В VIII веке войска тибетского царя Трисонг Децена свергли императора китайской династии Тан, захватили и разграбили столицу Китая. Помимо этого тибетцы на западе грозили Арабскому халифату и правителям Ближнего Востока. На пике своего могущества Тибетская империя контролировала бóльшую часть Центральной Азии, и в какой-то момент царь решил избавить своих подданных от насилия и варварства. Он пригласил в Тибет Падмасамбхаву, чтобы тот представил тибетцам буддийскую дхарму – учение, способное смягчить демонический нрав народа, заставить замолчать свирепых горных богов и принести людям мир и мудрость[84].

Считается, что, получив приглашение прибыть в Тибет и не зная, с чего начать, Падмасамбхава обратился за помощью к самому Будде, ушедшему в нирвану. Будда Шакьямуни, явившись в блистательном облике, поднял с земли камень, легкий, подобно птице, поиграл и бросил через Гималаи. Когда камень упал, во всей Вселенной раздался звук – одна-единственная совершенная нота. Будда назвал это место Тьинг-Ри и отправил Падмасамбхаву найти камень и начать учение.

Сначала Падмасамбхава отправился в горы к северу от Пхунг-Чу – реки, по которой британцы шли из Шегара. Там, в месте силы, известном сегодня как Цибри, Падмасамбхава встретил дакини, горную богиню, которая привела его через долину к холмам Лангкора, где он и нашел священный камень, брошенный Буддой.

По одной из версий, Падмасамбхава до конца жизни, пока не убыл в рай медноцветной горы, оставался в долине Тьинг-Ри, медитируя и уча, вдохновляя верующих на строительство монастырей, наполняя саму землю сутью дхармы, которую Будда изложил в Четырех благородных истинах. Во-первых, жизнь – это страдание. Под этим подразумевается не то, что вся жизнь негативна, а лишь то, что случаются ужасные вещи. Зло не является чем-то исключительным, оно только часть существующего порядка вещей, следствие человеческих поступков, или кармы. Во-вторых, причиной страдания является невежество. Под ним Будда имел в виду не глупость, а склонность человеческих существ рьяно держаться иллюзии о собственной значимости и своей отделенности от Вселенной. Третья из благородных истин гласит, что невежество можно преодолеть, а четвертая и самая важная – описание созерцательной практики, которая, если ей следовать, приводит к прекращению страданий и дает подлинное освобождение и преображение. Цель не в том, чтобы убежать от мира, а в том, чтобы не оказаться порабощенным им. Цель практики – не устранение собственного «я», а уничтожение невежества и раскрытие истинной природы будды, которая, подобно сокрытой драгоценности, ярко сияет в душе каждого человека в ожидании своего часа. Если говорить в терминах современности, Падмасамбхава предлагал не что иное, как дорожную карту к достижению просветления.

Падмасамбхава, то есть «рожденный из лотоса», почитаемый как Гуру Ринпоче – «Драгоценный учитель», Учитель учителей, со временем был обожествлен тибетским народом. Его странствия были подобны молитвам, его присутствие запечатлевалось в ландшафте как священный знак. Его чудесные деяния привлекли нескончаемый поток паломников и святых в Тьинг-Ри и ее окрестности, к горным потокам, осушающим ледники самого высокого и сурового горного узла Земли. Падмасамбхава стал героем из героев, бодхисатвой, светочем мудрости, он вел осмысленное существование и достиг просветления, но остался в царстве сансары, страданий и невежества, чтобы помочь всем живым существам достичь освобождения.

Чтобы направить людей в их поисках и обеспечить непреходящий интерес к учению о мудрости, Гуру Ринпоче спрятал на своем пути духовные сокровища – терма́, священные тексты и тантрические учения, чтобы они пережили времена гонений на буддизм, оставаясь магическим образом скрытыми до тех пор, пока не придет время обнаружить их. Некоторые такие сокровища – настоящие манускрипты, запечатанные в чортенах или спрятанные в пещерах. Другие представляли собой инструкции, записанные мистическим письмом и скрытые в пяти элементах мира – земле, воде, огне, воздухе и эфире. Некоторые сохранялись только в пространстве медитации. Чтобы способствовать постоянному расцвету дхармы, Гуру Ринпоче через пророчество обратился к будущему, дав жизнь традиции искателей терма. Таких людей называют терто́нами, – духовными адептами, им, как придет время, суждено открыть эти сокровища дхармы, различные эзотерические техники, которые, как вспышки духа, позволяют ищущему вырваться из рутины и повседневности, избежать многажды повторяемых шаблонных ритуалов и постичь суть состояния будды.

В дополнение к терма, сокрытым в разных местах Гималайского хребта, Гуру Ринпоче создал в горах священные долины, или бею́лы, скрытые плодородные земли, тайные места, где просто родиться и жить означало освободиться от бесконечного цикла жизни, смерти и перерождения. Эти беюлы, как и мифическое царство Шамбала, которое, по преданию, находилось на севере Тибета за безграничными просторами Чангтанга, вдохновили западное представление о счастливой стране Шангри-Ла. Но для тибетцев гималайские беюлы были реальными местами, существовавшими одновременно и в физическом, и в метафизическом смысле. Это и настоящие убежища – зеленеющие долины, где господствовали горные божества – охранители, где люди могли искать истину, приходя как паломники, или спасаться от насилия всей общиной во время войны.

Вне материального мира беюлы существуют в иных, мистических, измерениях, видимых и доступных только наиболее преуспевшим практикам буддизма. В древних текстах, известных как ламьи́г, то есть путеводителях, которые, как утверждается, были созданы самим Падмасамбхавой, описаны местонахождение и ландшафты беюлов, объяснены ритуальные действия, которые требуется совершить, перед тем как попасть в такое место, указаны надлежащие сезон и время, когда путешествие через божественные порталы наиболее благоприятно. Эти условия прописаны детально, как и последствия, которые ждут нарушителей святости потаенных земель. Просто пройти по ландшафту, освященному Гуру Ринпоче, означало обрести заслуги и получить великую силу, если намерения пришедшего чисты и он оказался в нужное время в нужном месте. Попасть в беюл неподготовленным или до того, как это пространство духовно откроет кто-либо из просветленных, означает большие проблемы. Гуру Ринпоче сделал четкое предупреждение: «О избранные, кто откроет мои сокровища, храните это духовное завещание в своих умах. Если не сможете выдержать учение, вас непременно постигнет несчастье… Если раскроете тайное учение раньше времени, готовьтесь к удару. Сделайте свое видение и помыслы высокими, как небо… будьте уверены в том, что делаете… Если будете действовать в соответствии с моими советами, благословения приумножатся сами и вы найдете Будду внутри себя… Если поступите вопреки советам, потеряете Будду и познаете несчастье… Встав на путь в ад, вы растратите свое драгоценное физическое тело».

* * *

Говард-Бери, разумеется, не знал, что к Тингри и от него во все стороны и во все измерения идут мистические пути паломников. Он увидел небольшой и вполне земной – без метафизики – городок, улочки которого представляли собой каменный лабиринт. Сразу обращало на себя внимание отсутствие деревьев. Сизый дым от протапливаемых кизяком очагов вился в свете дня. Уличная торговля шла бойко: на прилавках и кошмах лежали шерсть, соль, высились груды красного перца чили и огромные курганы белого масла, ячменная мука россыпью и куски сушеного мяса. Говард-Бери по укоренившейся военной привычке видел стратегическое положение: около 200 домов тесно прижимались друг к другу, уходя вверх по пологому склону единственного холма, высшая точка которого – чуть более 90 метров над долиной, широкой и продуваемой всеми ветрами, с трех сторон окруженной горами. Местные жители, в особенности кочевники, называли этот город Ганггар, или «Высокий лагерь».

Тингри издавна был центром пограничной торговли с Непалом, этому способствовало расположение города на перекрестке древних торговых путей. На восток отсюда дорога вела в Шегар и Лхасу, примерно в 100 километрах к западу находился пограничный поселок Ньялам, из которого попадали в Катманду, а на юг – прямо через Гималаи – можно было пройти на родину шерпов в Солу-Кхумбу. Как и в большинстве пограничных форпостов, население Тингри предавалось различным порокам. Местные прокуренные харчевни славились азартными играми, попойками и потасовками, которые устраивались вне зависимости от времени суток. Здесь разбойники и воры смешивались с ремесленниками и монахами, а должники растворялись среди десятков крепостных, бежавших из монастырей. Для британцев, которые почти месяц исследовали подступы к Эвересту, Тингри был, как писал позже Уолластон, местом «невообразимо грязным, населенным людьми с мерзкими привычками». Увиденное оскорбляло чувства джентльменов; впрочем, и в самом Тибете Тингри имел плохую репутацию. Здесь был один из самых высоких показателей незаконнорожденных и самый низкий уровень рождаемости в стране, поскольку многие жители Тингри были бесплодны вследствие широкой распространенности венерических заболеваний.

На вершине холма Тингри находилась старая китайская крепость, лишь недавно оставленная, но уже разрушающаяся. Говард-Бери обнаружил, что помещения крепости все еще завалены документами и книгами на мандарине, а стены внутри украшены яркими фресками с крылатыми драконами и воинами, несущимися верхом в бой. Когда индийский пандит Хари Рам проходил через Тингри в 1885 году, гарнизон крепости насчитывал около 600 человек, это были китайские и тибетские военные, призванные защищать страну от непальских гуркхов. К 1921 году гарнизон сократили почти до нуля – остались всего 4 солдата, сержант и депо́н, или военный губернатор, главной задачей которого являлась передача 5 тысяч рупий ежегодной дани непальцам, которых тибетцы по-прежнему боялись, хотя тех же китайцев, которых в Тибете не любили, успешно изгнали из страны десятью годами ранее[85].

У подножия холма находился большой гостевой дом, построенный китайцами, где размещались приезжие правительственные чиновники и другие высокопоставленные лица. Дом теперь стоял заброшенный – тибетцы не хотели селиться в месте, где обитали призраки убитых китайцев. Однако для британцев это жилье оказалось идеальным. В маленьких комнатах были глинобитные полы. Крыша, как выяснилось в первую же ночь, требовала хорошего ремонта, но в целом причудливое и живописное здание с фантастическими фресками летающих собак и демонов оказалось прочным. Внутри постройки имелись три двора, где Говард-Бери смог разместить всю экспедицию. Носильщиков поселили во внешнем дворе, исследовательскую группу в составе Морсхеда, Уилера и Херона – в среднем, а остальных участников – во внутреннем. Второй проблемой после крыши оказалась вода – жидкость, набираемая в окрестностях, была коричневого цвета и непригодной для питья. Но вскоре нашелся чистый источник в нескольких сотнях метров. Рассортировав припасы и снаряжение, британцы смогли определить, что повредилось либо потерялось на пути сюда из Дарджилинга. Затем первоочередной задачей стало строительство фотолаборатории, поскольку обрабатывать негативы и печатать снимки в полевых условиях невозможно и требовалось защищенное от ветра и пыли помещение. Всего через несколько часов после прибытия британцы оштукатурили пол, потолок и стены небольшой комнаты глиной, и к концу дня первые фотоотпечатки сушились на веревке, натянутой между деревянными столбами в форме драконов.

20 июня рано утром Говард-Бери и остальные участники экспедиции, за исключением Мэллори и Буллока, которые еще не прибыли в Тингри, отправились на вершину холма в надежде рассмотреть как следует горы к югу. Однако облака закрывали большую часть горизонта, хотя Эверест был хорошо виден, а западнее так же хорошо просматривалась грозная вершина Чо-Ойю. Зрелище было пугающим, чувство неизвестности и неуверенности лишь усилилось. Первой задачей стал поиск пути к горе, да еще при начавшемся муссоне. Требовалось попасть и исследовать все долины у подножия Эвереста, которые наверняка отделены друг от друга высокими хребтами. Через них придется проложить маршруты и найти перевалы. Как только экспедиция окажется на близком расстоянии от горы, начнется настоящая работа. Люди будут изучать все грани и гребни, тщательно исследовать подходы к каждой седловине или перевалу. Форма и структура горы – характер пород, из которых она состоит, природа льда и снега – все это представляло загадку. «Мы должны выявить уязвимые места в броне Эвереста и применить свое мастерство для преодоления препятствий, перепробовав все пути к вершине, пока эти возможности не будут исчерпаны», – писал Мэллори.

