Граф стоял в узкой траншее в лесу под Схевенингеном, внимательно глядя в небо. Прошло больше минуты с того момента, как «Фау–2» скрылась в облаках. Во время запуска реактивная струя вела себя нормально, маневр наклона до сорока семи градусов на четвертой секунде полета тоже был выполнен безупречно. Тем не менее инженер продолжал держать полевой бинокль направленным в ту сторону, откуда доносился низкий гул. Вокруг солдаты из огневого взвода все еще сидели на корточках, зажав уши ладонями: после вчерашней катастрофы никто не хотел рисковать. Наконец Граф опустил бинокль.

– Ушла, – объявил он, стараясь скрыть облегчение. – Опасности нет.

Солдаты потихоньку распрямлялись. По наблюдениям Графа, в полк попадали два типа людей. Парни постарше, закаленные ветераны Восточного фронта, повидали столько смертей, что командировку в оккупированную Голландию считали честно заслуженным отпуском. Чего им больше всего хотелось, так это пережить войну. Юнцы, только что из учебки, идеологически были настроены на борьбу, но и, как правило, пугливы. Если судить по обилию красных глаз и болезненно-бледных лиц у представителей обеих групп, немало денатурированного было слито ночью из топливных резервуаров и выпито в казармах. Граф не брался судить, как относятся к нему ракетчики: впечатлены его уверенностью, считают любителем покрасоваться или просто недолюбливают, как одного из ученых, снабдивших их таким ненадежным и опасным оружием. Возможно и то, и другое, и третье.

Он выбрался из траншеи. После грохота ракетного старта уши заложило, словно в них напихали ваты. Инженер не сразу понял, что его зовут. Сперва не удавалось увидеть кто. Потом он заметил голову лейтенанта Зайделя, торчащую из люка машины управления пуском. Командир батареи махал рукой:

– Граф!

– Что?

Офицер поднес сложенные рупором ладони ко рту и прокричал нечто неразборчивое. Граф развел руками:

– Не слышу.

Зайдель указывал пальцем на землю под ногами инженера. Похоже, просил не уходить. Голова лейтенанта скрылась.

Граф переминался с ноги на ногу и дул на ладони. Очередное ноябрьское утро, на этот раз без дождя, слава богу, зато морозное. Лес покрыт инеем, только на месте запуска тот растаял. Инженер посмотрел туда и отвел взгляд. Перед глазами до сих пор лежало то, что осталось от семьдесят шестой площадки: воронка шестиметрового диаметра, прогоревшая насквозь машина управления, человеческие останки и обрывки обмундирования, свисающие с изломанных еловых ветвей уродливыми рождественскими игрушками. Двенадцать человек – половина огневого взвода – погибли или пропали без вести. Граф оставался на месте катастрофы, пока не унесли последних раненых. Вернувшись наконец в гостиничный номер, долго не мог уснуть, а когда уснул, ему приснился Вамке в Куммерсдорфе, в белом лабораторном халате, с сигаретой в зубах. Вот Вамке с улыбкой поворачивается, чтобы поднести банку с горящим керосином к струе перекиси водорода. И вот Граф бежит в панике среди деревьев, а взорвавшийся испытательный стенд с обугленными телами и кошмарная сцена в лесу сливаются в единое целое.

Он проснулся и обнаружил, что пальцы сведены судорогой – с такой силой они вцепились в одеяло.

Зайдель шел к нему через кусты, крутя руками, чтобы размять мышцы, затекшие в тесной кабине бронетранспортера.

– Доброе утро, Граф. – Лейтенант не практиковал такой чепухи, как нацистское приветствие. – Поспали?

– Немного. А вы?

– Я? Я всегда хорошо сплю. Вы в курсе, что старина Шток умер сегодня утром?

– Этого я не знал. Когда его уносили, он еще дышал. – Картина всплыла в памяти, и Граф на мгновение закрыл глаза.

– Ну так теперь он мертв, бедолага. Отмучился. Его батарею переформируют. Хубер созывает совещание в штабе. Вам предложено присутствовать.

– Предложено?

– Приказано, если так понятнее.

– Для чего?

– Видимо, желают выяснить, что пошло не так.

– Что пошло не так? – повторил Граф. – Все пошло не так, начиная с его настойчивого желания запустить двенадцать ракет за один день!

– В таком случае, дорогой Граф, вы будете иметь удовольствие сообщить ему об этом. А прямо сейчас он хочет, чтобы мы осмотрели место катастрофы на предмет улик. Пойдемте, я вас подвезу.

