигаретного дыма неподвижно висела в красноватом полумраке. Из граммофона звучала сентиментальная песенка Мими Тома. Четверо или пятеро мужчин вальяжно восседали в удобных креслах, вытянув ноги в сапогах и расстегнув кители, и курили. Пара девушек пристроилась на подлокотниках их кресел. Эсэсовец на диване, похоже, отключился, обняв двух женщин и уронив голову на грудь. Женщины перешептывались поверх его затылка. У стойки бара сгрудились девицы. Официантка, голая по пояс, держала поднос с пустыми стаканами. Ильза увлекла новых гостей в темный угол, где стояли два развернутых друг к другу кресла, и поманила официантку.

– Что будете пить?

– Коньяк у вас есть? – спросил Зайдель.

– Ну разумеется, у нас есть коньяк. – Вопрос, казалось, оскорбил ее.

– Вот видите, – обратился лейтенант к инженеру. – Мы правильно сделали, что приехали.

– Коньяк, – распорядилась Ильза.

Официантка удалилась.

– Успели осмотреться? Нашли кого-нибудь по вкусу?

Граф обвел взглядом комнату. Разглядеть девушек за стойкой не получалось.

– Та рыженькая, Марта, еще здесь? – осведомился Зайдель.

– Проверю, свободна ли она, – ответила Ильза и обратилась к Графу: – А что предпочитает ваш друг?

Инженер, напрягая глаза, смотрел в сторону бара.

– Мне блондинку. Молодую. Относительно миниатюрную.

– А вы педант, Граф. – Зайдель рассмеялся. – Еще размер обуви укажите!

Мадам понимающе кивнула:

– Кажется, у меня есть идеально подходящая девушка.

Она пошла к бару. Зайдель достал пачку сигарет, угостил Графа. Подали коньяк. Граф выпил залпом и подставил бокал для новой порции. Они откинулись в креслах. Лейтенант закрыл глаза, отбивая указательным пальцем ритм музыки. Он начал подпевать Мими Тома: «Спи, милый, усни, пусть тебе снится сказочный сон…»

Ильза вернулась с высокой молодой женщиной, обладательницей волнистых, медного цвета волос, сделавшей вид, что рада встрече с Зайделем. За ней следовала девушка в облегающем красном сатиновом платье без рукавов; рядом с товаркой она выглядела миниатюрной, как куколка. Алая помада и густая тушь преобразили ее почти до неузнаваемости. Стоило ей увидеть Графа, как профессиональная улыбка сошла с лица. Она резко остановилась и чуть откачнулась на высоких каблуках. Марта уселась Зайделю на колени и обняла за шею. Ильза положила блондинке руку на плечи и направила, как мать, представляющая гостям свое дитя.

– Это Фемке.

Граф встал.

– Смотри, какой он вежливый, милочка, – прошептала мадам ей на ухо. – Настоящий джентльмен! Видишь, как он на тебя смотрит? Уж поверь, ты ему нравишься. Почему бы тебе не проводить его наверх?

Девушка колебалась. Ильза с силой подтолкнула ее:

– Ну же, милочка.

Медленно, неохотно, глядя поверх плеча Графа, Фемке протянула руку. Он взял ее – в холодных тонких пальчиках не было силы – и пошел из бара в пустой вестибюль. Как только они скрылись от остальных, девушка рывком высвободила руку и повернулась к нему, прижавшись спиной к стене.

– В чем дело? – тихо спросила она по-немецки. – Вы из гестапо?

– Нет.

– Вы одеты как они.

– Ничего подобного.

– Где ваш мундир?

– У меня нет мундира. Я инженер.

– Если не из гестапо, то что вам нужно? – Она говорила почти раздраженно, как будто он отвлекал ее от важных дел.

– Вы меня спрашиваете? – Он показал отметину от ее зубов на своем большом пальце. – Как думаете, что мне нужно? Хочу поговорить.

Она открыла рот, чтобы ответить. Наверху хлопнула дверь. Оба подняли глаза. На лестнице раздались тяжелые шаги. Спускался мужчина. Показалась пара высоких сапог, затем черные брюки, затем весь офицер СС, застегивающий на объемистом животе китель. Сойдя с лестницы, он остановился и оглядел свое отражение в зеркале, пригладил волосы. Повернулся, увидел пару, дружелюбно кивнул Графу и направился мимо, в бар. Фемке не шевелилась, ждала, когда он скроется. Потом бросила взгляд на инженера и начала подниматься по ступенькам. Дойдя до середины марша, перегнулась через перила:

– Ну?

Граф поравнялся с девушкой, и та пошла перед ним дальше: тонкая, прямая, почти асексуальная фигура в красном платье, старательно балансирующая на высоких черных каблуках. Вдоль лестницы висели портреты восемнадцатого века. Преуспевающие бюргеры смотрели с осуждением. На площадке стоял стол с римским бюстом. Фемке обогнула его и поднялась по другой, узкой лестнице на третий этаж. Она распахнула дверь и отошла в сторону, пропуская Графа. В комнате горели свечи, навевая соблазн. Девушка включила верхний свет, разрушив эффект, потом закрыла дверь и привалилась к ней спиной. Ее слегка трясло. Заметив, что гость это видит, девушка обхватила себя руками, чтобы замаскировать дрожь.

– Ну, что дальше? Трахаться будем или как?

Она выглядела такой юной, такой крошечной и яростной, что его разбирал смех.

– Нет, не переживайте. Без обид, но я не хочу.

Он вдруг почувствовал себя страшно уставшим и изрядно пьяным. Пересек комнату и присел на край постели. Из соседней комнаты доносился скрип пружин и ритмичный стук изголовья кровати о стену. Вскрикнула женщина. Он закинул ноги на матрас и вытянулся во весь рост. Матрас был намного мягче, чем на его койке в Схевенингене. Комната кружилась перед глазами. Инженер снова смежил веки. Слышно было, как девушка ходит вокруг. Когда он открыл глаза, та стояла над ним, прижав кухонный нож к его горлу.