До сих пор были известны только основные географические сведения о регионе. А, например, неизведанный исток реки Пхунг-Чу находился где-то высоко в горах, образующих водораздел между бассейном Аруна и бассейном Цангпо. У Тингри в Пхунг-Чу впадает еще одна река, которую тибетцы называют Ра-Чу. Говард-Бери предположил, что, следуя по ее течению вверх, за пару дней можно достичь обширного ледяного поля, спускающегося со стены Чо-Ойю, ледника Кьетрак, в верховьях которого находится Нангпа-Ла – коварный перевал высотой 5716 метров, доступный лишь несколько месяцев в году и ведущий в Солу-Кхумбу и на южную сторону Гималаев, в Непал. В этом горном узле помимо великанов Чо-Ойю, Гьячунг-Канг, Лхоцзе, собственно Эвереста, Чомолонзо и Макалу есть довольно много вершин поменьше – Пумори, Лингтрен, Чангцзе, Петангцзе…

Очевидно, что традиционный торговый путь через Нангпа-Ла открывал путь к Эвересту с запада. Чтобы получить больше информации, Говард-Бери отправился к чиновнику, исполняющему обязанности губернатора, – депону. Тот жил в квартале, населенном в основном богатыми купцами. Чиновник оказался удивительно молодым и жизнерадостным мужчиной, одетым в элегантный расшитый халат. В левом ухе у него была длинная серьга из жемчуга и бирюзы – символ статуса. Супруга и теща носили сложные прически – волосы в огромных ореолах из ниток жемчуга и кораллов. На шеях у них были длинные цепочки из бирюзовых и коралловых бусин и янтаря, а также маленькие золотые амулеты – коробочки с молитвами, инкрустированные драгоценными камнями. Обе женщины оказались очень застенчивы и нервничали, перебирая пальцами свои украшения, поскольку впервые увидели европейцев. Предложение Говарда-Бери сфотографировать семью вызвало слезы и протесты у женщин, и депону стоило большого труда их успокоить.

Депон родился не в Тингри, и его знания о регионе и окрестностях базировались больше на легендах и слухах, нежели на географии. Как и все тибетцы, он измерял расстояние временем и рассказывал не столько о местах, сколько о личностях и событиях, о великих йогах и их мифических деяниях. Говард-Бери воспринял это с недоумением, хотя и извлек из разговора кое-какую важную информацию. Выяснилось, что торговый маршрут вверх по течению Ра-Чу до Нангпа-Ла в летние месяцы был достаточно оживленным, но все равно представлял опасность. Весной и осенью он был совершенно непроходим, отправиться зимой к перевалу означало пойти на верную смерть. Но из долины Ра-Чу имелись пути на запад и на юг через перевал, известный как Пхусе-Ла, в бассейн реки Ронгшар-Чу и к долине Лапче, где жил и умер тибетский поэт Миларепа, почитаемый как бодхисатва, эта долина считалась священной. Дальше путь вел к границе с Непалом в пограничный поселок Ньялам. Говард-Бери узнал имя Миларепы, ведь именно почитание тибетцами этого легендарного святого стало предлогом для Чарльза Белла воспротивиться предложениям о разведке местности в районе Эвереста.

Существовал и второй маршрут, продолжал депон, он шел на восток из долины Ра-Чу, через перевал Ламна-Ла, к реке Дзакар-Чу – еще одному притоку Аруна, которая текла на восток и северо-восток параллельно Пхунг-Чу примерно в 25 километрах южнее. Река Дзакар-Чу образована двумя небольшими потоками, один из которых, Ронг-Чу, по преданию, истекал из ледников Северной стены Эвереста. В долине, где заканчивался лед, есть монастырь, а в пещерах над ним годами напролет живут отшельники, проводя все время в затворничестве и молитвах. Говорят, по ночам они танцуют в одиночестве, поют под аккомпанемент барабанов и играют на трубах, вырезанных из бедренной кости человека, и призывают духов и божеств Вселенной. Им не страшны ни ветер, ни холод. Следуя по тропе, ведущей к Ронгбуку – самому высокому монастырю Тибета, британцы доберутся до сердца горы, сказал депон.

Говард-Бери поменял план исследования с учетом полученной, пусть и не очень ясной информации. С учетом угрозы муссона, который уже неистовствовал с южной стороны Гималаев, руководитель экспедиции решил рассредоточить людей в поисках подхода к Эвересту, чтобы максимально увеличить охват и эффективность разведки. Задачей Генри Морсхеда стало исследование и картографирование верховьев Пхунг-Чу с целью завершить работу, которую он и его команда начали после отъезда из Дарджилинга, – дополнить карту бассейна Цангпо, составленную экспедицией Роулинга в 1904 году. Майор Уилер в сопровождении геолога Херона отправился исследовать Ра-Чу, чтобы обследовать и сфотографировать подходы к Эвересту с запада, со стороны Нангпа-Ла и Чо-Ойю. Одной из основных задач, поставленных перед Уилером и Хероном, было выяснить, не является ли ледник Кьетрак у основания Чо-Ойю продолжением гипотетически существующего ледника, стекающего с Западной стены Эвереста. Если эта теория подтвердится, можно считать, что откроется еще один потенциальный путь к горе. Тем временем группа Мэллори и Буллока отправится на юг, к Ронгбук-Чу и ледникам самого Эвереста. Говард-Бери будет выполнять роль связующего звена между всеми партиями, совершая долгие переходы по мере необходимости. Второй фазой исследования станет изучение подхода к горе с востока. Из разговора с депоном Говард-Бери уяснил, что Эверест, или Джомолунгма, почитается как место особой силы. Однако он ошибался. На самом деле Эверест считался не более священным, чем другие горы, и даже менее, чем некоторые из них. Священной была сама земля. С какой бы стороны британцы ни собирались подступиться к Эвересту, они должны были следовать путями Гуру Ринпоче, заходить в скрытые долины – беюлы и, таким образом, вторгаться в сферу запретного и божественного.

* * *

Мэллори и Буллок прибыли в Тингри утром 20 июня, посовещались с Говардом-Бери и сразу составили план исследования. Еще во время долгих переходов из Кампа-Дзонга Мэллори выделил группу из 16 наиболее выносливых шерпов и снабдил каждого альпинистскими ботинками, ледорубом и теплой одеждой. В повара он определил Дукпу – лучшего из них и назначил сирдара, надежного и энергичного. Чтобы более-менее нормально общаться с сирдаром, который будет управлять остальными людьми, Мэллори выучил полтораста слов на тибетском языке, записав их для подстраховки в блокнот, который всегда держал под рукой. На всю группу имелось 15 яков, а также еда и припасы на две недели. Эти 14 дней, как позже писал Мэллори, превратились в месяц. Отправиться к Эвересту он планировал 23 июня.

21 июня над горами сгустились тучи. Буллок отдыхал, уединившись в палатке, и читал «Три черных пенни» Джозефа Хергесхаймера и сказки Оскара Уайльда. На следующий день он перепаковал снаряжение, оставив в лагере розовый зонт, большую сумку с вещами, а также несколько сувениров – кинжал и два браслета, купленных утром на рынке Тингри по две рупии за штуку.

22 июня, ко всеобщему изумлению, врач экспедиции Сэнди Уолластон после тринадцатидневного отсутствия нагнал экспедицию, благополучно сопроводив больного Гарольда Рэберна из Кампа-Дзонга в Сикким. Это было опасное путешествие. Уолластон с переводчиком Гьялценом Кази перешли перевал Серпо-Ла под пронизывающим ветром, были вынуждены заночевать под открытым небом и едва не умерли от холода. Оставив Рэберна на попечение монахинь и поручив помощнику хирурга эвакуировать его в Гангток, Уолластон, отдохнув лишь сутки, отправился назад по Тибетскому нагорью. Чтобы добраться до Тингри к 22 июня, эти двое совершили тяжелый и долгий ночной переход. Врач оказался как нельзя кстати – помощники Говарда-Бери и Уилера заболели брюшным тифом.

Уолластон остался в Тингри ухаживать за больными, и Говард-Бери мог наконец приступить к реализации своего плана. Морсхед в сопровождении индийского коллеги Гуджара Сингха отправился на север исследовать верховья реки Пхунг-Чу. 24 июня Уилер и Херон отбыли в сторону ледника Кьетрак и перевалу Нангпа-Ла. Их команда состояла из 10 носильщиков, 3 высотных носильщиков, приданных из исследовательской партии Морсхеда, и, как писал Уилер, одного «пьяного повара» вместо его заболевшего помощника Асгар Хана. Несколько носильщиков были родом из долины Кхумбу в Непале. Они предупредили Уилера, что маршрут будет очень тяжелым и что их 8 яков, скорее всего, не дойдут до перевала. Немногие торговцы рискнули бы провести караван в такое время, так что, скорее всего, они будут совершенно одни. Втайне Уилер радовался этой перспективе, поскольку хотел пересечь запретную границу. «Надеюсь, поблизости никого не будет, – писал он в своем дневнике. – Может, смогу заглянуть в Непал и увидеть Эверест с юга».

* * *

Мэллори и Буллок, приняв в свою партию переводчика Гьялцена Кази, вышли из Тингри в семь утра 23 июня. Почти сразу же начались трудности. Ближайшей целью отряда была небольшая деревушка Чобук и монастырь на берегу Дзакар-Чу недалеко от ее слияния с рекой Ронгбук, по которой они планировали подняться до ее истока на Эвересте. Не прошли они и 5 километров, как стало очевидно, что караван движется не в том направлении, а на юг и юго-запад, и все это с очевидной целью удлинить маршрут. После долгих споров Мэллори и Буллок оставили Гьялцена разбираться с носильщиками и отправились на восток к большой морене, перерезавшей почти всю долину. Около двух часов дня пришлось поставить палатку ввиду угрозы дождя. Еще пару часов англичане с тревогой ждали появления яков. Наконец подошли Гьялцен с носильщиками, после чего отряд набрал более 300 метров высоты, пересек морену и спустился к узкой реке. Здесь, в местечке Назурга, на лугу, где паслись газели, разбили лагерь на 1,5 километра ниже моста через реку. Буллок, весь день проклинавший «негодного пони», утешился почтой, которую получил утром: письмами от жены и коробкой шоколада и сливочной помадки. Мэллори был доволен тем, что «сорвал кампанию туземцев, желавших помешать нашему продвижению».

На следующий день они переправились через реку и снова пошли по морене на юго-восток через ряд массивных отрогов, пока не достигли перевала Ламна-Ла высотой 4937 метров в верхней части долины. Спустившись, группа поздним вечером добралась до деревни Замбу, расположенной в долине Дзакар-Чу. С перевала англичане долго смотрели на Эверест. Северная стена, отметил Буллок в своем дневнике вечером, была «очень крутой, так же как и Западный гребень». Некоторые из носильщиков, злорадствовал он, уже «изрядно устали».

Суббота прошла в напряженном ожидании – группа пошла вверх по течению, к месту слияния с Ронгбук-Чу и долгожданному маршруту к горе. Примерно через час они достигли Чобука и остановились разгрузить животных. Грузы и люди попали на другой берег реки по шаткому навесному мосту, а яки пустились вплавь, подгоняемые криками и градом камней. Теперь оставалось лишь следовать вверх по течению Ронгбук-Чу, идя по ее орографически правому берегу. К полудню они вошли в узкое ущелье с красными известняковыми скалами, дождевая вода стекала по каменной поверхности, питая луга с желтыми астрами и примулами, карликовыми рододендронами и дикими розами. Увиденное напомнило Мэллори Альпы: жаркое летнее солнце, недвижный воздух, аромат можжевельника… У него возникло сильное желание лечь и уснуть, ведь они почти не видели зелени с тех пор, как попали в Тибет. Но Мэллори переборол искушение и пошел вверх по длинной долине, окруженной бесплодными холмами, склоны которых выглядели однообразными и унылыми в ярком солнечном свете. По обеим сторонам тропы время от времени виднелись туры из камней, сложенные паломниками.

Наконец тропа вывела на горизонтальную местность, и впереди англичане увидели две белые ступы, буквально затянутые в кружево из красных и желтых молитвенных флажков. Носильщики останавливались и выкрикивали приветствия. Несколько человек бросили на ветер пачки белых бумажек, на каждой из которых была начертана мантра Гуру Ринпоче «Ом ма ни пад ме хум» – шесть слогов, представляющих шесть сфер существования, которые необходимо пройти, прежде чем сансара очистится через сердечную сущность Будды[86]. Мэллори с Буллоком тоже остановились на перевале в «полном изумлении», но они смотрели на юг. Позднее Мэллори вспоминал, что они ожидали увидеть Эверест с перевала, «надеясь получить ответы на многие вопросы. Но вид Эвереста заставил забыть обо всем. Мы забыли о трудностях пути, о каменистых пустошах… Мы не задавались более вопросами и не обменивались впечатлениями, а просто глядели».

Они созерцали один из самых замечательных горных пейзажей. Длина долины Ронгбук, ведущей к Эвересту, 32 километра, перепад высот в нижней и верхней части более 1200 метров, при этом долина удивительно прямая и кажется плоской, а массивные ледяные образования на дне ее выглядят оторванными от горы, с которой стекают. Высокие хребты по бокам дают направление взгляду на юг, где грандиозная Северная стена Эвереста, возвышающаяся на 3 километра, разрушает перспективу, создавая одновременно иллюзию и близости, и глубины, и кажется, что горы можно достичь в одно мгновение либо вообще никак. «В конце долины, – писал Мэллори, – над ледником Эверест возвышается не как отдельный пик, но как огромный массив».

Видимость была абсолютной, и Мэллори не терял ни минуты. Он любил лазать по гребням, и, поскольку о подъеме по Северной стене не могло быть и речи, его взгляд сразу же устремился на линию горизонта. Мэллори понятия не имел, каков Эверест с южной стороны, но с северной взгляд притягивали два отходящих от вершины гребня. Один шел на запад, обрываясь на несколько тысяч метров. Это было невозможное лезвие изо льда и снега длиной не менее 5 километров. Другой гребень казался более перспективным, он вел от вершины вниз, постепенно крутизна росла – гребень под крутым углом уходил на северо-восток на протяжении примерно 5 километров.

