Две недели судно Hatarana со снаряжением и запасами экспедиции стояло на якоре в водах реки Хугли в ожидании свободного причала в доках Калькутты. Наконец утром 10 мая, когда Джордж Мэллори сошел на индийский берег с корабля Sardinia, место освободилось. Планировалось, что разгрузка займет день, но нетерпеливый Мэллори, обремененный собственным багажом, который занимал 35 мест, договорился, что основную часть экспедиционного груза отправят следом за ним, и поехал на станцию Силда, чтобы сесть на вечерний поезд Darjeeling Mail, шедший на север, до Силигури. В Силигури – небольшом торговом поселении в 11 километрах от холмов, вырастающих из Индийской равнины и образующих предгорья Восточных Гималаев, Мэллори пересядет на поезд «Дарджилинг» Гималайской железной дороги. Эта узкоколейка, петляя по горным склонам, поднимается на высоту более 2 километров к горной станции Дарджилинг – летней резиденции правительства Бенгалии. Дарджилинг стал перевалочным пунктом для экспедиции.

Поездка длиной около 650 километров началась в жаре и пыли. Дарджилингский почтовый, пуская клубы дыма и пыхтя, понесся по однообразному ландшафту рисовых полей и бамбуковых рощ, мимо плантаций кокосовых пальм, бетеля и бананов. Через три часа поезд с оглушительным грохотом промчался по длинному мосту через реку Падму и ушел в ночь – в длинные тени от яркой луны и слабый свет сотен умолкших деревень с таким количеством жителей, которое Мэллори даже вообразить не мог. На рассвете, когда поезд приблизился к городу Джалпайгури, на горизонте впервые ненадолго показались заснеженные вершины. Они выглядели одновременно и пугающе, и захватывающе. В Силигури Мэллори оказался вскоре после шести утра и выпил чаю в уютной столовой, предназначенной, как и все подобные заведения на линии, исключительно для европейцев. Местные носильщики тем временем быстро выгружали багаж, чтобы перенести его на поезд Дарджилинг-Гималайской дороги, который отправлялся ежедневно через 35 минут после прибытия почтового поезда из Калькутты.

За Силигури путь около 11 километров шел по открытой местности мимо огромного поля, где стоял отряд Янгхазбенда перед вторжением в Тибет в 1904 году, до станции Сукна, где наконец начался подъем, сначала постепенный, через лес огромных бомбаксов и салов, а затем почти игрушечные вагоны поезда стали подниматься все выше и выше в туман. В Курсеонге, в 50 километрах от Силигури и в 30 от Дарджилинга, Мэллори сошел с поезда и отправился пешком, чтобы размяться. Он поднимался, любуясь зелеными равнинами Бенгалии, лежавшими теперь на 1,5 километра ниже, и реками, похожими с такой высоты на серебряные ленты. Взглянув вверх в какой-то момент, Мэллори впервые увидел массивы Кабру и Канченджанги, их высота превосходила все, что ему доводилось видеть в Альпах. Глубокий и ровный зеленый цвет чайных полей завораживал, но больше всего Мэллори поразил, как он написал Рут в первом письме из Дарджилинга, «лес, красивый и таинственный, покрывающий окрестные холмы ковром невероятных оттенков зеленого – от самого темного до очень яркого. В одном месте, особенно там, где я шел впереди поезда, увиденное точь-в-точь напомнило лесистые склоны на китайских картинах, посредством которых выражают некие глубокие религиозные чувства».

Вскоре пошел дождь, и пришлось снова занять место в вагоне. Состав продолжал подниматься мимо кукурузных полей, через пихтовый и сосновый лес. От знойных низин, откуда Мэллори отправился всего несколько часов назад, остались лишь смутные воспоминания. Воздух на станции Гум – самой высокой на линии (2255 метров) – был холодным, а ветер пронизывающим. Отсюда начинался спуск длиной 6,5 километра к Дарджилингу. Мэллори надеялся еще раз увидеть Канченджангу, но теперь на горизонте были облака.

На вокзале Дарджилинга толпа женщин-носильщиц с налобными обвязками для поддержки груза, который переносят на спине, ждала, чтобы поднять багаж на холм к Дому правительства, где Мэллори отвели место как личному гостю губернатора Бенгалии лорда Рональдсея. Он добрался до особняка на рикше, которую тянули и толкали три человека народности лепча – коренных жителей Сиккима. Мэллори в письмах называет их просто кули – этим термином англичане обозначали любого работающего туземца, будь то тибетец, непалец или индиец.

Он предпочел бы остановиться в отеле Everest на Окленд-роуд, где поселились Буллок и его молодая жена-американка, либо в отеле Bellevue, в котором разместились сотрудники Индийского геодезического управления Оливер Уилер и Генри Морсхед с супругами по приезде из штаб-квартиры в Дехрадуне. Чета Уилер прибыла в Дарджилинг 30 апреля, Морсхеды – тремя неделями ранее. Но руководитель экспедиции Чарльз Говард-Бери решил поселить Мэллори и врача Сэнди Уолластона в гостевом доме Дома правительства – в роскошных апартаментах с отличным видом на город. Мэллори прибыл в Дарджилинг 11 мая в три пополудни, а уже вечером его ждали на официальном приеме, который устраивал лорд Рональдсей.

Мэллори писал Рут, что мероприятие оказалось нарочито показным в викторианском стиле. Списки гостей и приглашения были отпечатаны на бумаге с тиснением, за гостями ухаживали слуги, разодетые в красные ливреи, играл оркестр, роскошь сервиза поражала – красивые тарелки, блюда, чаши и посуда из хрусталя. Гостей было 30, они прибывали парами. Мэллори сопровождал Иви Морсхед. Он был знаком с братьями ее мужа по Винчестеру. Генри Морсхед шел в паре с миссис Грэм, ее муж руководил миссией и школами в Калимпонге. Уилеры, поженившиеся всего за 7 недель до этого в Бомбее, прибыли вместе с Буллоками и сразу же разговорились с Сэнди Уолластоном, который приехал в Бомбей из Марселя 30 апреля. «По морю добрались хорошо, – сообщал Уолластон в письме Артуру Хинксу, – но поездка через всю Индию была отвратительной и долгой». В Дарджилинг Уолластон попал только 9 мая и пробыл, таким образом, в городе всего два дня.

Руководитель альпинистской группы Гарольд Рэберн жил в отеле Everest с 23 апреля. Он не терял времени и нанял обслуживающий персонал для экспедиции – 4 поваров и около 40 носильщиков-шерпов. Шерпы – тибетский этнос, однако большинство их давно живет в районе Солу-Кхумбу, в окрестностях Эвереста с непальской стороны Гималаев. С помощью Говарда-Бери, который приехал в Дарджилинг в начале мая после визита к вице-королю лорду Редингу, Рэберн снабдил всех нанятых работников сапогами, одеялами, шапками, меховыми рукавицами и теплой одеждой. Носильщикам, которым предстояло работать в высотных лагерях, сверх того выдали спальные мешки на гагачьем пуху. Требовалось еще найти переводчика, так как только Генри Морсхед говорил по-тибетски. Говард-Бери вскоре подобрал две подходящие кандидатуры. Это Гьялцен Кази, выросший в Сиккиме и свободно владевший тибетским – мог читать и переводить даже сложные буддийские писания, и тибетец Цетен Вангду, служивший сначала в тибетской, а затем в индийской армии в Египте во время войны.