Едва они отъехали от места старта, Граф вытащил пачку сигарет и предложил сигарету Зайделю. Тот сразу согласился. Они остановились, Граф дал прикурить. Табак был дрянной, эрзац – все равно что опилки курить. Инженер сделал затяжку и сосредоточил взгляд на тлеющем кончике. Снова посещать сцену трагедии не очень-то хотелось.

– Какого рода улики мы, по мнению полковника, должны там найти?

Зайдель сочувственно посмотрел на него:

– Никакого. Ему предстоит докладывать Каммлеру, и он просто хочет прикрыть свою задницу.

Каммлер был генералом СС, ответственным за ракетные удары, – психом, по общему мнению.

Граф невольно рассмеялся:

– Ну и циник вы, Зайдель!

– Это профессиональное – я до войны был адвокатом.

Пять минут спустя они сидели в маленьком «кюбельвагене» Зайделя, с брезентовой крышей и жесткими, как табуретка, сиденьями, и, подпрыгивая на кочках, катили в сторону Вассенара. Короткий отрезок плоских серых дюн вскоре сменился лесом. В отличие от дебрей близ Схевенингена, здешняя местность пестрела нарядными домами. Богатых владельцев выселили года два назад, создавая трехкилометровую зону безопасности вдоль побережья. Зайдель сбросил скорость и свернул налево, к морю. Они остановились у поста, показали документы и поехали дальше. По обе стороны за высокими чугунными воротами виднелись гравийные дорожки, прятавшиеся накануне ночью во тьме.

Путь лежал через заросшие лужайки, по ворохам неубранных листьев, к виллам с крутыми крышами. Иные были огромными, как дворцы. Граф заметил, что все выглядят заброшенными, кроме одного, где у крыльца был припаркован штабной автомобиль.

– Что тут? – поинтересовался он.

Зайдель притормозил и посмотрел через плечо Графа на открытые ворота.

– Бордель.

– Что?! Вы шутите? Я думал, бордель в Схевенингене.

– Не суйтесь туда, ни в коем случае! Рассадник сифилиса для нижних чинов. А этот – офицерский.

Лейтенант снова нажал на газ. За последним домом начиналась полоса открытой местности, похожая на довоенное поле для гольфа, а затем дорога перешла в тропу, петляющую среди охотничьих угодий. Здесь ощущалось то, что Граф запомнил с прошлой ночи, – дикость. Показался знак «Запретная зона! Стреляем без предупреждения!». Шлагбаум поперек дороги был поднят, часовые отсутствовали.

Оказавшись в окружении деревьев, Граф ожидал увидеть признаки активности: работу спасательных команд, расчистку, – но стартовая площадка оказалась безлюдной. В ее центре стояли опаленные деревья, с голыми, без хвои, ветками. Грунт был перепахан, торчали корни. Горелые пни выглядели так, будто побывали под артобстрелом. Зрелище напомнило ему фотографии с Западного фронта Первой мировой. Зайдель остановил машину на дороге и заглушил двигатель. Тишина была полная, не нарушаемая обычным воробьиным чириканьем или глухим воркованьем вяхирей.

Они вышли из машины и направились к стартовой площадке. При каждом шаге в воздух поднималось облачко пепла. Едко пахло гарью и отработанным топливом. Повсюду валялись обломки «Фау–2»: почерневшие клочья фюзеляжа, фрагменты трубок, двигателя, топливных баков, турбонасоса, сопел. Осколок стреловидного стабилизатора вонзился в ствол дерева. Сам пусковой стол оплавился и покоробился. Бронированная громада машины управления пуском, опрокинутая взрывом боеголовки и сгоревшая затем в пожаре, смахивала на гигантского жука-оленя, перевернутого на спину.

– Господи! – проговорил Зайдель. – Что тут произошло? Вы видели?

– Только издалека, – ответил Граф. – Мне повезло.

Он старался фокусировать взгляд на крупных объектах, избегая мелких. Воображение подсказывало, какие жуткие картины можно увидеть, если вглядываться более тщательно.

– Ракета едва-едва поднялась над деревьями, а потом как будто потеряла тягу. При падении топливные баки взорвались, а миг спустя сдетонировала боеголовка. Вон там, я покажу.