Северо-восточный гребень в нижней части выглядел не менее страшным, чем западный. Но Мэллори разглядел, что в точке, где гребень становился более пологим, от него на север отходит плечо. Разглядеть его подножие не получалось – скрывали горы, образующие восточный фланг долины Ронгбук. Но Мэллори правильно предположил, что эти горы образуют неразрывный хребет, перпендикулярный Северо-Восточному гребню Эвереста, из чего следовало, что у плеча наверняка имелось понижение – седловина. Поднявшись на это седло, альпинист сможет выбраться на Северо-восточный гребень, минуя большинство опасностей, и, судя по всему, оттуда получится подняться на вершину. Но даже в этом случае восхождение будет сложным. Мэллори писал Рут: «Достаточно сказать, что здесь самые грандиозные гребни и ужасающие пропасти, которые доводилось видеть, а все предположения о легком снежном склоне – миф». Тем не менее Мэллори почти сразу, с расстояния 30 километров определил то, что впоследствии окажется ключом к горе, – Северное седло, которое он позже назовет «седлом наших устремлений». Оставалось понять, как добраться до этой седловины.

* * *

Утром 24 июня Говард-Бери планировал отправиться из Тингри вместе с Уилером и Хероном, однако он провел слишком много времени в фотолаборатории, надышался химикатами и потерял голос. Начальник экспедиции поправился через два дня, в течение которых Уолластон с товарищами, к ужасу местных жителей, занимались поимкой и убийством крыс, птиц, ящериц, жуков и рыб для Британского музея. Наконец утром 26 июня Говард-Бери отправился на юг догонять Уилера и Херона. Он пересек равнину Тингри и через 15 километров достиг деревушки Шарто. По пути Говард-Бери нанял нового слугу, тибетца по имени Пу, «умного парня, который очень редко напивается». Пу оказался великолепным поваром и остался с англичанами до конца экспедиции. В первую ночь возле Эвереста дул сильнейший ветер, небо освещали вспышки от молний, а Говард-Бери изысканно отужинал диким чесноком, листьями репы и другой зеленью, которую удалось собрать, и понаблюдал за стадом диких ослов, пасшихся на окрестных ячменных полях.

На следующее утро он стартовал рано, намереваясь по пути на юг подняться на небольшой холм высотой около 5400 метров. Однако путь оказался длиннее, чем предполагалось, гора – дальше, холодная Ра-Чу, берущая начало на леднике, – труднопроходимой, и только около девяти утра Говард-Бери достиг вершины холма. Отсюда местность просматривалась на север примерно на 160 километров до Цангпо и дальше – «очаровательная картина света, тени, цвета и облаков». На востоке из моря снежных пиков выглядывала вершина Эвереста, а впереди, куда лежал путь, высилась Чо-Ойю. Говард-Бери никогда раньше не видел таких огромных массивов и обрывов, склоны гор отвесно спускались на несколько тысяч метров к «великим извилистым ледникам». Поначалу небо в районе перевала Нангпа-Ла было чистым, но пока Говард-Бери рассматривал подступы к нему, с юга стали появляться длинные облака, которые пронеслись по снегу и льду и в считаные минуты закрыли перевал и все окружающие горы. Англичанину рассказали, что даже летом целые караваны яков погибали из-за внезапных метелей, которые обрушивались на перевал, неся мелкий порошкообразный снег. Вихри были такими сильными, что люди и животные задыхались насмерть под открытым небом. Было очевидно, что в этих горах любая перемена погоды несет угрозу.

* * *

Уилер и Херон разбили лагерь на высоте пяти километров возле деревушки Кьетрак – скопления каменных домов на мрачной без единой травинки равнине, расположенной примерно в полутора километрах ниже устья ледника всего в 32 километрах к югу от Тингри. Говард-Бери пришел в лагерь в конце дня, когда Уилер и Херон вернулись к палаткам у стен разрушающегося чортена, чуть выше деревни. Начальник экспедиции сообщил последние новости, в том числе о денщике Уилера Асгаре, который впал в бессознательное состояние из-за тифа. Уилер, в свою очередь, поделился тем, что ему удалось узнать об окрестностях. По счастливой случайности в тот день через Нангпа-Ла перешел торговец солью из Непала, и они некоторое время беседовали на хинди, которым Уилер владел в совершенстве. Кроме того, канадец сумел много чего исследовать за минувшие два дня при ясном небе и слабом ветре. В частности, он поднялся насколько мог высоко по восточному краю долины, откуда сфотографировал Чо-Ойю, Гауризанкар[87] и Гьячунг-Канг, а также весь ледник Кьетрак, включая подходы к Нангпа-Ла на юге и западе, и Пхусе-Ла, второй и более низкий перевал, который вел в долину Ронгшар и в священную долину – родину Миларепы.

Уилер радовался проделанному объему работы за минувшие дни. С помощью фотоаппарата он не просто снимал пейзаж, это стало началом одного из самых замечательных экспериментов в новейшей истории Геодезической службы Индии. Начиная с XVII века геодезисты использовали в основном одни и те же методы исследований в полевых условиях. Планшет на штативе устанавливался на известной точке, выравнивался по сторонам света с помощью компаса и по горизонтали посредством уровня и регулировки ножек штатива. К планшету прикреплялся лист чертежной бумаги, а над ним помещался телескопический видоискатель, соединенный с линейкой. Расстояния, углы, азимут и высоты вдоль линии горизонта измерялись, а затем записывались прямо на бумагу. То есть карту создавали в полевых условиях буквально точку за точкой.

Этот традиционный метод, хорошо зарекомендовавший себя на холмах Британских островов, оказался крайне неудобным в высоких горах империи, будь то Рувензори, Гималаи или Памир, где хотя бы только из-за капризной погоды геодезисту требовалось работать быстро и эффективно. Отец Оливера Уилера – Артур стал первопроходцем, он изобрел то, что ныне известно как канадский фототопографический метод. Артур Уилер заменил визирную линейку и планшет теодолитом и фотокамерой с фиксированным фокусом F45. Измерительные станции устанавливались как обычно – путем тщательной триангуляции, а углы и экспозиция скрупулезно фиксировались в полевых условиях. Фотографии запечатлевали рельеф именно так, как его видел бы глаз геодезиста, работающего по старинке с планшетом. Изображение-негатив со стеклянной пластины можно было проявить позже, а снимок изучить в лаборатории. Теперь зарисовывание в полевых условиях не требовалось, высвобождалось время, за которое можно было установить больше станций и охватить исследованием гораздо большую территорию. Повышалась и точность, поскольку геодезист, занимавшийся картографированием, мог теперь полагаться не только на память, но и на реальное изображение ландшафта на фотоснимке, визуальные ориентиры дополняли исходные данные.

Канадский фотографический метод, естественно, имеет свои ограничения. Как и в любой картографии, требуется соблюдать точки триангуляции. Фиксированные точки должны быть верными. Станции желательно устанавливать как можно выше – важно получить несколько снимков одного и того же рельефа с разных позиций, причем чем больше перекрытие и охват, тем лучше. Кроме того, при такой съемке необходима ясная погода, несильный ветер, надежное положение камеры, чтобы обеспечить четкую экспозицию в несколько секунд. И хотя новый метод требовал менее громоздкого оборудования, оно все же оставалось тяжелым.

По поручению Индийского геодезического управления Уилер приобрел и собрал базовый комплект для съемки в Канаде еще в 1920 году. С собой у него были фотокамера, запас из 11 стеклянных пластин, а также блокноты и карандаши в прочном кожаном футляре. Все это складывалось в ранец, весивший около 13 килограммов. Теодолит разделялся на две части, каждая из них хранилась в защитном деревянном ящике. Вместе со штативом груз весил еще 12 килограммов. Основание теодолита, запасные держатели для пластин, измерительные ленты, холщовые мешки, наполненные землей или камнями, чтобы обеспечивать устойчивость штатива, и прочие мелочи довели общий вес полевого набора почти до 40 килограммов. Кроме того, имелся запас стеклянных негативов, которые Уилер упаковал сам, завернув каждую пластину в бумагу, а затем поместив их по отдельности в защитные кожухи и в жестяные коробки, которые лично запаял. Каждая такая коробка весила почти 15 килограммов.

Перед отъездом в Дарджилинг Уилер провел несколько первых испытаний в Дехрадуне. Правда, ввиду ограниченного времени много сделать не удалось, и было очевидно, что настоящая работа начнется в настоящих полевых условиях на неизведанных склонах Эвереста. «Эта местность казалась подходящей для эксперимента, – писал позже Уилер. – Участок для исследования занимал около 3100 квадратных километров, то есть примерно на сезон работы при хорошей погоде, и давал возможность сфотографировать все типы местности: от холмов с деревнями и посевами до ущелий, ледников и огромных гор, покрытых снегом и льдом. С одобрения майора Морсхеда я решил заняться этим районом, чтобы составить карту».

Говард-Бери отлично понимал, что самая сложная работа в экспедиции достанется Уилеру. За пять с половиной месяцев разведки на Эвересте он проведет в изоляции со своими людьми почти три месяца – гораздо больше остальных участников. В общей сложности Уилер прожил 41 день в палатке на моренах и ледниках на высоте от 5500 до 6700 метров и сделал более 240 снимков. Каждая из этих фотографий подразумевала выход из лагеря утром затемно и изнурительное восхождение с тяжелым снаряжением. На каждый день хорошей погоды приходилось 5–6 дней, когда ветер гнал снег и когда установка станции с огромными усилиями оказывалась напрасной, потому что местность заволакивало облаками. Это сильно подрывало боевой дух, но в то же время обязывало Уилера сохранять постоянную концентрацию. Он смотрел на пейзаж с точностью объектива, он фактически сам превратился в инструмент, чтобы не упустить ни одной детали. Тяжелый груз буквально тормозил Уилера. Зато при таком медленном движении мало что ускользало от его внимания.

В ночь на понедельник, 27 июня, ударили сильные морозы, и на следующее утро, пока Уилер готовил свое снаряжение и команду, Говард-Бери и Херон отправились к Нангпа-Ла. Первые 11 километров они шли вместе по восточной стороне морены. Херон передвигался медленно, внимательно рассматривая ландшафт. Будучи геологом, он пытался определить, почему на такой огромной высоте попадаются морские окаменелости и огромные фрагменты осадочных пород. Говард-Бери нетерпеливо ждал, желая добраться до перевала, пока не подошли облака. Наконец оставив своего пони коллеге, он отправился вверх с носильщиком пешком и 6,5 километра задавал невероятный темп на крутой и скользкой морене. Каждая новая боковая долина подпитывала ледник очередной великолепной рекой льда. Когда они добрались до конца морены, сапоги носильщика пришли в негодность. Взвалив на плечи тяжелую камеру, Говард-Бери отправился дальше один по твердому льду. Однако вскоре ледовая поверхность стала мягче, и пришлось брести по колено в воде и мокром снегу. Так Говард-Бери добрался до трещины, вдоль которой пришлось пройти почти километр до скальной стены. Затратив немало усилий, он сумел подняться по стене и оказался на перевале Нангпа-Ла.

Говард-Бери очень устал. Он заглянул в Непал, но мало что сумел рассмотреть. Солнце палило, было очень жарко, Говард-Бери прилег отдохнуть и почти сразу заснул. Но через несколько минут он пробудился от холода и бури и, к своему изумлению, обнаружил, что лежит уже под двухсантиметровым слоем снега. С перевала начальник экспедиции спустился только около шести вечера и едва ноги волочил. Херон и его носильщик ждали у края морены, чтобы отвести Говарда-Бери обратно в Кьетрак, где они с удивлением узнали, что Уилер отправился вверх к Нангпа-Ла, намереваясь провести около двух недель в этой местности.

В тот вечер Уилер, разбив лагерь на высоте более 5500 метров всего в 6,5 километра от перевала, отдыхал в одиночестве в палатке Мида, «достаточно комфортной, но ужасно неудобной для входа и выхода». Палатка размером 2,1 на 1,8 метра и высотой около 1,5 метра была сделана из тонкой парусины. Вместе с колышками и опорными стойками она весила около 7 килограммов. Три помощника – высотные шерпы Угьен, Дава и Ринджи Намгьял – делили более просторную палатку Уимпера. Не имея возможности сделать костер из ячьего кизяка с помощью кремня, они достали печь Primus на две конфорки, которую Уилер приобрел в Калькутте. Хотя разжечь ее на большой высоте оказалось непросто, она работала стабильно. Все четверо как следует подкрепились супом из ячьих хвостов, бараниной, жареным картофелем и сладким печеньем и черносливом на десерт. Уилер удалился к себе в палатку с чашкой какао и книгой Дугласа Фрешфилда «Вокруг Каченджанги», которую ему дал почитать Херон. Вскоре выяснилось, что Уилер не может заснуть. «Обнаружил, что начинаю засыпать, – писал он в дневнике, – как вдруг происходит задержка дыхания, и я просыпаюсь, хватая ртом воздух. То есть я хочу заснуть, но не могу этого сделать». Недосып добавлял забот. «Идется тяжело, – писал Уилер 28 июня. – Огромные морены, боковые ледники, падающие камни. Туземцы говорят, что много людей погибло… Скалы везде страшно рыхлые, со всех сторон постоянно что-то сыплется. Склоны окрестных пиков очень крутые, и осыпи тоже. Я никогда не видел столь огромных и крутых стен».