Рэберн, будучи шотландцем, равнодушно относился к британской помпезности. Он тихо беседовал с геологом Александром Хероном, назначенным в экспедицию Геодезической службой Индии, когда прибыл Говард-Бери, а следом лорд Рональдсей в сопровождении двух адъютантов в полном парадном облачении. В зале воцарилась тишина – губернатор обходил гостей, здоровался и обменивался несколькими фразами с каждым, как того требовал протокол. Дальше вечер пошел заведенным порядком. Слуги проводили гостей к их местам за столом и на протяжении всего вечера стояли позади, готовые прийти на помощь по первому требованию. Играла музыка, все непринужденно беседовали до десерта, затем лорд Рональдсей поднялся, чтобы выпить за здоровье императора. Все встали, когда оркестр заиграл «Боже, храни короля».

Дальше спокойное течение вечера было прервано. Едва все вновь расселись по местам, в зал ввалилась весьма странная фигура в поношенной и помятой одежде. Александр Келлас, отсутствие которого в Дарджилинге уже сильно беспокоило Говарда-Бери и Уолластона, прибыл в Дом правительства, одетый по-походному, к тому же он насквозь промок, пройдя пешком более 6 километров из Гума. Келлас находился в Индии с июня 1920 года и почти весь год провел в экспедициях, исследуя горные хребты на северо-восточной границе Непала и испытывая кислородный аппарат, предназначенный для восхождения на Эверест. В Дарджилинг он вернулся только вечером 10 мая, сильно уставший и с плохим самочувствием, и поэтому сразу же лег в постель и проспал почти весь следующий день, в итоге опоздав на губернаторский обед. В свои 53 года Келлас был не так молод, чтобы выдерживать такой темп путешествий и восхождений. Он понимал, что вымотался, кроме того, его мучала дизентерия, однако он ни словом не обмолвился о своем состоянии. Ни Говард-Бери, ни даже старые друзья Келласа Морсхед и Уолластон ничего не знали и были рады, что ветеран-альпинист, незаменимый участник экспедиции, наконец появился.

Мэллори, так же, как и Рэберн, не терпевший формальностей, сразу же почувствовал симпатию. «Келлас прекрасен, – писал он Рут 17 мая. – Этот шотландец с совершенно чудовищным английским не вписывается ни в какие рамки. Он прибыл на ужин у губернатора, когда все уже сидели за столом, и выглядел очень растрепанным… Его внешность идеально подошла бы для фарса о каком-нибудь алхимике. Он очень худощавый, невысокого роста, узкогрудый и к тому же сутулится. Лицо кажется гротескным из-за маленьких очков и длинных усов с заостренными кончиками».

Мэллори отмечал, что «писать о персоналиях рано», однако за несколько дней в Дарджилинге он составил впечатление обо всех своих коллегах, и оно, в общем-то, оставалось неизменным до конца экспедиции. С Буллоком все было понятно – старый школьный друг ничуть не изменился. Уолластона Мэллори тоже знал и восхищался им: «абсолютно преданный и бескорыстный человек». Морсхеда он посчитал «очень милым человеком, весьма скромным и вежливым, очень похожим на братьев и внешне, и манерами, но значительно ниже их ростом».

Другим спутникам Мэллори дал менее лестные оценки. Геолога Херона он посчитал скучным. Гарольда Рэберна назвал человеком «крайне раздражающим» с диктаторскими замашками, без чувства юмора, начисто лишенным спокойствия и «постоянно ошибающимся в своих суждениях». Что касается руководителя экспедиции Говарда-Бери, Мэллори счел его «слишком крупным землевладельцем, не только с предрассудками тори[71], но и с сильно развитым чувством иерархии и презрением к людям другого статуса; он очень любезен с лордом Рональдсеем, слишком любезен, как мне иногда кажется».

Самые резкие комментарии Мэллори приберег для Оливера Уилера – человека, которого он никогда не видел и чьи потрясающие достижения на Эвересте так никогда и не признал. «С Уилером почти не общался, но ты знаешь мою неприязнь к канадцам. Думаю, придется проглотить большой комок в горле, прежде чем смогу привыкнуть к нему. Боже, ниспошли мне слюну».

* * *

В последующие дни, пока участники экспедиции и их жены наслаждались отдыхом в Дарджилинге – теннисом, бадминтоном и гольфом, неспешно пили чай в клубе Gymkhana, сидя в кожаных креслах и почитывая Times и Illustrated London News месячной давности, посещали послеобеденные скачки в Лебонге, танцевали и пили коктейли по вечерам в отеле Everest, в общих чертах вырисовывался маршрут экспедиции. На встрече утром 12 мая Говард-Бери рассказал Мэллори, Буллоку и Уолластону – новичкам в Гималаях, что из Дарджилинга в Тибет ведут два пути, оба хорошо известные британцам еще со времен миссии Янгхазбенда. Первый путь идет прямо на север через Сикким к Кампа-Дзонгу – через Гангток, долину Тисты и перевал Серпо-Ла, который Янгхазбенд преодолел в июле 1903 года во время первого дипломатического визита в Тибет. Предполагалось, что этим маршрутом пойдет Морсхед, основной обязанностью которого как сотрудника Индийской геодезической службы было заполнить белые пятна – нанести на карту неизведанные земли шириной более 100 и длиной более 360 километров, расположенные к северу от непальской границы и к югу от реки Цангпо/Брахмапутры, русло которой исследовали Райдер и Роулинг в 1904 году. В итоге благодаря исследованию Морсхеда на британских картах появилось 39 тысяч квадратных километров новых территорий.

Второй путь частично совпадал с традиционным торговым маршрутом между Индией и Тибетом, по которому в 1904 году прошел отряд Янгхазбенда, а в 1920 году – сам Говард-Бери во время разведки. Этот путь идет из Дарджилинга в Калимпонг, через перевал Джелеп-Ла и тибетскую границу в Ятунг, затем по долине Чумби в Пхари и далее на север в Гьянцзе и Лхасу. Примерно в 50 километрах за Пхари есть ответвление – тропа ведет через перевал Дуг-Ла и дальше на запад, по ней, согласно источникам Говарда-Бери, за 4–5 дней было можно добраться до Кампа-Дзонга.

Путь в Кампа-Дзонг, которым предстояло идти Морсхеду, был несколько короче, но, как выяснил Янгхазбенд еще в 1903 году, трудно проходим для большого войска. В течение нескольких дней тропа вилась по знойной долине Тисты, где в большом обилии выпадали осадки и было полно пиявок, и была узкой – ее проложили по скальным выступам над рекой и ее не менее бурным притоком Лачен – и совершенно непригодной для мулов и лошадей. Сейчас сезон хорошей погоды подходил к концу, над равнинами Бенгалии повисли муссонные тучи, и оба пути в Тибет обещали быть непростыми. В Дарджилинге осадки уже начались, ни дня не проходило без проливных ливней. Говард-Бери торопил всех. Экспедиции требовалось как можно быстрее оказаться на Тибетском нагорье в надежде, что горы не пропустят муссонный фронт в Чумби и в долины к северу от Эвереста.

В соответствии с планом Говарда-Бери Морсхед и его команда геодезистов отправились из Дарджилинга 13 мая. Основной костяк экспедиции разбили на две части по 50 мулов и 20 носильщиков в каждой, одна группа стартовала 18 мая, другая – днем позже, чтобы не перегружать жилье – почтовые бунгало специально располагались в дне пути друг от друга на всем протяжении до Гьянцзе. Первыми отправились Уолластон, Уилер, Мэллори и Говард-Бери, за ними последовали Рэберн, Келлас, Буллок и Херон. Пока экспедиция шла по главному торговому пути, она оставалась на постоянной связи с внешним миром. Телеграфные линии работали на всем пути от Дарджилинга до Гьянцзе, а письма, отправленные из Пхари с почтовыми курьерами, попадали в Дарджилинг всего через три дня. Все три экспедиционные группы должны были встретиться в Кампа-Дзонге, а дальше им в буквальном смысле слова предстояло сойти с карты и отправиться по неизведанному пути, по которому, как предполагалось, британцы через 7 дней достигнут Тингри-Дзонга – местечка, где находились гарнизон тибетской армии и торговый склад. Эту деревню планировалось использовать как базу для исследования северных подступов к Эвересту.