– Если хотите на меня донести, я запросто могу вас прикончить – по крайней мере, захвачу с собой одного проклятого боша.

– Если бы я хотел на вас донести, то давно бы уже это сделал. Уберите нож. – Он опять закрыл глаза. Ощущение было как тогда в Пенемюнде перед авианалетом: отрешенность от мира, словно течение несло его над холодной пучиной. Спустя какое-то время послышались удаляющиеся шаги, потом звуки выдвигаемого и задвигаемого ящика.

– Сколько вам лет?

– Восемнадцать, – прозвучало после паузы.

– Что вы делали в лесу сегодня утром?

– Ночью услышала взрыв. Хотелось посмотреть при свете дня.

– Ну и?..

– Мне было любопытно. Солдаты ушли.

Граф открыл глаза и приподнялся на локте. Она стояла, прислонившись спиной к туалетному столику, и смотрела на него.

– Фемке, да? Это голландское имя? – (Ответа не последовало.) – Нужно иметь очень сильный интерес, чтобы пойти на риск расстрела. Вы не кажетесь настолько глупой, так что я не готов вам поверить.

Девушка сердито уставилась в пол.

Инженер вяло перекатился и спустил ноги на ковер. Оглядел комнату. Она походила на капсулу времени из другого мира. Маленькое кресло в розовом чехле. Розовые шторы. Обои с пуделями в розовых ленточках – собачки прыгают, играют, стоят на задних лапах. Он подошел к шкафу, открыл его и ощупал ее вещи. Там висел миниатюрный жакет, внизу аккуратным рядком выстроились туфли, сапоги для верховой езды, балетные тапочки. Граф закрыл шкаф, направился к комоду и стал выдвигать ящики: блузки, чулки, белье. Оставив ящики открытыми, опустился на колени и заглянул под кровать. Ничего. Он встал. Указал на туалетный столик:

– Отойдите, пожалуйста.

Девушка колебалась. Граф положил руки на худые плечи и бережно отвел ее в сторону. Она наблюдала, как он выдвигает ящик. Кроме ножа и пачки изготовленных по заказу вермахта презервативов «Вулкан Санекс», обнаружился аккуратный газетный сверток с полудюжиной обломков двигателя «Фау–2»: каждый размером не больше ее кулачка и обожжен. Он узнал части турбинного насоса, охладительного сопла камеры сгорания, предохранительного клапана бака со спиртом…

– На кой черт вам это все понадобилось?

– Мне было интересно.

– Ой, да ладно! Скажите правду!

Она пожала плечами:

– Подумала, смогу продать их кому-нибудь.

– Кому? Англичанам? Да они каждый день собирают этот хлам на улицах Лондона.

– А кто говорил про англичан?

– Вы ведь из Сопротивления, верно?

Девушка отвела глаза, не говоря ни слова.

– Вам поручают слушать болтовню подвыпивших офицеров-ракетчиков? Разговоры в постели? Передавать своим, что услышали?

Слабый стук кровати участился. На этот раз женщина взвизгнула. Стук внезапно прекратился.

«Милостивый боже! – подумал Граф. – Что с нами стало?»

Он принялся рассовывать обломки по карманам:

– Я их заберу. Если вас с ними схватят, это расстрел, без вариантов.

– Вам-то какое дело?

Граф закрыл ящик. Руки были испачканы сажей, карманы оттопырены.

– Что вы хотите знать? – спросил он резко. – Я могу рассказать кое-что действительно полезное, если хотите. Эти ракеты ненадежны – на сегодняшний день у нас один сбой на десять запусков. Но настоящая проблема – нехватка жидкого кислорода. Наш главный завод во Франции захвачен. В Германии семь заводов, они производят двести тонн в день, этого хватает на двадцать пять боевых запусков. Передайте вашим британским друзьям: если они хотят прекратить обстрелы, пусть не пытаются бомбить стартовые позиции, а сосредоточат усилия на заводах по производству жидкого кислорода и железных дорогах.

– Вы чокнутый или как? – Фемке хмуро смотрела на него.

Граф направился к двери, но она преградила путь:

– Если уйдете слишком рано, это вызовет подозрения.

– Хорошо.

Граф снова улегся на кровать, девушка села в кресло. Несколько минут оба молчали. К его удивлению, первой заговорила она:

– Мы думали, что Германия проиграла войну. Но появились ракеты, и все началось сначала. Что это означает? Вы снова побеждаете?

– Нет, мы терпим поражение.

– И когда же конец?

– Скоро. Может, в следующем году. Вы давно в Вассенаре?

– Три месяца.

– А раньше где были?

– В лагере. За кражу.

– Откуда родом?

– Гронинге.

– Это на севере?

Фемке кивнула.

– Может, вернетесь туда? Я найму машину. Спрячетесь в багажнике. – Еще не договорив, Граф понял, что идея нелепа.

Девушка покачала головой:

– Слишком далеко.

В соседней комнате послышалось движение. Открылась и с силой захлопнулась дверь. Раздался топот удаляющихся по коридору мужских ног.

– Мне нужно посмотреть, все ли с ней в порядке. А вам теперь можно уходить.

На пороге Граф достал бумажник и отсчитал двести марок.

Фемке замотала головой:

– Ильзе заплатите.

– Нет, это вам.

– Я ничего не сделала. – Девушка открыла дверь.

– Ну ладно… – Инженер постоял в нерешительности. – Тогда удачи.

Он вернул деньги в кошелек и стал спускаться по лестнице.