* * *

На следующий день после подъема на Нангпа-Ла Говард-Бери и Херон отправились разведать долину Ронгшар. На рассвете они перешли вброд реку Ра-Чу у Кьетрака, прошли по морене на западной стороне ледника и достигли травянистых холмов, которые плавно поднимаются к Пхусе-Ла высотой 5394 метра – второму из основных перевалов в этой местности. Облака закрывали большую часть горизонта, хотя на юге виднелся великолепный пик. Говард-Бери наткнулся на стадо самок бхарала, животные оказались настолько непугаными, что подпустили его верхом на пони совсем близко. Длинный спуск с перевала на запад, в долину Ронгшар, оказался хорошо натоптанной тропой над бурной речкой Шунг-Чу, которая ниже становилась совершенно непроходимой, так как принимала воды, стекавшие с других ледников. Альпийские луга с барбарисом и жимолостью, белыми и розовыми спиреями сузились в большое ущелье, которое через какое-то время вновь стало расширяться, а далее показались ячменные поля деревушки Тасанг. Исследователи нашли ровную площадку выше деревни и поставили палатки на ночь. После перевала они сбросили порядка 1200 метров и были рады вновь оказаться в стране лесов и полей. Ужин готовили на костре из можжевельника, что было крайне приятно, так как едкий запах ячьего кизяка портил вкус любой еды.

Утром Говард-Бери проснулся в беюле – месте, считавшемся таковым отчасти из-за обилия можжевельника, священного для тибетцев дерева. Аромат можжевеловой древесины всегда напоминал ему о доме в Ирландии. Всюду над долиной, рассказали ему, в окрестных пещерах жили отшельники. Они использовали ветки можжевельника как благовоние, ежеутренне и ежевечерне зажигали их у входа в свои кельи, проводя обряд очищения. Жители деревни каждый день снабжали отшельников продуктами. Прямо над лагерем высоко в скалах жил монах, который ушел в затворничество до конца жизни. Говард-Бери видел голубой дым его костра. Местные говорили, что после 10 лет медитации этот святой может прожить всего на несколько зерен ячменя в день. «Была еще одна женщина-затворница, – писал Говард-Бери, – которая, как утверждали, прожила 138 лет, ее очень почитали. Эта монахиня запретила убивать животных в долине, и именно поэтому бхаралы здесь очень доверчивы».

Оставив носильщиков и пони в деревне на день, Говард-Бери с Хероном отправились вдвоем дальше по тропе. На протяжении примерно 13 километров путь шел через узкие овраги, заросшие карликовой березой, ивой и дикой розой. У каждого источника в большом количестве росли анемоны и желтые примулы, а на более сухих участках в изобилии встречались заросли крыжовника с таким количеством ягод, что за час удалось набрать запас на несколько дней. Согласно показаниям анероида, они спустились до отметки 3650 метров. Местный пастух сообщил, что по тропе надо идти еще три дня, чтобы добраться до ущелья на границе Тибета и Непала.

Исследование этого пограничного района могло подождать. Говард-Бери больше беспокоился о Мэллори с Буллоком в долине Ронгбук – самом перспективном из всех подходов к горе. В последний день июня Говард-Бери и Херон отправились назад из долины Ронгшар и проделали весь путь в обратном направлении. В Тасанг пришли под холодным дождем после долгого и изнурительного марша. На следующее утро в густом тумане британцы вновь преодолели Пхусе-Ла и спустились в долину Ра-Чу. В Кьетраке выяснилось, что Уилер остался в своем лагере на леднике чуть ниже Нангпа-Ла. Когда они повернули на север, чтобы перейти вброд реку и подняться на Ламна-Ла, а затем попасть в долину Ронгбук, Говард-Бери оглянулся на пройденный путь. Шел мокрый снег с дождем, и морена уже побелела от выпавших осадков. С Уилером Говард-Бери теперь увидится только через три недели.

* * *

Монахи монастыря Ронгбук не очень благосклонно отнеслись к иностранным гостям, прибывшим в шестом месяце года «Железа-Птицы» в их высокогорное пристанище в тени Джомолунгмы. Когда Говард-Бери предъявил свою верительную грамоту – паспорт с печатью Далай-ламы XIII, выяснилось, что настоятель находится в многодневной медитации и не принимает посетителей. В низких каменных монастырских постройках постоянно жили всего 20 монахов, но в сезон – в летние месяцы – приходили еще несколько сотен, а в кельях и пещерах дальше по длине долины проживали до 400 затворников и отшельников – мужчин и женщин, давших пожизненные обеты уединения. Присутствие британцев наверняка нарушало их покой, не говоря уже о покое местных животных, а также демонов и божеств.

Говард-Бери попросил через переводчика прощения за беспокойство, пообещал соблюдать местные обычаи и воздерживаться от охоты. На подходе к монастырю он раз за разом поражался бесстрашию диких животных. «Они вообще не боялись людей, – писал он. – Поднимаясь по долине, мы прошли в 40 метрах от стада прекрасных баранов, а на обратном пути – мимо нескольких самок, которые оказались настолько любознательны, что подошли к нам менее чем на 10 метров. Сизые голуби ели с рук, точно так же поступали во́роны и все остальные птицы. Было очень интересно наблюдать за их повадками в непосредственной близости». Так говорил в Говарде-Бери британский натуралист. Но то, что происходило в Ронгбуке, стало для него совершенно новым опытом. «Я видел, как дикие овцы спускались ранним утром к кельям отшельников и кормились меньше чем в сотне метров от нашего лагеря», – писал он. Когда Говард-Бери вышел из главного здания монастыря после первой встречи с монахами, он миновал большой белый чортен, подпертый длинными деревянными столбами. Сбоку по чортену проходила трещина, и казалось, что он может разрушиться в любой момент. Как и весь монастырь, чортен казался очень старым, но одновременно выглядел вполне новым – был древний, как земля, и вечный, как небо.

* * *

Ронгбук привлекал буддийских искателей еще со времен Падмасамбхавы, который, по преданию, провел в долине 7 месяцев в полном затворничестве в темноте и оставил в земле терма. В XI веке тибетская йогиня Мачиг Лабдрон пришла в Ронгбук, чтобы разрушить догматизм посредством духовной практики, которая стала известна как чод, что буквально значит «отсечение» – отсечение привязанности. В молодости Мачиг Лабдрон слыла известным буддистским ученым, но впоследствии решила освободиться от любого умствования, считая, что истинного освобождения можно достичь лишь путем разрыва привязанностей в физическом мире. Согласно идее Лабдрон, катализатором перемен является природа, самые страшные места ее – наиболее дикие и пустынные пейзажи, где нет места человеку. «Пока реальность не станет ужасающей, – писала она, – нельзя достичь освобождения… Поэтому отправляйтесь в страшные и пустынные места, уединяйтесь в горах… не отвлекайтесь на доктрины и книги, а получайте реальный опыт, посмотрите в лицо своим демонам, уничтожьте гордыню, тщеславие и привязанности и отдайте свое тело в дар дикой глуши».

Просветление в священном экстазе стало сутью практики чод. Мужчины и женщины уходили в самые отдаленные горные ущелья, чтобы не просто жить в пещерах, а обратить взор внутрь себя, в собственный мир. Со временем они принимали облик тех самых демонов, которых стремились победить: лица черные от сажи, не стриженные годами ногти, спутанные и свисающие до земли волосы. В самые холодные зимы у них не было ничего, кроме трезубца и куска ткани, чтобы прикрыться, чаши из человеческого черепа, ритуального колокольчика, двустороннего барабана и трубы, также сделанной из кости человека. Спали адепты чод в вертикальном положении. Утром, прежде чем выпить горячей воды, они насухую глотали ячменную муку, чтобы накормить червей в своих внутренностях. Ночами они танцевали с барабаном и трубой перед божествами и дакинями, попирая ногами цепи и привязанности сансары. Говорили, что, когда такие отшельники умирали, на небе появлялась радуга – знак того, что их душа снова растворилась в ясном свете.

* * *

Среди тех, кто медитировал в долине Ронгбук в конце XIX века, был молодой монах по имени Нгаванг Тензин Норбу. Он родился в долине Кхарта, неподалеку от Эвереста, в год Огня-Кролика, то есть в 1866 году. Жизнь его была тяжелой, мальчик знал, что такое нищета и боль потерь. Его брат умер в 14 лет, сестра – при родах в 20. Отец был пьяницей. Нгаванг учился в монастыре Миндролинг в нескольких десятках километров к юго-востоку от Лхасы, но без денег и поддержки был вынужден просить милостыню, чтобы выжить. Однако он не терял присутствия духа. В свое первое затворничество мальчик ушел в 14 лет, и так велико было его сострадание, что одно только пение птиц напоминало ему о глубине человеческих страданий. Когда юноша завершил испытание, лама Трулшик Ринпоче велел ему отправиться в долину Ронгбук. Нгаванг запротестовал, ибо земля эта непригодна для жизни. «Кто сказал, что для познания дхармы нужны трава и деревья?» – спросил учитель. И тогда Нгаванг отправился в Ронгбук и более 3 лет медитировал в пещере без двери, зная, что в любой момент может прийти гималайский медведь и сожрать его. Поначалу у Нгаванга был сопровождающий, который, однако, быстро ушел, поскольку условия, в которых жил Нгаванг, оказались непосильно тяжелыми. Но сам юноша упорно продолжал медитировать, несмотря на то что не имел ни теплой одежды, ни нормального убежища, ни еды. Когда Нгавангу исполнилось 25, он отправился в Шегар, чтобы принять монашеские обеты.

В то время единственными строениями в Ронгбуке были несколько хижин, в которых медитировали монахини. Но в 1901 году Нгаванг Тензин Норбу в возрасте 35 лет вернулся в долину, решив основать монастырь в этом высочайшем из святилищ. Он возвел храм и построил жилье для растущего круга учеников – монахов и монахинь, заручившись покровительством купцов в Тингри и шерпов в Солу-Кхумбу. Харизма и духовная сила Нгаванга оказались столь велики, что его стало почитать население, живущее в окрестностях Эвереста как с тибетской, так и с непальской стороны.

Дети, пораженные его необыкновенным сходством с Шакьямуни, называли его Будда из Ронгбука. Для их родителей он был Дзатрул Ринпоче, открыватель терма, живое воплощение Гуру Ринпоче. Будучи признанным мастером чод, Дзатрул Ринпоче отправил в горы более тысячи человек, чтобы они встретились со своими демонами. Однажды, когда Ринпоче было уже много лет, новичок-аскет спросил, как поступить, если у входа пещеру появится йети и прервет его медитацию, на что тут же получил ответ: «Конечно же пригласить его на чай!»

Как и многие великие тибетские ламы, Дзатрул Ринпоче надиктовал намтар, духовную автобиографию. Это не отчет о личной жизни, но скорее сборник ритуальных практик, придающих жизни смысл и трансцендентность. В тексте со множеством подробностей описывается знание Ринпоче более чем сотни тайных обрядов, обетов, благословений и очищений, а также перечисляются основные жизненные вехи в связи с этими церемониями. Но содержатся в автобиографии и вполне «земные» события, хотя представлены они хронологически не всегда линейно. Так, большую ступу в Ронгбуке, как говорится в намтаре, построили только в 1919 году, то есть за два года до того, как ее увидел Говард-Бери, посчитавший это сооружение весьма ветхим. Ринпоче сам замешивал раствор, соединяя землю, воду и священные реликвии, включая прах мумифицированных останков искателей терма и волосы, которые, как говорят, принадлежали Миларепе. Закончив строительство, Дзатрул отправился в Непал, чтобы освятить новый монастырь – Тьянгбоче, который он впервые увидел во сне. Чтобы добраться до Кхумбу, пришлось перейти Нангпа-Ла. Через перевал его перенесли в паланкине 8 человек, такой чести удостаивались только высшие ламы. День был прекрасным, вспоминал Ринпоче, «никаких метелей, только небольшой весенний дождь». Когда он со спутниками достиг Тьянгбоче, над новым монастырем возникла пятицветная радуга, а на следующий день, когда Дзатрул делал подношение можжевельником, на небе одновременно появились солнце, луна и звезды.

Путешествия и паломничества заняли большую часть 1920 года, в том числе поездка в долину Кхарта, где Дзатрул совершил пуджу – религиозный обряд поклонения и сделал подношения защитнице беюлов Гуру Ринпоче – беловолосой женщине, окутанной драгоценностями, которая явилась ему в видении. Но в 1921 году Дзатрул остался в Ронгбуке, занимаясь делами монастыря, вполне мирскими обязанностями настоятеля: строительством, оформлением документов, бюрократическими проблемами, налогами, которые требовалось платить властям в Шегаре. На пятом месяце, согласно намтару, Дзатрул Ринпоче увидел вещий сон. Он писал: «С востока донесся ревущий звук… После этого в Ронгбук прибыли 6 английских сагибов, 30 их слуг и 70 вьючных животных с грузами. Они разбили лагерь недалеко от восточного источника. Их начальники отправились к снежной горе, пробыли там 20 дней, но не смогли подняться на нее. Затем они ушли, не причинив вреда ни животным, ни людям в округе. Они ушли через Кхарту».