* * *

Наверное, единственным человеком в экспедиции, кого Говард-Бери мог с полной уверенностью отправить одного в неизвестность, был Генри Морсхед. Морсхед родился в графстве Корнуолл в 1882 году и был убит при невыясненных обстоятельствах в джунглях Бирмы в 1931-м. Это был человек действия, настоящий исследователь, решительный и рассудительный, физически сильный, крепкий и неимоверно выносливый. Один из друзей Морсхеда называл его карманным Гераклом среднего роста (метр семьдесят шесть) с несгибаемой волей. Он был абсолютно равнодушен к неудобствам, наделен от природы луженым желудком, способным переваривать любую еду. При этом Морсхед, тяжело работая, мог обходиться без еды и даже воды в течение нескольких дней. Он получил образование военного инженера, специализирующегося на топографии, картографии, проектировании и строительстве укреплений, и стал сотрудником Индийской геодезической службы в 1906 году. Затем последовало целое десятилетие необычных экспедиций, наиболее драматичной из которых стала серия путешествий вверх по течению Брахмапутры с южной стороны Гималаев через джунгли северо-восточного Ассама в самое сердце ущелья Ярлунг-Цангпо.

Ни Цинский Китай, ни Британия не смогли разместить войска на северо-восточной границе Индии, поэтому примерно девятисоткилометровый рубеж, протянувшийся от Бутана до северной Бирмы, оставался неделимитированным. С 1858 по 1894 год британцы предприняли четыре неудачные попытки укротить местное население. Каждый раз британского представителя убивали аборы, или, как их ныне называют, ади – представители этого народа использовали стрелы и копья, отравленные смертельным ядом, получаемым из растений. Когда в 1911 году очередной политический офицер, посланный в регион, был найден мертвым, терпение британцев лопнуло. Объявив тактической целью умиротворение ади, а стратегической – проникновение в регион и картографирование притоков Брахмапутры, британцы организовали масштабную карательную экспедицию, главным компонентом которой стал исследовательский отряд Морсхеда. 2 тысячи солдат, в основном гуркхи, получили аптечки с большим количеством хинина и противоядием. Поддержку отряду оказывали 35 сотен представителей племени нага – заклятых врагов ади, вооруженные копьями. Каждый воин-наг надеялся вернуться домой с головой врага в качестве трофея. Это был неравный бой: винтовки и пулеметы Максима против камней, отравленных копий и стрел[72].

Едва аборигенов усмирили, настало время исследователей. Геодезические партии отправились вверх по рекам Дибанг и Лухит – крупным притокам Брахмапутры. Условия для работы оказались поистине чудовищными: горные склоны крутизной до 40 градусов, покрытые непроходимыми джунглями, речные потоки, стекающие по отвесным стенам, невыносимая жара и огромное количество пиявок внизу. Выше в горах ночами температура падала настолько, что люди замерзали насмерть. «Лично я отдал бы границу китайцам, если бы они попросили, – писал офицер одной из партий своей матери. – Я никогда не видел более ужасного места».

Морсхед, однако, был в своей стихии. В 1911 году он провел четыре месяца в горах Лухит (территория современных штатов Ассам и Аруначал-Прадеш), питаясь только рисом, собачатиной, жуками и личинками, продираясь сквозь бесконечные заросли малоизученных и ядовитых растений и подвергаясь постоянной опасности наткнуться на тигра или разъяренного слона. Приходилось выживать в тлетворном климате – влажность была как в турецких банях, вспоминал он. И все это только для того, чтобы установить «Юнион Джек» на спорной территории, на которую претендовали китайцы и которая была отмечена единственной деревянной колонной, обозначавшей южную границу империи Цин.

К маю 1913 года Морсхед успешно составил карту всего бассейна Дибанга, добравшись до истока реки и доказав, что он берет начало на южном склоне Гималаев, а не прорезает Гималайский хребет. Исследуя верховья Дибанга, Морсхед встретил тибетцев из Кхама, которые предложили провести его вверх по Брахмапутре в Тибет. Так появилась возможность решить одну из самых больших загадок гималайской географии – тайну ущелья Ярлунг-Цангпо. В 1884 году, как уже упоминалось выше, пандит Кинтуп выяснил, что Цангпо, текущая на восток от Кайласа вдоль северного склона Гималаев, и Брахмапутра, вытекающая из гор более чем на 3,5 километра ниже, – одна и та же река, но никто ему не поверил. Теперь, когда воинственные племена были подавлены, а притоки нижней части Брахмапутры успешно исследованы, Морсхед объединил усилия с Фредериком Бейли в поисках ответа на загадку.

Отправившись в неизвестность 16 мая 1913 года, оба исследователя преодолели два высоких перевала и добрались до деревушки Шоуа в верховьях Диханга – так в Аруначал-Прадеше называют Брахмапутру, где были сразу же схвачены тибетцами, которые никогда не видели европейцев и посчитали их китайскими шпионами. Спасая жизнь, Бейли и Морсхед сумели бежать, а затем отправились на север, сделав большой обход с запада и вновь вышли к реке, но уже со стороны Тибета. Они попытались спуститься вниз по течению в Индию, но вскоре путь преградила огромная пропасть, в которой ревела вода, а отвесные стены поднимались на высоту нескольких километров. Вернувшись вверх по реке, они достигли местечка Цетанг (ныне четвертый по величине город Тибета), недалеко от Лхасы, и после продолжительных походов по региону в середине ноября прибыли в Индию через Бутан, а Морсхед составил карту всего маршрута. Удалось подтвердить, что река Цангпо действительно протекает по одному из самых глубоких и длинных ущелий на Земле и что, прорезав горы, она поворачивает и течет в обратном направлении на протяжении почти сотни километров, прежде чем делает новый поворот на юг, в леса Ассама. Именно за счет такой интересной и неожиданной конфигурации получался резкий перепад высот – более 2 километров по вертикали менее чем за 160 километров по прямой.

Когда наконец Бейли и Морсхед, преодолев почти 3 тысячи километров пешком, добрались до Индии, то остались без гроша в кармане, а внешний вид их был, мягко говоря, жалок. Бейли вспоминал, как долго пришлось объяснять индийским пограничникам и полиции, кто они такие: «На пограничном посту я по-новому взглянул на Морсхеда. В Тибете мы вообще не обращали внимание на одежду. Там было больше про духовные ценности, а не про то, кто в каких лохмотьях ходит. Но теперь, когда мы стояли перед инспектором полиции, пришлось признать, что в плане гардероба Морсхед выглядит не очень».

Бейли ни в чем не уступал своему коллеге. И вообще это тоже был парень не промах. Бейли участвовал во вторжении Янгхазбенда в Тибет, вместе с Райдером и Роулингом в 1904 году исследовал верховья Цангпо/Брахмапутры, дошел до Кайласа. В 1910 году именно Бейли придумал план переодеть Далай-ламу XIII в почтового гонца во время побега его святейшества в Индию, это был единственный раз, когда живое божество разносило почту его величества. В 1911 году Бейли прошел более 2700 километров по юго-восточному Тибету, исследуя верховья рек Меконг и Салуин, и добрался до Индии с северо-востока. Помимо этого Бейли был блестящим натуралистом, открывшим десятки новых видов растений, в том числе легендарный гималайский голубой мак, носящий ныне его имя – Meconopsis baileyi. Однажды он спасся в лавине, сумев самозадержаться или, как говорят альпинисты, самозарубиться на склоне с помощью сачка для ловли бабочек. В Первую мировую войну, воюя во Франции и Галлиполи, Бейли был трижды тяжело ранен, а затем стал британским шпионом, мастером перевоплощений и путешествовал под видом буддийского священника и австрийского солдата. В Ташкенте и Самарканде Бейли устроил большевикам такие проблемы, что за его голову назначили большую награду, но поймать так и не смогли[73].