Когда они подошли к краю воронки, Граф сунул руку в карман, другой зажал нос и рот. И уставился на мешанину из земли, корней и металлических обломков. Кое-где от все еще не погасшего под землей огня поднимался дым.

Зайдель покачал головой:

– Ну и кошмарную же штуковину, Граф, вы с парнями создали.

– Знаю. К сожалению, нам не хватило времени, чтобы сделать ее более надежной.

Сколько неудачных запусков было в Пенемюнде? Он сбился со счета. Но там наблюдатели, как правило, находились на безопасной километровой дистанции и у ракет не было боеголовок. Мог загореться двигатель, и тогда ракета, даже взлетевшая, опрокидывалась. Сходили с ума гироскопы, и она кувыркалась в воздухе, как цирковая булава. Иногда «Фау–2» выравнивалась и исчезала над Балтикой, направляясь бог знает куда. Бывало, вдалеке в небе алой хризантемой расцветал взрыв. Или аппарат выписывал петлю и падал на лес или в море. А мог пролететь несколько десятков метров вверх строго по прямой, даже если при этом стыдливо клонился набок. Или лопалась обшивка и топливо вырывалось огненными струями, прежде чем происходила детонация. Иные ракеты валились, как девица в обморок. А подчас они даже не отрывались от стартового стола, взрывались, уничтожая вместе с собой испытательный стенд. О да, Граф был знатоком по части неудачных запусков.

– Ну? – спросил Зайдель. – Есть соображения?

Граф пожал плечами:

– Вам сколько назвать? Некачественный сварной шов. Замерзший клапан. Сбой двигателя. Короткое замыкание в одном из отсеков. А может, виноват резкий порыв ветра или перо стабилизатора зацепилось за ветку. Но скорее всего, подвел радиоконтроль и команда не смогла своевременно выключить двигатель.

В более разумное время или в более здравомыслящей стране проект был бы закрыт или по крайней мере приостановлен до устранения технических проблем. Но фон Браун, надеясь привлечь финансирование, раздавал слишком щедрые обещания; им верили, и благодаря его неукротимому оптимизму Пенемюнде стремительно разрастался. На второй год войны, вдобавок к испытательным стендам, конторам, мастерским и аэродинамическим трубам, возник огромный цех для массового производства ракет. Первый из трех запланированных. На его территории свободно разместились бы два футбольных поля. Одно лишь его строительство потребовало тысяч рабочих рук. Для инженеров и их семей вырос целый город, со школой и кинотеатром. Даже проложили современный С-бан[11], как в Берлине, чтобы перевозить персонал. И все это ради ракеты, которой еще только предстояло взлететь.

– Давайте вы пойдете в ту сторону, а я в эту, – предложил Зайдель. – Так мы сможем поскорее свалить отсюда и сказать, что осмотрели все место аварии.

Он углубился в лес. Граф еще несколько секунд вглядывался в дымящуюся яму. Все равно что в кратер вулкана смотреть, подумалось ему. Рукотворный Везувий. Он повернулся и стал бродить среди почерневших деревьев. Нашел одну неповрежденную деталь. Она была длиной с его предплечье и имела форму лопасти весла – блестящая, как металл, но на удивление легкая. Один из графитовых рулей, управлявших реактивной струей. Его применение означало технологический прорыв. Инженер повертел деталь в руках, глядя на нее с любовью. Прежде чем додуматься до графита, конструкторы подставляли под реактивную струю лопасти из сплава вольфрама и молибдена – тупиковый вариант.

Граф хорошо помнил день, когда ракета совершила наконец идеальный полет. Это было в октябре 1942 года. Суббота, четыре часа дня. Прозрачно-синее балтийское небо. Предыдущие два пробных полета – в июне и августе – закончились унизительным провалом на глазах у толпы важных персон. Не было бы преувеличением сказать: сорвись и третий испытательный полет, вся программа могла быть свернута.

Он вместе с фон Брауном и группой инженеров и армейских офицеров стоял на крыше сборочного цеха, в двух километрах от стартовой площадки, и смотрел в бинокль на ракету, сверкающую на фоне моря в лучах не по сезону жаркого солнца. По телевизионному кабелю велась трансляция на монитор. Громкоговорители разносили над всем Пенемюнде обратный отсчет. За пуском наблюдали тысячи людей. Был странный временной лаг между тем, что они видели сквозь туманную дымку в полевые бинокли, и тем, что показывал мигающий черно-белый экран. Яркая вспышка зажигания, затем докатившийся глухой грохот. Томительное ожидание – и ракета приходит в движение.