Прибытие экспедиции на Эверест – первых европейцев, которых увидели монахи Ронгбука, – удостоилось лишь краткого упоминания в намтаре, всего нескольких строк. Для Дзатрула Ринпоче лето выдалось напряженное. В монастыре проживали более 450 монахов. Нужно было провести тантрические инициации, прочесть весь Канджур – основной канон буддизма, подготовиться к большим празднествам. После завершения медитации община провела для настоятеля ритуал долгой жизни. Выше по долине Ронгбук затворники, практикующие чод, выходили из пещер, чтобы танцевать свой танец. Это было одно из наиболее пустынных и отдаленных мест Тибета.

* * *

27 июня Мэллори и Буллок вместе с пятью носильщиками стартовали рано, еще при свете луны. Предстояло исследовать ледник Ронгбук. Через полтора часа они достигли конца морены, а затем, перейдя в темноте через водный поток, который тек из льдов выше, пересекли котловину с массивными валунами и нагромождением льдин, покрытых перетертой скальной породой, и отправились вверх по западной стороне ледника. Солнце взошло около семи утра, и группа остановилась в тени большого камня на завтрак. Еще час тяжелой ходьбы вымотал носильщиков. Мэллори отметил, что они поднялись всего на 600 метров, а настроение уже упало, и смех сменился ворчанием от усталости. Буллок тоже страдал. На такой высоте все они были словно новорожденные, только научившиеся дышать. Лагерь возле монастыря, откуда вышел отряд, находится на отметке 4876 метров – весьма скромная по гималайским меркам высота, но, как отметил Мэллори, это выше вершины Монблана. Он решил по возможности проверить себя на выносливость и стал шагать все быстрее, но один из носильщиков пока держал его темп. Спутник Мэллори был невысоким, напишет он позднее, «крепким, с развитой мускулатурой, но он не владел искусством ритмичной ходьбы и гораздо хуже балансировал, прыгая с камня на камень».

Вскоре Мэллори мчался вперед по-прежнему вдоль края ледника, который постепенно отклонялся к западу. Наконец он остановился, чтобы подождать остальных. Носильщики сели отдохнуть, а Мэллори с Буллоком поднялись выше по близлежащему склону, чтобы осмотреться. Как и предполагалось, они подошли к устью бокового ледника, который сливался с Ронгбуком. Сейчас они находились на высоте 5638 метров. Облака скрывали путь дальше, но этот новый ледник, названный Мэллори Западным Ронгбуком, казалось, поднимался все выше, устремляясь к широкой котловине, которая, по всей видимости, находилась у подножия Эвереста. Было очевидно, что все это пространство придется исследовать.

Британцы решили вернуться в лагерь другим путем – пересечь ледник Главный Ронгбук и пойти назад по противоположной его стороне. Это оказалось большой ошибкой. В Альпах ледники, если в них немного трещин, являются наиболее простым путем к горе. В Гималаях же это скорее хождение по мукам, ледники здесь представляют собой лабиринт из озер талой воды, трещин, ледовых башен невероятной величины. Три часа кряду Мэллори рубил ступени во льду, пока они пробирались через «нагромождение удивительных льдин, многие из которых были более пятнадцати метров в высоту». Это стало хорошей тренировкой для носильщиков, которые не знали базовых навыков работы с альпинистской веревкой, и весьма изнурительным занятием для Мэллори, который дважды провалился под лед и основательно вымок. Яркие солнечные лучи отражались от изломанной поверхности ледника, вызывая у людей вялость, словно от теплового удара. Когда они наконец достигли противоположного края ледника, преодолев за все это время не более 1,5 километра, пришлось дать себе более часа отдыха. Затем люди поднялись на край ледника и побрели обратно к лагерю, куда прибыли только вечером, совершенно измотанные семнадцатичасовым походом.

На следующее утро было решено отдохнуть. Буллок раздал всем кошки. Мэллори большую часть утра изучал верхнюю часть Эвереста. Длинных пологих снежных склонов, которые видны на фотографиях, сделанных издалека, похоже, на самом деле не существовало. «Нужны хорошие альпинисты, а не растерявшиеся и уставшие люди, – размышлял он, – работа сложнее, чем я предполагал… Эта гора будет трудной для восхождения». Буллок считал подъем по Западному гребню в принципе невозможным. Мэллори смотрел на проблему с бо́льшим оптимизмом. Но очевидно, что предпочтительнее было попробовать Северо-Восточный гребень. Однако сначала требовалось подобраться ближе к горе и разведать Северное седло, а также исследовать местность с запада и с юга – оставалась надежда на то, что удастся найти менее страшную стену, чем Северная стена. Они решили оставить одного носильщика в лагере, подняться с остальными вверх по долине и поставить передовой лагерь в 1,5 километра ниже устья Западного Ронгбука. Оттуда планировалось исследовать верховья обоих ледников, ориентируясь на вершину Эвереста. Мэллори чувствовал себя прекрасно и был очень воодушевлен. «Моя дорогая, это потрясающее дело, – написал он Рут. – Не могу передать, как оно захватывает и какие перспективы открывает. И как все это прекрасно!»

Где-то около пяти дня Мэллори и Буллок пришли в монастырь Ронгбук, чтобы договориться о снабжении продовольствием. Они осмотрели святыню и богато украшенный, недавно построенный молитвенный зал, но в целом монастырь не произвел на них большого впечатления. «Не особенно интересно после Шегар-Дзонга, – отметил Буллок в своем дневнике. – Ни один старший монах не появился, чтобы показать нам окрестности. Утром настоятель, который уже год ни с кем не встречается, прислал подарки – муку, соль и молоко».

* * *

Проснувшись утром 29 июня, Буллок увидел облака, ползущие вниз по леднику. Он плохо спал, болела голова. Мэллори злился. Накануне вечером следовало наполнить несколько банок керосином и спиртом для горелок, но этого никто не удосужился сделать. Переводчик Гьялцен Кази почувствовал раздражение Мэллори и чисто по-тибетски постарался не замечать этого. «Грузы требуется лучше подготовить, если мы хотим эффективно поработать, – писал Мэллори. – Гьялцен реагирует, когда его подгоняют, – начинает завязывать узлы или собирать колышки от палаток, но он не имеет ни малейшего представления, как руководить». Вышли в 8 утра, на час позже, чем планировали, и 13 тяжело нагруженных носильщиков вместе с поваром Дукпой начали медленный и трудный подъем к месту следующей стоянки, которое толком еще даже не определили. Кули несли две палатки Уимпера, две палатки Маммери, а также продукты и топливо из расчета на четыре дня для двух англичан и шести носильщиков. Мэллори планировал разбить лагерь недалеко от устья ледника Западный Ронгбук, отправить половину носильщиков назад, на базу, и в ближайшие дни разделить их на три группы, которые, сменяя друг друга в передовом лагере, будут учиться альпинизму. На оставшихся в базовом лагере возлагалась задача по снабжению продовольствием и топливом.

Мэллори вновь недооценил сложность местности. До ледника все дошли более-менее нормально, но на подъеме несколько носильщиков выбились из сил. Когда караван достиг места, где Мэллори с Буллоком остановились позавтракать утром 27 июня – примерно в четырех часах пути от базового лагеря, часть пожилых носильщиков, в том числе один по имени Ньима, стали сильно кашлять. Мэллори отметил про себя, что нужно облегчить поклажу. Он приказал остановиться и разрешил людям поесть, а сам с Гьялценом пошел вперед, поднявшись на высокую полку на морене, по которой они шли около 40 минут в поисках источника воды и хорошего места для палаток.

Мэллори уже готов был сдаться и повернуть назад, как вдруг заметил красивое озерцо и родник – отличное место для лагеря, защищенное от ветра. Площадка находилась на отметке 5303 метра, намного выше монастыря Ронгбук и, что еще важнее, на 6 часов ближе к Эвересту[88]. «Когда привыкнем к этой высоте, можно будет разведать главный ледник и ледовый бассейн на западе, не перенося лагерь дальше», – писал он. Носильщики, пришедшие в лагерь в 16:30, уже после того, как солнце скрылось за горами, не разделяли этой уверенности. Дневниковая запись Буллока за этот день заканчивалась фразой: «Все кули остались на ночевку вопреки плану».

Ночью выпал снег, а утро наступило холодное и бессолнечное. Никто не был в форме. Мэллори и Буллок решили пройтись дальше налегке и отправились из лагеря, когда прояснилось, – около половины десятого утра. Они шли по полке на морене и примерно через 1,5 километра добрались до места слияния ледников. Здесь две реки льда сталкивались друг с другом, вдоль кающихся льдов[89] и сераков образовалась насыпь из камней и перетертой породы, фактически образующая тропу на всю ширину Западного Ронгбука. По этому наносу англичане прошли чуть больше часа. Назад они вернулись лишь в конце дня, обнаружив путь к верховьям ледника Главный Ронгбук и Северной стене Эвереста. Альпинисты появились в лагере воодушевленные, но уставшие и промокшие из-за дождя, который, едва подморозило, превратился в кусочки льда на их щетине.

Буллок, который весь день чувствовал себя неважно, ужинал, лежа в постели, консервированной курицей и горохом. «Довольно неплохо, особенно горох, – записал он в дневнике. – И вполне вкусно в холодном виде». Мэллори, предпочитавший горячую пищу, чуть не спалил палатку-столовую, пытаясь разжечь плиту. На следующее утро он едва не устроил пожар снова.

Буллок остался в лагере охотиться за бабочками и к вечеру поймал три разновидности, а также несколько видов мух и пчел. Мэллори с пятью носильщиками отправился на ледник, намереваясь добраться до истока главного ледника у подножия Северной стены. Легко преодолев Западный Ронгбук, вся группа скоро начала барахтаться в мягком снегу. После трех часов изнурительной работы Мэллори увидел, что подошли облака. «В гонке с облаками, – писал он позже, – мы проиграли и так и не смогли выяснить, что с ледником под Северо-Западным гребнем».

Несмотря на нереализованный до конца план, день прошел успешно. Они поднялись на высоту 5812 метров и оказались примерно в 1,5 километра от места, которое не давало британцам покоя с тех пор, как они впервые увидели долину Ронгбук. Видимость была ограниченной, но Мэллори смог рассмотреть плечо Северо-Восточного гребня и различить очертания того, что он теперь называл Северным седлом, или Чанг-Ла на тибетском языке, – седловину между Эверестом и уходящим на север хребтом, высшей точкой которого был Чангцзе, Северный пик. Мэллори имел возможность как следует изучить Северо-Западный гребень Эвереста, чтобы рассматривать его только как крайний вариант. Правда, изломанный лед и крутой склон, ведущий к Северному седлу с запада, тоже казались не особо привлекательными. Когда Мэллори повел своих измученных спутников обратно в лагерь, он понимал, что если Северное седло станет ключом маршрута, брешью в броне горы, то придется найти к нему подход с востока. Пока же это было проще сказать, чем сделать.

13 часов похода по снегу вымотали всех, и, поскольку Буллок все еще чувствовал себя неважно, Мэллори 2 июля решил дать отдых и себе, несмотря на хорошую погоду. Пока его спутник опять ловил бабочек (к полудню удалось поймать представителей четырех новых видов), Гьялцен принес припасы – ящик с альпинистским снаряжением, две упаковки галет и по ошибке кожаную сумку Буллока. Мэллори воспользовался передышкой, чтобы написать длинный отчет капитану Фаррару в Альпийский клуб.

«Вам захочется узнать, – начиналось письмо, – побольше об этой горе, и кое-что рассказать довольно просто. Это колоссальный скальный массив, покрытый снегом, таких крутых склонов мне еще видеть не доводилось». Наш лагерь, продолжал он, располагался над левым берегом «удивительно узкого ледника, правый берег его – Северный гребень горы. Этот ледник уходит вверх, в цирк, под трехкилометровую стену и, как я видел вчера, огибает что-то вроде Коль дю Лион со стороны склона Тифенматтен на Маттерхорне. Склоны первого пика в северном хребте (это Чангцзе) везде, за исключением, возможно, Северного седла, невероятно круты. Я не смог разглядеть все это как следует – помешал туман».

Обратив внимание на другой край огромного цирка, Мэллори отмечал: «Одна сторона цирка образована огромным контрфорсом (Северо-Западным гребнем), круто спускающимся к широкой седловине, где ледник, по всей видимости, течет на западо-северо-запад, но туда мы не попали».