В Морсхеде Бейли нашел достойного попутчика. Через четыре дня после начала экспедиции в верховья Брахмапутры он записал в своем дневнике: «Заметил еще одну особенность Морсхеда, которая поначалу меня весьма встревожила. Во время исследований здесь невозможно не подцепить пиявок и приходится останавливаться, чтобы снять их. Однажды на привале я обнаружил на себе более 150 этих тварей. А Морсхед, казалось, был к ним совершенно равнодушен. Вначале я подумал, что такое безразличие – следствие того, что он заболел лихорадкой, но позже убедился, что это не так. Он, безусловно, был в полном здравии, но стоял, покрытый пиявками так, что кровь вытекала у него из ботинок. Он был поглощен своим занятием, словно маленький ребенок, не обращающий внимание на перемазанное вареньем лицо». Бейли понял, что для Морсхеда вообще не существовало препятствий, и такие пустяки, как несколько десятков пиявок, уж точно не могли потревожить его покой. Бейли также обнаружил, что его компаньон совершенно бесстрашен: он «так мало думал об опасности, что не подозревал о существовании такой вещи, как риск».

Морсхед не был альпинистом, экспедиция на Камет с Келласом в 1920 году – единственный случай, когда он пытался взойти на настоящую трудную гору. Тем не менее Эверест уже давно был у него на уме. В мае 1914 года, узнав, что Роулинг планирует провести разведку летом 1915 года, а штурм горы назначить на 1916 год, Морсхед сразу же предложил свои услуги в качестве геодезиста и был принят. Однако очевидно, что Эвереста было бы недостаточно. С энтузиазмом школьника Морсхед спешно написал Бейли записку: «Зимой 1915–1916 годов, пока остальные члены группы Роулинга будут отдыхать в Дарджилинге перед последним этапом исследования, мы с тобой могли бы прогуляться и исследовать северную границу Бутана. Сообщи как можно скорее, что думаешь по этому поводу».

Прежде чем Бейли успел ответить, началась война. Морсхед в составе полевой роты инженерных войск, как и следовало ожидать, активно участвовал в боевых действиях, в частности в битве при Лоосе. Он был дважды отмечен в донесениях командованию, награжден орденом «За выдающиеся заслуги» и чудом выжил в битвах на Сомме, при Аррасе и в Пашендейле, чтобы слечь из-за окопной лихорадки[74]. Война для него закончилась 25 сентября 1918 года, когда во время поиска переправы через канал близ французского города Камбре рядом с Морсхедом разорвался снаряд. Пострадавшего с тяжелым ранением в ноги доставили в пункт разбора раненых, на следующий день прооперировали и эвакуировали в госпиталь в Руане. К декабрю 1919 года Морсхед вернулся в Индию, служил на северо-западной границе в Вазиристане, что принесло ему еще одну награду – медаль «За службу в Индии» с тремя пряжками. Едва вернувшись со службы, Морсхед вместе с Келласом отправился на восхождение на Камет.

«Я недолго отдыхал в Дехрадуне, – писал Морсхед старому другу Джеку Хазарду, своему заместителю командира на Сомме. – Пришлось оставить жену и спешно уехать». «Оставить жену» означало, что супругу Морсхеда Иви, впервые приехавшую в Индию без денег, без друзей, никто не встретил в порту. Очевидно, какими бы ни казались эти люди потомкам, сентиментальными они точно не были.

К моменту, когда утром 13 мая геодезическая партия Морсхеда собралась в Дарджилинге, ее участники уже нанесли на карту почти 6,5 тысячи квадратных километров территории Сиккима. Сделать это удалось за несколько недель, пока остальные члены экспедиции на Эверест добирались до Дарджилинга. Морсхед рассматривал предстоящую задачу как вызов, как возможность завершить то, что начали много лет назад люди, которыми он восхищался, – Роулинг, Бейли и Райдер, а также пандиты Хари Рам и Кинтуп. Если ради этого требовалось оставить жену и четырехмесячного ребенка, то так тому и быть – Морсхед чувствовал себя обязанным завершить исследование.

* * *

На одной из групповых фотографий участников экспедиции на Эверест 1921 года видно, что они одеты в широкие куртки с поясом и бриджи, геолог Херон – в пальто из верблюжьей шерсти, Говард-Бери – в твидовое пальто, с подходящим по цвету галстуком и жилетом, на шее Мэллори шерстяной шарф. Когда писатель Джордж Бернард Шоу увидел этот снимок, он произнес фразу, ставшую весьма известной: эта сцена напоминает «пикник в Коннемаре, застигнутый снежной бурей». И действительно, в начале экспедиции никто из ее участников не выглядел героем.

Утром 18 мая Мэллори и Уолластон пришли к Уилеру в отель Bellevue, и тут обнаружилось, что 18 носильщиков, прибывшие тремя часами ранее, все еще сортируют грузы и спорят, кому что нести. Вскоре группа приросла четырьмя поварами и денщиком, которые привели 50 мулов. Вскоре, впрочем, все отправились в путь, причем Мэллори, Уилер и Уолластон поехали на машине. Пунктом назначения было бунгало Пашок, расположенное на отроге с видом на слияние рек Ранджит и Тиста в 30 километрах и на высоте около 1,5 километра. Автомобильная дорога заканчивалась в 10 километрах от селения Гум, и предполагалось, что оттуда уже все пойдут пешком.

Но автомобиль почти сразу же вышел из строя, и Мэллори с Уолластоном пересели на пони, а Уилер, чувствовавший себя в Азии как дома, быстро нашел рикшу. Затем начался дождь. Говард-Бери остался, чтобы проводить вторую группу 19 мая. Позднее он намеревался совершить двойной марш и догнать авангард в Калимпонге. Говард-Бери писал Янгхазбенду: «Муссон обрушился на нас со всей мощью, и ливень идет до сих пор». На самом деле это был еще не муссон, а то, что местные жители называют «чхоти барсат» – дожди, предвещающие приход муссона, то есть дальше должно было стать только хуже. Мэллори ехал, держа в руках зонтик от солнца, прикрыв пробковый шлем промасленной тканью и с рюкзаком на спине, выпирающим из-под плаща. Выглядел он, по его собственному признанию в письме к Рут, нелепо и смешно. Но Мэллори радовался, что они, по крайней мере, выбрались из Дарджилинга.

Дорога от деревни Гум шла по хребту, поросшему каменными дубами, а затем круто спускалась через чайные плантации и заросли древовидных папоротников высотой до 9 метров, стволы которых были усыпаны орхидеями и венериными волосами. Дождь не прекратился, даже когда путешественники около шести вечера добрались до деревянного бунгало на четыре комнаты, расположенного на высоте более чем 600 метров над рекой. В одной комнате находился магазин, две другие были заняты, а четвертая предназначалась для всех троих. Окна выходили на долину, за которой виднелся Калимпонг – следующий пункт назначения. По воспоминаниям Уилера, всю ночь шел сильный ливень, и «шум от него походил на ураган».