Доплеровское искажение сигнала в громкоговорителях достигло пика, когда ракета пошла на взлет. Бесстрастный голос отсчитывал каждую секунду продвижения. На четвертой секунде она наклонилась, на двадцать пятой преодолела звуковой барьер, и Граф затаил дыхание. Однако ракета не распалась на части под давлением воздуха, как предсказывали многие специалисты по аэродинамике. На сороковой секунде в синем небе появился белый хвост, и на миг показалось, что вот-вот произойдет взрыв. Но это был всего лишь инверсионный след, уже разносимый ветром. Ракета продолжала полет: крошечная яркая точка на белом древке копья из пара. Когда она умчалась в космическую высь, доплеровский сигнал ослабел.

Как только смысл произошедшего стал ясен, вокруг грянули радостные крики и аплодисменты. Фон Браун повернулся к Графу, сдавил локоть. Глаза у него были синие, как балтийское небо, неестественно расширенные, блестящие от влаги. Глаза провидца. Глаза фанатика.

– Мы это сделали!

Тем вечером Дорнбергер устроил для ведущих конструкторов праздничный ужин. Все сильно напились. Дорнбергер произнес напыщенную речь, которую потом распечатал и раздал им заодно с меню – очень предусмотрительно, поскольку никто не помнил, что он говорил. У Графа сохранился экземпляр. Текст он выучил наизусть.

«Изложенные ниже моменты имеют определяющее значение в истории техники. Мы вторглись нашей ракетой в космос и впервые – обратите на это внимание – воспользовались им как мостом, соединяющим две точки на земной поверхности. Мы доказали на практике возможность применения реактивного двигателя для космических полетов. Бескрайние внеземные пространства добавились к суше, морю и воздуху в качестве будущих путей межконтинентальных сообщений. Этот день, третье октября 1942 года, открывает новую эру транспорта – эру космических путешествий».

Эта речь показала, насколько сильно Дорнбергер – серьезный, амбициозный артиллерист, мечтавший поначалу только о создании улучшенной версии «Парижской пушки», подпал под влияние фон Брауна. Даже Гитлер поддался. Фон Браун и Дорнбергер полетели в Восточную Пруссию, в ставку фюрера, захватив с собой тридцатипятимиллиметровую кинопленку с фильмом об испытаниях, папку с чертежами и ящик с деревянными моделями: самой ракеты, пусковых машин и бункера, который военные предложили построить на побережье Ла-Манша. Именно так они в то время представляли себе применение ракет против англичан. Дело было вскоре после сталинградской катастрофы, и Гитлер метался в поисках чего угодно, достаточно мощного и революционного, чтобы переломить ход войны в пользу Германии. В такой ситуации несколько тысяч новых самолетов или танков не составляли существенной разницы. Пробил час ракет.

– Ты сильно волновался? – спросил потом Граф фон Брауна.

– Ничуть! Мы приземлились посреди обширного лесного массива, нас отвезли в его резиденцию – невероятные меры безопасности, ты никогда таких не видел. Зоны внутри зон. И посреди этого кинотеатр, очень комфортабельный, с рядами сидений. Мы расставили модели на столе, ленту зарядили в проектор и стали ждать его прихода. Ждем и ждем, час за часом. Наконец кто-то выкрикнул: «Фюрер!», и он вошел вместе с Кейтелем, Йодлем, Шпеером и толпой адъютантов. Должен сказать, выглядел он весьма скверно: сгорбленный, бледный как полотно, левая рука будто собственной жизнью живет – когда сел, вынужден был держать ее за кисть другой рукой, чтобы не тряслась. Гитлер расположился в первом ряду, между Кейтелем и Шпеером, а я встал перед экраном и сказал: «Мой фюрер, с вашего позволения мы доложим вам о прогрессе в работе над „Ваффен прюфен – одиннадцать!“ Затем я щелкнул пальцами, лампы погасли и начался фильм. Я давал пояснения к каждому эпизоду и видел, как он сдвигается на сиденье все вперед и вперед. И когда ракета взлетела, глаза у него округлились, а челюсть отвисла.

Фильм кончился, загорелся свет. Он сидел довольно долго, глядя на пустой экран, – размышлял. Никто не решался нарушить тишину. Потом фюрер встал и сказал, дословно: «Господа, благодарю вас. Будь у нас такие ракеты в тридцать девятом, этой войны не случилось бы. Никто не посмел бы сопротивляться нам. Отныне Европа и весь мир слишком малы, чтобы вести войну. Человечество ничего не сможет противопоставить этому оружию». Затем он прямо на месте сделал меня профессором.