Мэллори говорил о перевале Лхо-Ла, который большую часть дня 1 июля был скрыт в облаках. Тем не менее Мэллори правильно предвидел, что за седловиной будет еще одна ледовая котловина, идущая вдоль обратной стороны Северо-Западного гребня Эвереста. На самом деле это так называемый Западный цирк – маршрут, по которому Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей в 1953 году совершат успешное восхождение на Эверест с юга. В 1921 году пройти такой маршрут было невозможно, поскольку Непал не допускал иностранцев на свою территорию. Впрочем, Мэллори уже оказался у горы, и никакие политические соображения не могли остановить его в поисках пути на вершину. Он писал Фаррару, что планирует добраться до Западного цирка либо через Ронгбук и Лхо-Ла, либо через Западный Ронгбук, который в верхней своей части тоже мог, по его мнению, быть сопряжен с Западным цирком. Если для этого потребуется нелегально пересечь непальскую границу, то так тому и быть.

Тем не менее перспективы не давали повода для радости. «Вся Северная стена, – писал Мэллори, – совершенно неприступна. Северо-западная сторона непроходима у вершины. То же самое наверняка можно сказать относительно Северо-восточной и Юго-восточной стен, которые удалось увидеть с нескольких точек, но лишь издалека. Остаются гребни. Западный заканчивается очень крутыми скалами – больше мы ничего не разглядели. С северо-запада можно было бы подняться до снежного плеча, о котором я упоминал. Если бы такой рельеф встретился в Альпах, я бы сказал, что можно взойти в кошках. Выше плеча длинный участок заснеженного гребня ведет к крутым скалам, но, похоже, там имеются кулуары, которые, полагаю, проходимы. Сама вершина представляет собой скалу, ее угол не очень крутой. Северный гребень отходит не от вершины, а от Восточного гребня, который сравнительно некрутой и заснеженный. Я думаю, что здесь возможен подъем, если удастся добраться до седла между Эверестом и первой вершиной к северу от него.

Это почти все, что мы знаем о горе сейчас с точки зрения восхождения… Все стены с северной стороны страшно крутые, и есть сомнения, что здесь найдется доступная седловина рядом с Эверестом, даже если линия восхождения пойдет по Западному гребню… Масштабы невероятны, это будет крайне сложная и огромная работа. У меня нет ни малейшей надежды добраться до вершины, но конечно, мы будем действовать так, как будто хотим там оказаться».

Мэллори завершил отчет краткой характеристикой своих спутников. Носильщики получили высокую оценку, как и Морсхед, который, к сожалению, пока не присоединился к альпинистской партии. «Буллок по-прежнему чувствует высоту. Уилер постоянно страдает от несварения желудка, и не думаю, что он будет полезен. А я в отличной форме».

* * *

3 июля Мэллори решил посмотреть, смогут ли носильщики работать на льду. Они вышли из лагеря около пяти утра, поднялись по полке к Западному Ронгбуку, перешли ледник и продолжили путь по его южной стороне к заснеженной седловине между двумя высокими безымянными вершинами, с которых, по словам Буллока, «постоянно летели камни». Сама седловина была защищена «нависающим льдом и непрочными сланцами», а через весь склон на высоте 6400 метров проходил бергшрунд[90]. Мэллори связал две веревки и, пока Буллок с носильщиками ждал под бергшрундом, начал рубить ступени во льду, идя вверх крутым траверсом. Примерно через 30 метров он добрался до скального островка в снегу.

Остальные скоро отправились следом, Буллок пошел четвертым. Тибетцы раньше никогда не ходили по твердому вертикальному льду. Один из них поскользнулся – тот, что шел позади Буллока, и разбился бы насмерть, если бы англичанин не остановил его падение. Мэллори согласился прервать эксперимент. Спуск, написал он, был «куда лучше». В дальнейшем Буллок ни словом не обмолвился о случившемся в своем дневнике, он отметил лишь, что оба они с Мэллори остались довольны своей физической формой на большой высоте. Однако это происшествие вполне могло послужить поводом для ухудшения отношений. Спустя сорок лет, в 1960 году, вдова Гая Буллока Элис вспоминала: «Мой муж считал, что Мэллори пошел на неоправданный риск, когда повел необученных носильщиков по опасному льду. По крайней мере, в этом случае Буллок отказался вести связку носильщиков дальше по маршруту, предложенному Мэллори. Мэллори остался недоволен. Он не очень охотно принимал критическое расхождение во мнениях».

Целью Мэллори была гора, и он стремился быстрее подняться выше, чтобы уйти подальше от долин с их невозможными ледниками туда, где он чувствовал себя уверенно. Поэтому и нацелился на вершину, возвышающуюся над местом слияния ледников чуть западнее их лагеря. Утром 4 июля они уже собирались было отправиться в путь, когда увидели, что другие сагибы поднимаются по долине к лагерю.

Говард-Бери и Херон отправились от монастыря Ронгбук на рассвете и наслаждались подъемом по языку ледника – получилась прогулка при ярком солнце длиною более 11 километров. К передовому лагерю они подошли около 9:30 утра, получился короткий, но, как вспоминал Мэллори, «очень приятный визит». Говард-Бери рассказал о любопытных жилищах, мимо которых они проходили, – многочисленных кельях, где «отшельники и затворники жили в уединении и медитации». Буллока больше интересовало то, что Херон мог рассказать ему о скальных породах. «Черная порода здесь – роговая обманка[91], а ниже – гранит», – записал Буллок в дневнике в тот вечер. Они сравнили показания своих анероидных высотомеров, отметив, что прибор Буллока, по всей видимости, несколько занижает высоту. Говард-Бери был рад увидеть, что лагерь хорошо обустроен, разведка идет полным ходом, а носильщиков готовят к работе на льду. От Уилера пока не поступало известий, он все еще в одиночку сидел где-то в районе Нангпа-Ла. Единственное, что Говард-Бери мог сказать Буллоку и Мэллори определенно, что погода на той стороне была ужасной. К радости Мэллори, вновь прибывшие принесли немного свежего мяса: «Прекрасная нога газели гораздо лучше, чем те кожа и кости, которые в этих краях выдают за баранину».

Начальник экспедиции также сообщил о планах отправиться в долину Кхарта и создать там базу для второго этапа разведки – исследования стены Кангшунг и восточных подходов к Эвересту. Если все пойдет как надо, Говард-Бери надеялся вернуться в Тингри в середине месяца, чтобы снять лагерь и начать переброску всей экспедиции в Кхарту. Мэллори и Буллоку было велено готовиться к переезду к 20 июля, хотя дата могла сдвинуться. Говард-Бери и Херон отправились назад ближе к вечеру, когда солнечный свет стал более мягким. Вершина Эвереста, вспоминал Говард-Бери, парила высоко над облаками, ее силуэт вырисовывался на фоне идеально чистого вечернего неба. Они добрались до Ронгбука сразу после наступления темноты, в лагере ожидали несколько монахов, которым требовалась медицинская помощь. Получив лечение, монахи удалились, но на следующее утро пришли с подарком – большой миской свежих яиц.

* * *

5 июля Мэллори и Буллок с носильщиками начали подъем по крутым осыпям сразу за лагерем в 4:15 утра, ненадолго остановившись, чтобы сфотографировать великолепный рассвет. К семи утра они выбрались на плечо, набрав 760 метров высоты. Дальше в связке траверсировали широкую и открытую скально-ледовую южную стену, после чего понадобилось целых три часа, чтобы добраться до седловины, от которой отходил выше вершинный гребень. Двое носильщиков, один из которых нес фотокамеру, выбились из сил и, несмотря на сорокаминутный отдых, не могли продолжать путь. Буллок приказал им оставаться на седле. Мэллори тем временем осматривал дальнейший маршрут: длинный извилистый снежный гребень кое-где с карнизами вел к скальному плечу, которое шло к покрытой снегом предвершине. Настоящая вершина находилась еще выше. Англичане отправились вверх по снегу с оставшимися четырьмя носильщиками. Через час все четверо выдохлись один за другим, и их пришлось сопровождать до места, откуда они смогли самостоятельно спуститься к тем, кто остался на седловине.

Подъем становился все круче. Скоро стал сдавать Буллок, и Мэллори пошел первым. «Мы поднимались очень медленно, – позже писал он, – пытаясь сохранить энергию, борясь с усталостью и апатией и делая частые глубокие вдохи. Это был колоссальный труд». Им удалось добраться до скального гребня, дальнейшее Мэллори помнил смутно. Казалось, вершина с каждым шагом не приближалась, но отдалялась. Они шли все медленнее и постоянно останавливались, чтобы просто отдышаться.

Наконец двойка достигла основания ледяной стены. Мэллори потребовались все оставшиеся силы, чтобы прорубить ступени наверх. Наконец в 14:45 они оказались на вершине. Плотные облака висели на юго-западе и на севере, а долину Ронгбук скрывали грозовые тучи. Анероид Буллока показывал 7147 метров, это означало, что после выхода из лагеря они набрали почти 1700 метров по вертикали – замечательное достижение на такой высоте. «Мы прямо грудь колесом сделали, когда увидели цифры, – написал Мэллори день спустя в письме Рут. – Лонгстафф поднялся на 7193. После всего недели, проведенной в лагере, я считаю это хорошим результатом». Будь число более точным, это означало бы, что они взошли на вторую по высоте вершину, на которую вообще поднимались люди. Мэллори хотел назвать гору в честь Келласа, но все же решили дать ей тибетское название Ри-Ринг. Ее истинная высота 6864 метра[92].

Но рекорды на тот момент были вторичны. Оба альпиниста не ели и не пили целый день, и Мэллори чувствовал «явную горную болезнь». Ниже, на седловине, шестеро носильщиков уже более трех часов ждали в снегу. На вершине Мэллори с Буллоком провели всего четверть часа и использовали это время по максимуму. Они находились всего в 16 километрах по прямой от вершины Эвереста. Глядя на запад, Мэллори увидел огромные массивы Гьячунг-Канг и Чо-Ойю и впервые понял размеры, направление и другие географические особенности ледников Ра-Чу и Кьетрак, где работал Уилер, а также топографию долины Ронгбук. Посмотрев на юг, он увидел за Северо-западным гребнем Эвереста второй, столь же массивный гребень, идущий параллельно. По оценке Мэллори, этот второй гребень не опускался ниже 7600 метров, а отдельные вершины, в том числе одна, которую он назвал Нупцзе, то есть дословно Западный пик, были выше. Англичане также увидели, что второй гребень упирался не в Эверест, а в еще одну гигантскую «страшную скальную изрезанную вершину», которую Мэллори нарек Южным пиком, или по-тибетски Лхоцзе. Между двумя хребтами лежала ледяная долина – Западный цирк, а между Лхоцзе и Эверестом располагалась на огромной высоте седловина, получившая имя Южное седло, откуда путь к вершине «самый легкий из всех, что мы видели». Именно по этому маршруту в 1953 году на Эверест взошли Хиллари и Тенцинг. Но с вершины Ри-Ринга невозможно рассмотреть, как добраться до Южного седла. Мэллори писал Рут: «С восточной стороны седло почти наверняка неприступно, и предстоит выяснить, можно ли подойти к нему с запада». Требовалось исследовать Западный цирк, нижняя часть которого с Ри-Ринга также не видна.

Затем Мэллори посмотрел на восток. Именно в этот момент, когда начиналась буря и к горе подходили плотные облака, он допустил роковой просчет. Ему в общих чертах уже были понятны форма и топография Эвереста и его Северо-восточного гребня. Он быстро окинул взглядом фрагмент стены от вершинной пирамиды вниз, к плечу, которое круто обрывалось к Северному седлу. С другой стороны седловины был Чангцзе, или Северный пик, – самая высокая точка на гребне, уходящем на север и образующем восточный фланг долины Ронгбук. Эта стена обрывалась в одном месте, примерно в 3 километрах от их лагеря, здесь небольшой поток прорезал хребет с востока. Мэллори знал это место. Возвращаясь в базовый лагерь 27 июня, в первый день на леднике Ронгбук, они наткнулись на эту опасную, полноводную от таяния снега реку, которую не смогли преодолеть. Уставшим альпинистам пришлось тогда идти вдоль потока до его слияния с ледником, где он исчезал подо льдом. Мэллори намеревался исследовать верховья этой речки, но задача не была в числе первоочередных. Долина, откуда вытекал поток, казалась слишком маленькой и узкой, и это впечатление теперь только укрепилось благодаря тому, что Мэллори наблюдал с вершины Ри-Ринга. Как оказалось, он глубоко заблуждался.

Еще одно наблюдение только усугубило ошибку. Навязчивой идеей для Мэллори оставалось Северное седло. Он понимал, что это единственный возможный маршрут к вершине, к которому, как он определил, нельзя подступиться со стороны ледника Ронгбук. Но с Ри-Ринга он увидел, что от вершины Чангцзе еще один гребень отходит на восток, и предположил, что эта стена «некоей долины, выходящей к реке Арун». В этой неизвестной долине по логике должна была находиться еще одна речка, текущая в восточном направлении, а исток ее мог находится с другой стороны Северного седла. Пик Чангцзе и его главный хребет, казалось, препятствовали любому доступу к седлу с запада или севера. Мэллори не мог просчитать рельеф этой местности и пришел к ошибочному выводу, что нужно уйти из долины Ронгбук и подобраться к седлу с востока, чтобы получить шанс на восхождение на Эверест. С вершины Ри-Ринга он спускался, воодушевленный открывающимися перспективами. Говард-Бери был прав, решив отправиться в Кхарту, считал Мэллори. «Фортуна благоволила нам, – писал он позже. – Дул легкий бриз, температура умеренная, шторм каким-то чудом рассеялся, не причинив вреда. Мы встретились с кули на седловине еще до пяти дня и вернулись в лагерь в 19:15, довольные, что не пришлось спускаться в темноте». Буллок пришел в лагерь только в 19:30, потому что на высоте 6400 метров увидел «красивую черную бабочку с красными отметинами на крыльях».