Уолластон, однако, был в восторге. Он и в самых смелых мечтах не мог представить такой роскоши, особенно после того, что довелось пережить в Африке и Новой Гвинее. «Вы просто входите в помещение, – писал он, – а там мебель, ножи и тарелки, лампы и даже библиотека со старыми журналами и романами». Пока это была не экспедиция, а экскурсия в классическом имперском стиле. При каждом бунгало состоял чоукидар – смотритель, который обеспечивал постояльцев дровами, молоком, кухонной утварью, кроватями и даже матрасами. В объявлении указывалось, что партиям из двух человек надлежит путешествовать с тремя слугами: поваром, носильщиком и уборщиком, последнему вменялось в обязанность чистить туалеты и подметать бунгало после использования. Наем кули для помощи повару и для организации пикников считался необязательным, но путешественникам настоятельно рекомендовали нанимать такого помощника. Ни один кули не должен был нести более 23 килограммов, каждому из них выплачивали, как говорилось в уведомлении, треть дневной стоимости мула. Если путешественник отправлялся в Тибет, рекомендовалось взять несколько упаковок печенья, флаконов туалетной воды и упаковок душистого мыла в качестве подарков высокопоставленным чиновникам и ламам. Эти дары подносились слугой, кроме того, обязательно дарились хадаки[75].

Следующее утро не отличалось разнообразием – дождь не стихал, и Уилер решил идти пешком, а Мэллори и Уолластон снова поехали верхом. По крутой дороге вниз примерно за 5 километров путешественники потеряли более 600 метров высоты, спустившись к Тисте, затем они разделились. Тракт, по которому могла проехать повозка, зигзагами уходил в гору на 16 километров, а тропа для кули, по которой пошел Уилер, шла гораздо круче вверх – на расстоянии 8 километров набор высоты через густые леса до Калимпонга составил километр.

Калимпонг оказался довольно крупным поселением с лавками, церквями, чайными плантациями, почтой и телеграфной линией. Бунгало было большим и красивым – на шесть комнат с верандой, а в саду росли розы и гибискусы. Уилер прибыл около трех пополудни, всю вторую половину дня писал письма и дневник, а затем вместе с Мэллори, Уолластоном и Говардом-Бери, который приехал на муле в конце дня, отужинал в компании местного миссионера и трех его дочерей. Еда была восхитительной, а вот с выпивкой не заладилось. «TT!» – записал Уилер в дневнике[76]. К десяти вечера все уже были в своих кроватях, но прежде Говард-Бери сообщил неутешительные новости.

Выяснилось, что армейские мулы, в Дарджилинге выглядевшие упитанными и холеными, оказались совершенно непригодными для работы и в жару, и в горах. Шесть из них выбыли из строя в первый же день, еще несколько отказались работать во время крутого подъема в Калимпонг. Получилось так, что экспедиция вообще была крайне плохо оснащена вьючными животными. Из 100 мулов 27 несли пожитки погонщиков. При самых благоприятных обстоятельствах каждое животное могло взять не более 75 килограммов. Имея в наличии только 73 мула, Говард-Бери был вынужден оставить часть грузов в Доме правительства. Отправляясь в горы, британцы запаслись всем необходимым на три с половиной месяца. А чтобы пробыть в регионе до сентября, как планировалось, потребуется доставить оставшиеся грузы в июле или августе. Если бы армейские мулы совсем отказались работать, экспедиции пришлось бы полагаться исключительно на добрую волю тибетцев, которые менее чем поколение назад видели, как их отцов убивал отряд Янгхазбенда. Однако хорошей новостью стала встреча Говарда-Бери с Дэвидом Макдональдом, исполняющим обязанности политического агента в Сиккиме, пока старый друг Морсхеда Фредерик Бейли, недавно назначенный на эту должность, добирался из Англии. Макдональд тут же телеграфировал в Ятунг и тибетским властям в Пхари с указанием подвезти припасы и обеспечить транспорт в долине Чумби.

На следующий день, 20 мая, предстоял сравнительно легкий переход чуть более 20 километров. Маршрут пролегал вдоль самых красивых изгородей из дурмана, которые Говарду-Бери доводилось видеть, – густых зарослей шестиметровой высоты, украшенных огромными белыми цветами, которые буквально светились в сумерках. Однако все мысли начальника экспедиции по-прежнему были заняты мулами, которые продолжали доставлять неприятности. Дождь тоже добавлял проблем, он лил такими потоками, что непромокаемая одежда приходила в негодность за считаные минуты.

От Педонга до Ронгли, следующего этапа пути, дистанция всего 20 километров, но тропа спускалась более чем на 900 метров до реки Риши-Чу, затем, после пересечения границы с Сиккимом, пришлось набирать ту же высоту, однако теперь тропа оказалась мощенной камнями, что затрудняло передвижение. Путники пообедали в скромном бунгало в местечке Ари, а затем продолжили спуск еще на 600 метров, в удушающую жару, чтобы достичь Ронгли, где остановились на ночлег. Говард-Бери вновь восхищался флорой, здесь росли нежно-розового цвета орхидеи, шелковица и грецкий орех, и повсюду в полном цвету потрясающие деревья из семейства чайных с белыми цветами, известные на местном языке как чилауни. Уилер, в свою очередь, лечил мозоль на ноге размером с шиллинг. Желудок тоже не давал ему покоя. Один из мулов умер в пути от истощения, и Уилер стал опасаться, что такая же участь ожидает кого-то из людей. Дела с транспортом обстояли настолько плохо, что пришлось сделать незапланированную остановку. Первая группа отдыхала в Ронгли, вторая – в Ари.

23 мая предвещало быть жарким, и вскоре после рассвета Буллок отправился на поиски бабочек. Внизу, в Ронгли, Уилер, Мэллори и Уолластон тоже встали рано и, пройдя около 8 километров по правому берегу Ронгли-Чу, через леса с огромными лиственными деревьями до 12 метров в диаметре, начали крутой подъем к Седонгчену – скучному скоплению бамбуковых хижин, расположенному всего в 15 километрах, но на высоте 2130 метров. Из 50 мулов, с которыми передовой отряд вышел из Дарджилинга, только 14 были готовы к работе. Когда же караван достиг Седонгчена, ни одно животное не смогло пойти дальше. Говарду-Бери ничего не оставалось, кроме как отправить всех мулов обратно в Дарджилинг и искать новый транспорт. С этой целью пришлось вступить в переговоры с торговцами шерстью, чьи караваны с перевала Джелеп-Ла в Тибет шли непрерывным потоком. Лица этих людей были темными от жира, они носили длинные черные волосы, перевязанные красными шнурками, а в ушах – красивые серьги из кораллов и бирюзы. Эти тибетцы «дружески улыбались и радостно здоровались», вспоминал Говард-Бери, но оказались настолько искушенными торговцами, что у британцев почти не осталось возможности для маневра.

На следующий день пришлось набрать 1,5 километра высоты по каменной тропе, точнее, даже по ступенькам. Однако теперь остались позади джунгли и пиявки, а путешественники оказались в сказочной стране дубов, магнолий, серебристых елей, нежных примул и цветущих рододендронов всевозможных оттенков и цветов – красных, сиреневых, желтых, белых. Наконец распогодилось, нанятые уже на этой высоте пони и мулы оказались очень выносливыми и без проблем несли самые тяжелые грузы. Говард-Бери смог вздохнуть спокойно.