– Поздравляю. И что теперь?

– Теперь? – Впервые фон Браун как-то сник. – Теперь он хочет, чтобы мы построили десять тысяч таких ракет.

– Граф! – раздался где-то среди деревьев крик Зайделя. – Вы закончили? Можем уезжать?

– Иду!

Рулевая лопасть была изготовлена виртуозно, настоящий предмет искусства. Граф провел пальцами по гладкой поверхности, ощущая выточенные желобки, помогавшие распределять поток сгорающих газов. На коже осталась липкая черная копоть, образовавшаяся при взрыве. Во внезапном приступе брезгливости инженер повернулся спиной к кратеру и зашвырнул находку в обугленные кусты.

Человек, пригнувшись к земле, наблюдал за ним.

Граф слишком перепугался, чтобы сдвинуться с места. Человек тоже не шевелился: субтильный, низкорослый, он находился в трех шагах, частично скрытый деревом. Из-под темно-синей кепки рабочего на инженера с мертвенно-бледного лица смотрела пара глаз.

Прошло несколько секунд, прежде чем мозг Графа переварил все эти детали. Кто-то выживший из огневого взвода, случайно забытый здесь в шоковом состоянии? А может, вообще призрак? Но он же не верит в призраков. Волосы на затылке встали дыбом. Инженер сделал полшага вперед, и призрак исчез: дернувшись за деревом, он развернулся и побежал. Ну, значит, не призрак.

– Зайдель! Тут кто-то есть! – выкрикнул Граф и бросился в погоню.

Неизвестный оказался проворным, но ему не хватало сил пробираться через кусты, и Граф, устремившись напролом, вскоре достаточно приблизился, чтобы схватить его за куртку. В первый раз он промахнулся, но потом уцепился за воротник и дернул, повалил на землю и уселся сверху, прижав коленями руки пойманного, как в детской игре. И понял, что корчащийся под ним и есть ребенок – подросток с маленьким острым личиком. Но, сорвав с его головы кепку и увидев копну густых светлых волос, сообразил, что сидит на девушке лет восемнадцати-двадцати. Граф протянул руку, чтобы откинуть прядь и получше рассмотреть лицо. Девчонка извернулась и укусила его за большой палец. Инженер выругался и отдернул руку.

– Граф! Вы где? – Судя по звуку, Зайдель был еще довольно далеко.

Услышав голос еще одного человека, пленница задергалась в тщетной попытке вырваться, потом сдалась и затихла. Она смотрела Графу прямо в глаза, со страхом и отчаянным вызовом, как пойманный в капкан зверь.

– Граф! – снова раздался возглас лейтенанта, уже ближе. – Вы живы? Я бегу!

Он выстрелил из пистолета. Треск раскатился по лесу.

Граф оглянулся через плечо на этот звук, где стреляли, потом опустил глаза на девушку. Как поступить? Если дождаться Зайделя, тот обязан будет передать ее эсэсовцам. Это наверняка расстрел. А она еще почти ребенок. Нет, так не годится. Инженер перенес вес на одну ногу, потом на другую, встал и осторожно переступил через нее. Она не пошевелилась. Может, спятила? Или он ее покалечил? Граф мотнул головой и прошипел:

– Уходи!

Девушка вскочила и, не сказав ни слова, скрылась среди деревьев.

– Граф!

– Все в порядке! Стойте на месте, я иду!

Он побежал обратно через кусты. Лейтенант стоял у края воронки: пистолет на изготовку, лицо встревоженное.

– Что, черт возьми, происходит? Вы почему кричали? – Зайдель глядел поверх плеча Графа, словно ожидая увидеть кого-то идущего за ним.

– Там никого нет – мне просто показалось. Извините. Это место действует на нервы.

– Я слышал, вы бежали.

– Гонялся за тенью.

Зайдель разглядывал его. Только сейчас Граф сообразил, что пальто облеплено спереди листвой и грязью. Он отряхнулся. Ладонь слегка кровоточила после укуса. Похоже, требовалось какое-то объяснение.

– Я упал.

– Упали? – По тону и вскинутой брови было понятно, что командир батареи не поверил. Но, чуть помедлив, лейтенант сунул пистолет в кобуру. – Нам пора идти.