* * *

В ночь на 6 июля на район Эвереста обрушилась муссонная буря. Снег накрыл лагерь, и альпинисты два дня вынужденно сидели в палатках. Мэллори упал духом. В тот день его письмо Рут, как всегда, начиналось с описания горы. Эти короткие текстовые фрагменты стали походить на мантры, каждая из них передавала смену настроения. «Что касается формы горы в целом, – начинал Мэллори как будто впервые, – прежде всего, это большой массив, покрытый снегом, с огромными обрывами… Скальный пик с несколько притупленной вершиной, белый от свежевыпавшего снега, который, кажется, никогда не растает. Он неизмеримо больше и выше всех гор, что доводилось видеть в Альпах, но это не тонкий шпиль, а гигант с огромными плечами-гребнями, суровый и величественный. С точки зрения альпиниста и того, что мы увидели, более ужасающего пейзажа и представить нельзя».

Ближе к концу письма, которое читается скорее как альпинистский отчет, он извиняется за формальный тон и пишет в более личном ключе: «Что же я думаю обо всем этом? Во-первых, движущая сила исходит от меня, и иногда я немного удручен тем, что так много энергии приходится отдавать… Я мог бы обойтись без носильщиков и проблем с пайками и припасами из базового лагеря. Я устал от неудобств, от тесноты палатки, от снега, который ветер задувает внутрь, от маленьких проблем каждую ночь – как поудобнее устроиться, чтобы поспать, и от холода по вечерам. Я начал писать это письмо, сидя на солнце в скалах, а сейчас уже пришлось подложить под себя свернутый спальник и надеть овчинные сапоги. Два с лишним месяца такой жизни, не говоря уже о неудобствах в высотных лагерях, – долгий срок, и я с нетерпением жду возвращения в Дарджилинг, когда я стану ближе к тебе. Однако не думай, что я подавлен. В целом это захватывающая жизнь, и я в прекрасной форме – ни разу не было проблем с пищеварением… И будет что рассказать, даже если мы, как мне кажется, не взойдем на Эверест… Теперь пора писать отчет Говарду-Бери, чтобы отправить его завтра вместе с этим письмом. Спокойной ночи, очень люблю тебя. Мы видим одни и те же звезды».

* * *

Мэллори был не одинок в мыслях о доме, пока бушевала непогода. Уилер со своими носильщиками уже 12 суток стоял лагерем на морене Нангпа-Ла, и дела шли хуже некуда. «30 июня пошел такой сильный дождь, что ничего не оставалось, как лечь в постель и ждать», – записал он в дневнике. На следующее утро, 1 июля, Уилер с двумя носильщиками несколько часов поднимался на близлежащую гору, таща теодолит и необходимое снаряжение по «безнадежно разрушенной скале, по камням весом в несколько тонн, готовым покатиться вниз при малейшем прикосновении». В полдень, когда они наконец нашли место, пригодное для установки прибора, начался снегопад, «зверская буря, продлившаяся до 15:30». Так и не дождавшись улучшения погоды, Уилер сложил все инструменты, как вдруг все вокруг «чудесным образом прояснилось». Но едва он занялся измерениями, как налетел очередной снежный вихрь. В результате в лагерь Уилер с носильщиками шел в темноте, потеряв целый день, «полумертвый и готовый упасть от усталости».

На следующий день пришлось восстанавливать силы, «поэтому, разумеется, утро выдалось прекрасным». Оставив носильщиков в лагере, Уилер разведал несколько возможных мест для точек съемки и понял, что придется пройти выше по морене. В ту ночь выпало более 30 сантиметров снега. Утром 3 июля Уилер проснулся «с отвращением к мысли о том, что надо перемещать лагерь и работать». Готовить пришлось на улице, а на ветру плиту разжечь не удалось. Позавтракав в сухомятку, в 7:45 он отправился наверх и провел все утро на точке съемки к югу от места, которое назвал «Грязным ледником». Удалось сделать несколько качественных фотографий, но из-за погоды Уилер и не смог получить хорошие результаты на точке геодезической съемки. «Я должен хоть что-то сделать!» – написал он в отчаянии. Уилер вернулся к палаткам около половины одиннадцатого, немного подкрепился, а затем повел носильщиков вверх по льду в поисках нового места для лагеря. Они расположились рядом с небольшим ледниковым озерцом с талой водой на морене всего в 3 километрах от Нангпа-Ла. Анероид показывал высоту 5639 метров – это была самая высокая и самая холодная ночевка.

На другой день бушевала снежная буря, и пришлось остаться в палатке. К счастью, накануне вечером посыльный принес почту, и Уилер занялся письмами. «Моя палатка выглядела словно в рождественское утро», – написал он. Его жена Долли прислала коробку имбирного печенья, которое закончилось «очень быстро». Уолластон оставался верен себе – от него Уилер получил продукты, немного сладостей, а также печальное известие о том, что его помощник Асгар Хан 27 июня умер от тифа. «Бедняга, – писал Уилер. – Он был очень плох. Бредил три дня перед смертью. Надо что-то сделать для его семьи. Быть может, получится выхлопотать государственное пособие».

Уилер рассчитывал пробыть в высотном лагере четверо суток, а остался на восемь и не уходил, даже когда муссон обрушился на Нангпа-Ла. 5 июля он встал еще затемно и весь день провел у перевала, но так ничего и не смог сделать. На обратном пути они с носильщиками заблудились в белесой мгле и вслепую блуждали по леднику среди сераков и трещин. Когда тучи наконец разошлись, носильщики, не взявшие солнцезащитные очки, получили снежную слепоту. «Я потерял терпение, – писал Уилер, – потому что они не хотят делать, что им велено!» Он пригрозил кули лишить их зарплаты, но безрезультатно. Еще больше сложностей возникло с продовольствием. Линия снабжения тянулась из Тингри: 32 километра по ровной и открытой местности, а затем около 13 километров «отвратительного пути», чтобы добраться до высотного лагеря на Нангпа-Ла. Из жалости Уилер взял в слуги человека, которого Говард-Бери изгнал из лагеря. «Один из разгильдяев и бездельников экспедиции», – назвал его Уилер. Тибетец оказался безнадежен и не способен готовить.

На следующий день удача улыбнулась ему. Утро выдалось ясным, Уилер смог забраться повыше и «наконец-то увидеть великолепную панораму, которую облака не скрывали целых три часа». После полудня он занялся нанесением рельефа на карту и установил высоту и точные координаты двух ключевых вершин, являвшихся геодезическими ориентирами в его съемке. «Теперь весь район получится нанести как следует, – написал он вечером. – Сделаю еще две точки измерения, этого должно хватить, чтобы точно зафиксировать перевал, водораздел и горный амфитеатр. Насчет водораздела есть еще некоторые сомнения, но эту проблему решу завтра».

Утром решить не удалось ничего. Уилер проснулся от снежной бури, однако затем выглянуло солнце, и он поспешил наверх. Он поднялся на отрог высотой 6400 метров, с которого открывались виды на восток, юг и запад, но вскоре вершину окутали облака. Канадец оставался на месте до 16:45, но все было тщетно. Следующие два дня снег шел беспрерывно. Исследование, казалось, провести не удастся. «Нельзя устраивать лагерь для плохо подготовленных и плохо одетых людей на леднике на высоте 5800 метров при такой погоде. Мне понадобится пять горелок и десятки литров топлива, чтобы прокормить носильщиков, а сейчас Мэллори и Буллок используют почти все топливо, что есть. Эту экспедицию готовили для восхождения на Эверест, а не для его картографирования», – писал он.

Уилер сделал последнюю попытку 10 июля, поднявшись один в легком тумане и жутком холоде на другую точку. «Как обычно, носильщиков пришлось оставить… Погода ужасная, весь день снег и всюду облака. Это расплата – дождались муссона, хорошего, настоящего… Вечером по-прежнему снегопад, который, похоже, не закончится. Думаю, лучше всего убираться отсюда… Отвратительный день… лютый холод, метель, мокрый снег всю ночь. Верхняя одежда, штаны, сапоги – все промокло… 10 градусов мороза».

После следующих суток, проведенных в палатках под снегом, четверо носильщиков заболели, здоровье Уилера тоже пошатнулось, и 12 июля они наконец спустились в нижний лагерь, куда носильщики снизу принесли почту и припасы. Уилер узнал, что Говард-Бери и Херон в преддверии переезда из базового лагеря, который запланировали на конец месяца, отправились на разведку в долину Кхарта, оставив Морсхеда и Уолластона, «к их большому отвращению», в Тингри. В верховьях Пхунг-Чу Морсхед и Гуджар Сингх «нанесли на карту почти 7800 квадратных километров новых территорий» – потрясающее достижение, которое только подчеркивало разочарование Уилера. «Просто отвратительно пробираться по этому снежно-ледовому хаосу и так ничего и не добиться, но что я могу поделать? Дома, в Канаде, это был бы сущий пустяк – пара часов подъема, ничего особенного. Но здесь чудовищная высота буквально высасывает жизнь».

Он чувствовал себя разбитым, погода держалась отвратительная, носильщики были на грани бунта. Денег у Уилера тоже почти не осталось: последние 50 серебряных и медных тамок, 1 золотой санг и банкнота в 5 рупий. По сути, заплатить людям было нечего, не говоря уж о том, чтобы купить дров и ячьего кизяка. «Время идет, а в этой стране огромные расстояния, – констатировал Уилер. – И да, это, конечно, настоящий муссон».

По пути ему предстояло осмотреть еще несколько геодезических станций, и прошло шесть дней, прежде чем он наконец вернулся в Тингри. Здесь удалось помыться в горячей воде, выпить виски и нормально поесть впервые почти за целый месяц. Говард-Бери вернулся из Кхарты с хорошими новостями, и они с Уилером проговорили до поздней ночи 18 июля, «рассказывая друг другу об увиденном». Весь следующий день Уилер проспал. «Как великолепно наконец ничего не делать», – написал он.

* * *

Уилер бился с погодой на Нангпа-Ла, а Мэллори и Буллоку пришлось заниматься тем же в верхней части долины Ронгбук. 8 июля с новоприбывшими семью носильщиками, взяв минимум снаряжения и продуктов всего на трое суток, они отправились навстречу муссону, надеясь за два дня разгадать загадку Западного цирка. Группа проследовала по моренной полке до слияния ледника Ронгбук с ледником Западный Ронгбук и, вместо того чтобы пересечь ледник, продолжила путь по его северному краю, пока не достигла удивительного маленького оазиса жизни – небольшого пятачка почвы, покрытого травой и мхом. Земля здесь была обращена на юг и открыта солнцу. Это место находилось примерно в 8 километрах от высотного лагеря. Англичане почти сразу поняли, как отметил Мэллори, «ошибочность выбранного подхода». Невысокие палатки Маммери с тонкими стенками, хорошо защищавшие в обычных условиях, оказались почти бесполезными в снегах Эвереста. Неспособность Мэллори работать с техникой привела к тому, что обе горелки вышли из строя, а от керосиновых паров тошнило и его, и Буллока. Ночью не удалось поспать и получаса. Утром выяснилось, что все вокруг покрыто слоем свежего снега. Погода заставила пересмотреть планы. Чтобы добраться до Западного цирка и полноценно исследовать местность за Северо-западным гребнем и в верховьях ледника Западный Ронгбук, требовалась надлежащая поддержка.

Несмотря на сильный снегопад, утром 9 июля Мэллори вернулся в базовый лагерь возле монастыря. Он планировал переместить базу вместе с людьми и необходимыми припасами в место чуть ниже ледникового языка, которое находилось в пределах одного перехода от высотного лагеря, который Мэллори теперь называл вторым передовым лагерем. Тем временем Буллоку было поручено вернуться в первый передовой лагерь и перенести наверх основную часть снаряжения, главным образом палатки Уимпера. Таким образом, первый передовой лагерь, лишенный большей части снаряжения и припасов, должен был, по словам Мэллори, служить «гостиницей на полпути» – там осталась «в гордом одиночестве» большая палатка, куда сложили все, что не получилось унести. Перетаскивание грузов и оборудование лагерей дались сложно, о чем свидетельствуют записи в дневнике Баллока: «Жуткая погода, холодный дождь и снег, ветер в лицо. Ставили палатки под снегом. Верхняя одежда промокла. В непромокаемых карманах хлюпает вода. Холодная ночь, снег пошел в четыре утра».