Альпинисты остановились на ночь в Гнатонге, эта деревушка на высоте 3650 метров представляла собой скопление каменных хижин в ложбине. Все деревья здесь давно пустили на дрова, в результате место, как отметил Уилер в дневнике, выглядело «грязным и мрачным». Кладбище, на котором похоронили погибших британцев в результате вторжения Янгхазбенда в 1904 году, тоже никому не подняло настроения. Говард-Бери назвал деревню «самым унылым местом», которое обязано своим существованием только тому, что это первый британский форпост по ту сторону Джелеп-Ла и тибетской границы. Из-за постоянных туманов и осадков, которых здесь выпадало до 5 тысяч миллиметров в год, грязь была такой же ужасной, как и во Франции во время войны. Тем не менее в деревне имелись почтовое отделение и телеграф, и Говард-Бери смог отправить послание через Джелеп-Ла в Ятунг «мистеру Айзексу, главному клерку мистера Макдональда, с просьбой договориться о пони и мулах в Ятунге и Пхари».

Говард-Бери, кроме того, предложил Мэллори и Уилеру отказаться от дарджилингских пони сразу после перехода через Джелеп-Ла. Это помогло бы сэкономить сколько-то рупий, однако идея никому не понравилась. Мэллори придержал язык, но выплеснул чувства в письме к Рут, написанном той же ночью: «Я чувствую, что мы никогда с ним поладим. Говард-Бери нетерпимый человек. Он умный, имеет свое мнение, но ему не нравится, когда кто-то знает то, чего не знает он. Ради хорошего климата в коллективе я стараюсь не затрагивать некоторые темы, есть сферы, которые нам обоим вообще обсуждать не стоит». Мэллори, кроме того, признался, что его сильно беспокоит Рэберн. Руководитель восхождения и Говард-Бери были как масло и вода, а Рэберн – критичный, всегда недовольный и начисто лишенный чувства юмора, уже настроил против себя Уилера и Буллока, не говоря уже о Мэллори. Такая напряженность спустя всего неделю после начала экспедиции не сулила ничего хорошего. «До свидания, прекрасный лесистый Сикким, – писал Мэллори 24 мая, – и добро пожаловать бог знает куда! Посмотрим».

* * *

На следующее утро Уилер поднялся в пять утра, но из-за отказа одного из тибетских сирдаров, то есть руководителей носильщиков, вставать так рано, пришлось задержаться до половины девятого, к этому времени туман окутал окрестные склоны, а холодный дождь лил стеной. Уилер сначала пошел пешком, чтобы согреться, а затем верхом отправился на четырехтысячный перевал Туку-Ла. Пройдя мимо жалкого местечка, называвшегося Купуп, Уилер преодолел разлившийся от дождей ручей и продолжил подъем по крутой тропе серди карликовых ив и рододендронов, по камням и через осыпи и еще через 4 километра достиг перевала Джелеп-Ла высотой 4386 метров – ворот в Тибет. В непогоду и на пронизывающем ветру отдохнуть на перевале не удалось. Не обращая внимания на сложенные из камней чортены и молитвенные флаги, обозначавшие высшую точку, Уилер погнал своего мула вперед и вниз. Через несколько минут быстрого спуска по крутой и каменистой тропе он вдруг вышел из тумана и дождя и впервые за несколько недель увидел чистое лазурное небо, а вдали – белую снежную вершину Джомолхари, вздымающуюся более чем на 7300 метров.

Отчасти назло Говарду-Бери, а отчасти чтобы проверить свое состояние, Мэллори поднялся на Джелеп-Ла пешком и, к своему удивлению, обнаружил, что именно спуск на 1,5 километра с перевальной седловины вызвал головную боль и усталость. Буллок, отстававший на день, тоже почувствовал недомогание из-за высоты и отправился спать, не поев перед переходом через Джелеп-Ла. За три дня они набрали более 3600 метров высоты.

Уилер, напротив, оказался в отличной форме. Он радовался, что перешел перевал и что более не придется идти под дождем, а на пути вниз сосновые и пихтовые леса напомнили ему о канадских Скалистых горах, где прошла его юность. Отец Уилера, блестящий геодезист и картограф, основал Альпинистский клуб Канады, и Уилер начал серьезно заниматься восхождениями в возрасте 12 лет. В 15 он проводил четыре месяца – каждое лето и часть осени – поднимая грузы и исследуя самые отдаленные уголки этих горных районов. Его мастерство и огромная физическая сила обратили на себя внимание Тома Лонгстаффа, который в 1910 году вместе с Уилером взошел на вершину «канадского Маттерхорна» – горы Ассинибойн (3618 метров). Восхождение заняло 21 час, Лонгстафф позже назвал его самым трудным в своей жизни. Двадцатилетний Уилер произвел на него впечатление выносливого и сильного альпиниста. В 1911 году Уилер стал самым молодым человеком, принятым в Альпийский клуб, его кандидатуру одобрили такие знаменитости, как Колли, Мамм и Лонгстафф, которые видели его в действии в канадских горах.

Несмотря на все достижения и признание, никто из участников экспедиции 1921 года не считал Уилера альпинистом. Его взяли в экспедицию лишь геодезистом, и его главной обязанностью было найти подступы к горе. Если задача Морсхеда состояла в картографировании нескольких тысяч квадратных километров неизвестной местности, то от Уилера требовалось с максимальной точностью нанести на карту рельеф ближайших окрестностей Эвереста – 520 квадратных километров самой суровой горной местности в мире. В течение двух месяцев Уилер будет предоставлен самому себе, он проведет больше времени на огромных высотах, чем остальные участники, работая ежедневно и помногу, невзирая на погоду. «Ему было труднее и тяжелее всех нас, – писал позже Говард-Бери, – он заслуживает самой большой благодарности за работу». Он мог бы добавить, что именно Уилер, а не Мэллори, найдет маршрут на гору.

Тропа круто пошла вниз, и Уилер, не сбавляя темпа, спустился к реке к трем пополудни, поднялся по правому берегу Амо-Чу до деревни Чумби, где еще раз пересек реку и продолжил путь к Ятунгу, прибыв в бунгало около 17:30. Опередил его только Говард-Бери. Их встретил слуга с подносом, на котором, как писал Уилер в письме своей жене, «стоял чайник со свежим молоком и сахаром!» Угощение прислала миссис Макдональд, супруга торгового агента. Уилер также с радостью узнал, что его ждут несколько писем от жены, отправленных из Дарджилинга 23 мая. Таким образом, корреспонденция всего за двое суток преодолела более 160 километров. Говард-Бери объяснил, что почтовые курьеры двигаются по маршруту, разбитому на восьмикилометровые отрезки, по эстафете, не останавливаясь ни днем ни ночью, и каждый курьер преодолевает свой отрезок бегом. Говард-Бери надеялся, что эту практику удастся распространить значительно дальше и таким образом организовать регулярное почтовое сообщение до самого Эвереста.

Когда подтянулись остальные участники, миссис Макдональд, как записал Уилер в дневнике, превзошла саму себя, приготовив «роскошный ужин… белая скатерть и салфетки, суп, отбивные, индейка и овощи, холодное мясо и салат, клубника со сливками, галеты и редис, кофе и под конец виски с содовой и мятный ликер». Ужин оказался очень кстати, ведь, как писал Мэллори Рут, «мы перебивались совершенно невкусной едой. То, что нам подают вместо хлеба, отвратительно, а наши повара готовят каши, которые попросту несъедобны».

Говард-Бери предусмотрительно распорядился остаться на день в Ятунге, чтобы отдохнуть, пополнить запасы сахара, ячменной муки и картофеля, а также нанять новых носильщиков и мулов для подъема по долине Чумби и на Тибетское нагорье. Последняя задача «оказалась не из легких», отметил Уилер в дневнике. Слыша жаркие споры, которые доносились из палатки Говарда-Бери, Уилер радовался, что эту обязанность с него сняли. В общей сложности экспедиция наняла 17 запасных носильщиков, 46 мулов и 4 пони, и это только для авангардной группы.

Утром 27 мая новобранцам устроили смотр, и экспедиция отправилась в путь. По воспоминаниям Говарда-Бери, выглядела процессия внушительно: Уолластон и он сам на пони, переводчики Гьялцен Кази и Цетен Вангду тоже верхом, сопровождал всех небольшой эскорт из военного гарнизона. Перед отъездом из Ятунга Говард-Бери отправил телеграмму Янгхазбенду. Депеша достигла Лондона как раз вовремя – ее зачитали на юбилейном ужине Королевского географического общества. Новость о том, что экспедиция прибыла в Тибет, встретили овациями.

К участникам на целый день присоединился заведующий канцелярией в Ятунге мистер Айзекс, который любезно согласился сопровождать Говарда-Бери на экскурсию в два ближайших монастыря. Путь шел вдоль берегов Амо-Чу по усыпанной полевыми цветами долине. Здесь росли желтый барбарис и карликовые рододендроны, белые клематисы и орхидеи, а еще ветер приносил аромат диких роз. Эти запахи напомнили Говарду-Бери прошлогоднее путешествие.

В 5 километрах от Ятунга долина сузилась, и сразу за руинами крепостной стены, возведенной китайцами, высоко на склоне холма стал виден бонский монастырь Пунаганг, как сообщил Айзекс. В красивой деревушке Галинка они задержались, чтобы посетить храм, более новый, принадлежащий школе гелуг. Говард-Бери остановился перед массивным молитвенным барабаном высотой в два человеческих роста и почти 2 метра в диаметре. Внутри него хранились свитки более чем с миллионом молитв, и при каждом полном обороте барабана раздавался звук колокольчика, означавший, что молитвы произносятся. «Ом мани падме хум – да здравствует драгоценность в лотосе!» – сделал примерный перевод Говард-Бери. Он несколько раз покрутил барабан и позже написал, что лишь отчасти сделал это в шутку в надежде, что «миллионы молитв помогут нам».

За Галинкой на реке начался каскад впечатляющих водопадов, а когда тропа пошла через рощу диких вишен и задул ветер, воздух наполнился белыми лепестками. Вскоре путникам пришлось еще раз пересечь реку и пройти через большое поле валунов, после чего они попали на прекрасную травянистую равнину – долину Лингматанг, которая в незапамятные времена находилась на дне древнего озера. На отроге над долиной виднелся монастырь Донка, где Говард-Бери надеялся увидеть своего старого друга Геше-ламу, «очень образованного и пользующегося большим авторитетом человека». Как оказалось, лама уехал в Лхасу, но молодые монахи тепло встретили путешественников. Говард-Бери восхитился, увидев 108 томов Канджура – первой части тибетского буддийского канона – и сравнил мастерство тибетской каллиграфии с лучшими манускриптами Средневековья. Затем ему показали святилище оракула, который тоже был в отъезде – принимал целебные воды в горячих источниках Камбу, которые Говард-Бери хорошо помнил. Тибетцы считали, что священные источники способны излечить каждую из 440 болезней, от которых страдает человечество.

Трон оракула был золотым, его одеяния – пурпурными, а богато украшенный головной убор, который он надевал, перед тем как впасть в транс, – украшен серебряными черепами, символами непостоянства жизни. Этот символизм отлично поняли все участники экспедиции. Когда Говард-Бери вышел из тускло освещенного масляными лампами святилища на открытую веранду, то замешкался, пока глаза привыкали к солнечному свету. Затем все расселись на низких скамейках, и монах внес поднос с агатовыми чашками, прикрытыми серебряными крышками. Говард-Бери внутренне поморщился: ему уже далеко не впервые доводилось пробовать тибетский чай, вкус которого весьма специфичен. Такой чай готовят с маслом и солью, иногда добавляют ячменную муку, для европейца это скорее суп, но приличия требовали пить его с удовольствием. Говард-Бери так и не смог привыкнуть к вкусу прогорклого масла в чае, хотя в ходе экспедиции выпил не одну сотню чашек, соблюдая этикет.

Оставив монастырь, они спустились в лощину, а затем пустили пони в галоп по открытой равнине, пока она не сузилась. Затем вновь начался смешанный лес из березы, лиственницы, можжевельника, ели, пихты и рябины. Преодолев ручей, путники стали подниматься вверх по узкому ущелью и примерно через 20 километров добрались до Гаусты, название в переводе с тибетского означает «луг радости». Это была не деревня, а пост для почтовых курьеров с маленьким бунгало на две комнаты, несколькими глинобитными хижинами и единственной чайной лавкой. Пост располагался посреди огромного ущелья на высоте более 3600 метров. Уолластон и Уилер обрадовались остановке, так как оба заболели. Уилер сразу же лег в постель и не вышел к ужину, который, кстати, оставлял желать лучшего. Правда, перед сном успел написать жене письмо, умоляя ее прислать шоколад. «Экспедиционная еда совершенно не в моем вкусе, – отмечал он. – Мэллори говорит, что на восхождении ест больше 100 граммов шоколада в день, и я с ним согласен – нужно есть сладкое».

Всю ночь шел дождь, но к утру подморозило и распогодилось, а возле бунгало лег свежий снег. Говард-Бери позавтракал гусиными яйцами и все утро любовался новыми для него растениями: бледным ирисом, одной из разновидностей калины, желтой жимолостью, несколькими необычными рододендронами и прекрасными экземплярами голубого мака Бейли. Уилер, в свою очередь, ничего не ел, но, по крайней мере, был в состоянии передвигаться. Судя по его дневнику, день выдался сырым и холодным, шел сильный дождь, пока они преодолевали 26 километров до Пхари с набором высоты в 700 метров – до отметки 4360 метров. Часть пути Уилер проделал на пони Говарда-Бери, затем пересел на пони Уолластона, а последние несколько километров прошел пешком вместе с Мэллори. Через примерно 7 километров пути по пологой местности с мягкой почвой они впервые увидели крепость Пхари, а за ней белую вершину Джомолхари – гору-богиню[77] на фоне яркого синего неба. Сильный ветер срывал снег с вершины, и путники испытали нечто вроде благоговения. Как позже напишет Мэллори Рут, «Джомолхари, вертикально вырастающая из равнины на высоту более 2700 метров, конечно, представляет великолепное зрелище, но при свете дня, как бы ни были огромны ее утесы, они не очаровывают, а скорее ужасают, от них веет холодом». Они знали, что Эверест выше еще на 1,5 километра.

Название деревни Пхари в переводе с тибетского означает «священный холм». Трудно было представить себе более неподходящее название для поселения, буквально утопающего в нечистотах. Деревня располагалась на широкой, плоской и бесплодной каменистой пустоши, подверженной постоянным ветрам. От лютого холода местные жители спасались лишь огнем, топливом для которого служил исключительно ячий кизяк. «Это самое грязное обиталище, которое только можно себе представить», – писал Мэллори. На улицах, покрытых отбросами, своры собак дрались за иссохший труп пони, в лавках под открытым небом продавали уже давно просроченные мясо и сыр, а дети с немытыми волосами выпрашивали еду, глаза их были красны от ветра, а лица – темны от жира.