Переезд завершили за двое суток, и к вечеру 10 июля команда была готова к выходу. Но ночью начался самый сильный снегопад, который им доводилось видеть в Тибете, и утром никто не смог отправиться выше. Разжечь костер носильщикам не удалось, и пришлось отрядить людей в нижний лагерь за мешком ячьего кизяка. Небо очистилось лишь в конце дня, и Мэллори впервые увидел горы на границе с Непалом – хребет, ограничивающий с юга ледник Западный Ронгбук. Самой высокой горой в этом хребте был пик Пумори, вздымавшийся на 7161 метр. «Облака, – писал он, – расходились, закручивались, снова надвигались, поднимались, а потом текли вниз, открывая разные фрагменты гор. Солнечный свет давал плотные тени и выхватывал из тумана резкие грани. Это было удивительное зрелище». Прямо через ледник от лагеря находился пик Лингтрен высотой 6712 метров. Ледник уходил на запад, но рукав его ответвлялся на юг, огибая массив Лингтрена и как бы отделяя его от Пумори. Мэллори было очевидно, что этот рукав соединен с Западным цирком или в крайнем случае отделен от него лишь высокой седловиной. Как бы то ни было, сейчас это место являлось ключом к разгадке.

12 июля они стартовали в 5:45 утра, надеясь на удачу и чувствуя радость оттого, что наконец-то идут, как писал Мэллори, «под ясным небом». Группа легко преодолела большую часть ледника и «посчитала, что основные трудности позади и что солнце даст им заряд тепла и бодрости». Но вскоре альпинисты натолкнулись буквально на стену, «узкий поток белого льда», через который они рассчитывали пройти за полчаса. Однако люди в итоге оказались словно в бухте, вокруг которой возвышались «высокие ледовые башни и торосы». Обойдя одну такую башню, отряд уперся в другую, после другой – в третью и так далее. Чтобы выбраться из этого ледяного лабиринта, Мэллори в конце концов стал рубить ступени наверх в ледяной стене. Так восходители выбрались на гребень, за которым открылась отвесная тридцатиметровая пропасть к морене. Потеряв почти три часа, группа оказалась вынуждена повернуть назад. Погода ухудшалась, и стоило побыстрее вернуться в лагерь в надежде, что на следующий день повезет больше.

Случившееся сильно подорвало боевой дух. За четыре с половиной часа получилось преодолеть не более 1,5 километра. Вечером пришел посыльный с почтой, и Мэллори написал своему старому другу Руперту Томпсону: «Считаю тебя цивилизованным человеком, способным сочувствовать бесшабашной жизни и диким привычкам такого горемыки, как я. Возможно, ты даже сможешь объяснить мне, зачем я ввязался в эту историю. Здесь, в этом глухом и странном месте на краю мира, мы сидим в палатке, слушая, как снежинки бьются о стенки. Радует хотя бы то, что можем написать письма женам и друзьям и что завтра кули унесет их вниз… Иногда мне кажется, что эта экспедиция – большое мошенничество от начала до конца, которое благодаря своему бурному воображению и энтузиазму придумал один-единственный человек – Янгхазбенд и которое раздули некоторые многомудрые авторитеты Альпийского клуба и навязали твоему покорному слуге, воспользовавшись его юношеским пылом. Действительность очень сильно отличается от их мечтаний. Описанные ими пологие склоны северной стороны Эвереста и некрутые стены оказались на деле ужасающими отвесами высотой в 3 километра. Эверест – это огромная скала, оштукатуренная снегом, с гигантскими гребнями и невозможными стенами. Перспектива восхождения с любой стороны почти нулевая, и наша задача сейчас – упереться в невозможное и убедить человечество, что благородное героическое начинание в очередной раз завершилось провалом. А героизм сейчас заключается в том, чтобы терпеть неудобства жизни на леднике на высоте почти 6 километров в компании тибетцев, чей язык я почти не понимаю, и уговаривать этих добрых людей подняться до рассвета и точно так же уговаривать себя в тщетной надежде, что ко времени, как мы куда-нибудь доберемся, получится что-то разглядеть в надвигающихся облаках».

Мэллори словно предвидел то, что случилось на следующий день. Выйдя из лагеря в 4:20 утра 13 июля, группа преодолела ледник всего за полтора часа при отличной погоде, сумев миновать вчерашний лабиринт. Идя по краю морены, альпинисты уверенно двинулись вокруг массива Лингтрен сначала на запад, а затем на юг, но вскоре со стороны Непала надвинулся грозовой фронт. Люди продолжали идти вслепую в заданном направлении. Мэллори чувствовал неведомые вершины вокруг, «разверзнутые трещины и тусклые ледовые лабиринты повсюду». В 9:30 утра группа достигла подножия снежного гребня, который, как предполагалось, являлся перевалом, но участники едва видели друг друга, не говоря уже о горах и Западном цирке. И снова пришлось отступить.

Они перегруппировались и посвятили 14 июля отдыху. Затем Буллок с двумя носильщиками предпринял новую попытку добраться до таинственного седла, но снова был застигнут облаками. На следующий день, 16 июля, Мэллори отправился в одиночку, стартовав ночью, и вскарабкался на отрог массива Лингтрен, расположенный прямо напротив лагеря. На гребень он вышел на рассвете. Пришлось повозиться с камерой Kodak, которая не хотела работать. Увиденное впечатляло. Мэллори рассмотрел, что, как и предполагалось, существуют два прохода в Западный цирк: один в верховьях главного ледника Ронгбук, этот перевал он окрестил Лхо-Ла, то есть Южный, и второй, расположенный гораздо дальше на запад и известный тибетцам как Нуп-Ла, остававшийся недосягаемой целью для альпинистов всю последнюю неделю. Мэллори сидел на гребне до семи утра, сделав около десятка кадров, и спустился в лагерь к завтраку, пораженный видами. Пока Буллок отдыхал после своей фотоэкскурсии, Мэллори провел приятное утро, собирая цветы «с восхитительным медовым ароматом, иногда попадались красивые голубые маки».

За время пребывания на леднике англичане усвоили характер погоды, которая портилась ежедневно по мере приближения солнца к зениту. Чтобы иметь хоть какие-то шансы достичь Нуп-Ла и Западного цирка до прихода облаков, требовалось стартовать с большей высоты. Мэллори поручил сирдару подготовить продукты на два дня для десяти человек. В понедельник, 18 июля, когда Уилер вернулся в Тингри, Мэллори и Буллок, надев снегоступы и рюкзаки со снаряжением, в сопровождении восьми носильщиков отправились наверх, чтобы разбить лагерь на отметке 5670 метров. Вечером они сидели в тонкостенной палатке Маммери в ожидании луны. В три ночи, когда на снег легли черные тени, англичане отправились к седлу. «На рассвете, – вспоминал Мэллори, – мы увидели всю картину. Северный гребень Эвереста был без единого облачка еще до восхода солнца. Мы вышли на седло в пять утра, это было фантастически красиво. И наконец-то удалось посмотреть на Западный цирк, лежавший в темноте и холоде под Эверестом».

После долгих попыток разгадать загадку увиденное вызвало разочарование. Вся гряда – огромные белые пики, сияющие в утреннем небе, были как на ладони. Однако везде вниз уходил почти полукилометровый обрыв, «безнадежная ледяная пропасть». Мэллори осмотрел гребень, тщетно пытаясь найти траверс, позволяющий безопасно спуститься. «Это тоже совершенно безнадежно», – сетовал он.

Но когда они с Буллоком изучили как следует Западный цирк, разочарование сменилось облегчением. «Мы видели это нагромождение льда, – писал позже Мэллори, – и нисколько не жалеем, что не пришлось идти по нему вверх».

С точки, где они находились, хорошо просматривалась вся ледовая котловина, поднимающаяся к Южному седлу и склонам Лхоцзе и Эвереста. Стена Лхоцзе с этой стороны имеет уклон местами до 80 градусов. Даже в наши дни с современным снаряжением и по обработанному маршруту это изнурительное восхождение, длящееся далеко не один час. Передние зубья у кошек изобрели только в 1929 году, поэтому для Мэллори подъем был возможен только по ступеням во льду, которые пришлось бы вырубать одну за другой на невозможную высоту. Еще более пугающим выглядел ледовый хаос ниже Западного цирка – ледопад Кхумбу. Ледник Кхумбу, движущийся с поразительной скоростью – от полуметра до метра в день, буквально стекает с горы на 600 с лишним метров. Это лабиринт из трещин, ледовых глыб и башен размером с крупное здание. Мэллори никогда не видел такого «жутко крутого и изломанного ледника». Даже если бы удалось спуститься с седловины, на которой они находились, восхождение на гору с непальской стороны, заключил Буллок, «не представлялось возможным».

«19 июля наша разведка этого района завершилась», – писал Мэллори. К вечеру следующего дня они сняли лагерь и отправились вниз, доставив запасы и снаряжение на базу в начале ледника Ронгбук. Они одновременно и преуспели, и потерпели неудачу. «Если Эверест будет покорен, – отмечал Мэллори, – маршрут не пойдет по всей длине его колоссальных гребней». Слишком много альпинисты бы встретили препятствий. Также, считал он, невозможен подход с юга, запада или севера. Оставалась только одна сторона горы. «Теперь перед нами главный вопрос: как туда добраться? Можно ли попасть к Северному седлу с востока, и как это сделать?»

В базовом лагере у монастыря Ронгбук Мэллори получил известие, что Говард-Бери скоро отправится в Кхарту. 23 июля он отбыл из Тингри и через два дня прошел через Чобук, который предложил сделать местом встречи. Это давало Мэллори пять дней, чтобы отправиться со всей экспедицией из Ронгбука. Однако события по роковому стечению обстоятельств вышли из-под его контроля. Началась буря, которая продолжалась двое суток. Утром 23 июля снег толщиной более трети метра покрыл все вплоть до отметки 4900 метров. Носильщики были измотаны. Возник организационный и логистический кризис. В официальном отчете об экспедиции Мэллори, не стесняясь выражений, обвинил сирдара, этого «подлеца, из-за хитрости и вероломства которого носильщики часто оставались без еды и чья вопиющая некомпетентность была не менее отвратительной, чем позорное двуличие». Это были чересчур грубые эпитеты для человека, которого Мэллори лично назначил на эту должность и который, кстати говоря, обеспечивал работу экспедиции в сложнейших условиях в течение месяца. Если сирдар действительно был настолько некомпетентен, почему никто не принял меры раньше? На самом деле Мэллори переживал момент сильного унижения.

Ночью 22 июля гонец принес из Тингри записку, в которой говорилось, что все фотографии, сделанные Мэллори во время исследования Западного Ронгбука, испорчены. Как оказалось, вследствие полной технической некомпетентности он вставлял пластины в камеру задом наперед. Это был сокрушительный удар. «Я ничего не знал о пластинах, – жаловался Мэллори в письме Рут тем же вечером, – а следовал инструкциям, которые дал Херон. Много сил пришлось потратить на эти снимки, многие из них сделаны на рассвете из мест, куда ни я, ни кто-либо другой больше не попадет… Однако я намерен исправить ситуацию, насколько возможно… Это означает еще пару дней тяжелой работы, хотя я надеялся, что работа в этих краях закончена».

Разумеется, за два дня невозможно наверстать то, что делалось месяц, но к чести Мэллори стоит сказать: он сделал все, что было в его силах. Буллок тоже не терял времени даром. В воскресенье, 24 июля, он прошел обратно по всему леднику Главный Ронгбук, чтобы еще раз осмотреть Северное седло и разведать наконец перевал Лхо-Ла. Поднявшись на 6 километров, Буллок сквозь туман смог различить очертания ледопада Кхумбу у подножия Западного цирка. Вид оказался весьма непривлекательным. По пути назад пришлось три часа идти под дождем. До лагеря он добрался только незадолго до наступления темноты.

Ночью пошел сильный снег, развеяв смутные надежды Мэллори на то, что удастся напрямую через горы добраться до Кхарты. Это крайне тяжелый переход, особенно в такую погоду. Но если бы он предпринял такую попытку, существовал только один возможный маршрут. Вдоль всей долины Ронгбук, от Эвереста к Северному седлу и от Чангцзе по всей длине хребта, идущего на север, есть только одно место, через которое можно пройти в восточном направлении. Мэллори и Буллок в первый день своего пребывания на леднике Ронгбук прошли мимо узкого устья этой долины. Вытекающий из нее поток талой воды заставил их совершить обход. С вершины Ри-Ринга англичане снова увидели это место и вторично обратили на него внимание. Они, безусловно, сделали много значительных открытий за месяц, но главной задачей экспедиции была разведка, и не исследовать этот проход, учитывая его доступность, было серьезным упущением, если не нарушением долга. В конечном счете это гораздо более постыдная промашка Мэллори, чем неравная борьба с фотокамерой.

Утром 25 июля после месяца работ на большой высоте Мэллори и Буллок поспешили с носильщиками вниз по Ронгбуку, мимо монастыря и по тропе в Чобук, желая начать новую разведку из долины Кхарта. Когда они спустились, у Мэллори возникло странное ощущение: «Долина как-то изменилась и стала более приятной для глаза. Довольно быстро я понял причину этого ощущения. Пока нас не было, на склонах выросла трава. Мы спускались в летнюю зелень».

Поспешив покинуть долину Ронгбук, Мэллори упустил возможность найти ключ к Северному седлу и, соответственно, к Эвересту.