Тем не менее здесь пришлось задержаться, чтобы подтянулась вторая группа и чтобы люди и животные успели отдохнуть. После Пхари назревала транспортная проблема, так как вскоре после деревни каравану предстояло сойти с основного торгового пути Дарджилинг – Лхаса и повернуть на запад, к Кампа-Дзонгу. Говарду-Бери требовалось несколько дней, чтобы нанять новых носильщиков и животных и снова встретиться с дзонгпёном, без сотрудничества с которым британцы не могли продолжать путь. Более того, нужно было перегруппировать и участников экспедиции. После выхода из Дарджилинга прошло всего 11 дней, за которые караван преодолел почти 200 километров, но, как писал Мэллори домой, «полагаю, если оценивать состав экспедиции объективно, очевидно, что шансов подняться на Эверест у нас немного. Трудности, выпавшие на нашу долю за этот короткий срок, сказались на всех. Доктор Келлас прибыл в Пхари, страдая от энтерита, и, хотя сейчас ему уже немного лучше, его несут на импровизированных носилках. Уилер который день страдает от несварения желудка, в последние два дня он совсем плох и путешествует с трудом. Рэберн выглядит слабым. Однако Херон, Говард-Бери и я в полном порядке, а Буллок и Уолластон, похоже, идут на поправку».

Бунгало оказалось жалким и слишком маленьким для всей группы, дров тоже не имелось, однако, по крайней мере, это жилье находилось на некотором расстоянии от деревни. Говард-Бери решил поднять моральный дух и приказал вскрыть экспедиционные запасы продуктов, потому что все уже устали от маленьких порций местной еды, приготовленной все «теми же отвратительными поварами». Свежая почта тоже подняла настроение, и Уилер был поражен, получив письма от жены, доставленные в Дарджилинг всего двое суток назад.

Во второй половине дня прибыл дзонгпён со своей свитой и подарком для иностранцев – овцой. «По обычаю, – вспоминал позже Уилер, – принято дарить шарф, который дают, когда приходит время расставаться. Чиновникам большого ранга шарф кладут на стол или на поднос, вручают равным по положению и надевают на шею нижестоящим». Вместо хадака Уолластон подарил дзонгпёну большую сигару, которую тот, «очевидно, не оценил. И вообще дзонгпён выглядел уставшим и нездоровым».

На следующий день Говард-Бери нанес ответный визит дзонгпёну и подарил несколько электрических фонарей. Ранее невиданная диковинка сначала напугала, а потом обрадовала хозяина. После чайной церемонии и обмена любезностями Говард-Бери и Херон отправились в монастырь, в котором начальник экспедиции побывал годом ранее, чтобы подарить монахам фотографии и подарки. В монастырь британцы попали в разгар службы. В темном помещении, освещенном сотнями масляных ламп, монахи нараспев читали из священных книг. По возвращении в Пхари участники экспедиции узнали, что дзонгпён пригласил их на ужин на следующий вечер, хотя было очевидно, что прийти смогут не все. Келлас, в частности, не вставал с постели с тех пор, как прибыл со второй группой около часу ночи. Уилер провел утро, наблюдая за установкой палаток. Поздно вечером пришла труппа танцоров, которые устроили небольшое представление во дворе бунгало. Актеры в масках, одетые в красные шаровары и малинового цвета кофты и увешанные пучками из ячьей шерсти, исполнили, как писал Уилер, «различные бессмысленные трюки и несколько полусальто. Один мужчина играл на барабане, женщина – на цимбалах. Бери дал артистам две рупии, что несказанно их обрадовало».

На следующее утро Говард-Бери, взяв в провожатые только чоукидара, отправился верхом в тумане к ближайшей гряде невысоких холмов в надежде найти хорошее место, чтобы сфотографировать Джомолхари. Вскоре всадники поднялись выше облаков, которые теперь простирались перед ними, подобно белому морю, а над головой сияло солнце. Выбравшись на высоту почти 4900 метров, дальше Говард-Бери и его спутник пошли пешком, пока не оказались прямо напротив горы. Ветер дул очень сильный и холодный, поэтому, сделав несколько кадров, начальник экспедиции поспешил назад.

Пока Говард-Бери отсутствовал, среди носильщиков в Пхари произошел небольшой мятеж, который поднял сирдар, чтобы отвлечь внимание от своих проделок. С самого начала экспедиции он уреза́л продовольственные пайки и продавал излишки на стороне. Сирдара уволили вместе с парой поваров, которые хуже всего готовили и любили выпить. Улучшенное питание и отдых позволили Уилеру и Уолластону немного поправиться, однако Келлас, по словам Говарда-Бери, «отказывался от еды и был очень подавлен своим состоянием».

Так что в гости к дзонгпёну вечером 30 мая отправились только Буллок, Мэллори, Рэберн и Говард-Бери. Их ждал прекрасный ужин: сначала печенье и сухофрукты, затем подали рубленую баранину, макароны и овощи на пару. Запивали все это бренди и крепким имбирным вином, способствующим пищеварению. В ходе беседы через переводчиков дзонгпён, родившийся в небольшой деревушке между Кампа-Дзонгом и Шегаром, сообщил много полезной информации о маршруте – названия деревень, имена их старост, рассказал о наличии вьючных животных, качестве фуража и источниках хорошей воды по пути. Он также сообщил, что напишет своему брату, который жил в одной из деревень впереди, с тем чтобы тот оказал англичанам содействие. Говард-Бери вернулся в лагерь под глубоким впечатлением от авторитета Далай-ламы, а еще он мысленно благодарил своего старого друга и коллегу Чарльза Белла, усилия которого открыли и существенно облегчили путь к Эвересту. Один-единственный приказ из Лхасы пошел, будто волна, по Тибетскому нагорью, гарантируя сотрудничество и содействие всех местных властей.

Уилер и Херон в отсутствие начальника занялись сортировкой припасов. Они вскрыли 21 ящик, чтобы изучить содержимое, которое изначально было рассортировано по типам продуктов, а не по количеству. Уилер, в юности организовавший в Канаде не один десяток экспедиций, взял ответственность на себя и перепаковал припасы в шесть партий из расчета на две и три недели, «как и следовало делать», отметил он в своем дневнике. Он рано лег спать, мысли его занимал Уолластон, который по-прежнему болел, и особенно Келлас, плохое состояние которого «уже как бы стало нормой». Ветер, обычно стихавший ночью, в этот вечер, наоборот, усилился до штормового. Когда Уилер дописывал в дневник последние наблюдения, он услышал, как Говард-Бери с товарищами вернулись в лагерь после ужина. К этому моменту сильно похолодало. Несмотря на мороз, Мэллори медлил забираться в палатку. Тибет впервые показался ему прекрасным. «Вечером, – писал он Рут, – все в этой местности словно приглушается. Тени смягчают очертания холмов, сумерки сглаживают резкость, и в обнаженности и чистоте пейзажа становится видна красота форм, своего рода абсолютная гармония».

При содействии дзонгпёна экспедиция получила в свое распоряжение 40 мулов, которые пойдут до самого Кампа-Дзонга. Еще 44 животных – пони, мулов, буйволов и яков – предстояло менять после каждого перехода. Дальше участники поехали верхом на мулах, все, кроме Келласа, которого вновь пришлось нести. Уолластон, выехавший из Дарджилинга 18 мая и не видевший Келласа до этого дня, как врач уговаривал его остаться в Пхари. Однако Келлас настаивал, что способен продолжить путь. Он стоически переносил невзгоды и, как позже вспоминал Мэллори, «хитрил, не желая быть отправленным назад». Чтобы скрыть свое состояние, Келлас с момента отъезда из Дарджилинга отправлялся в путь позднее остальных членов группы. 31 мая, при отбытии из Пхари, Келлас все же передумал, однако уговоры остаться будто подстегнули его. Никто, включая Уолластона, похоже, не знал и не понимал, насколько болен шотландец. В дневнике Уилера 31 мая, в день, когда они выехали из Пхари, записано просто: «Купил высокое шикарное тибетское седло из шагрени, отделанное серебром… В итоге выехали около девяти. Келласа понесли на стуле шесть кули. Сыро». Больше внимания все уделяли Рэберну, который дважды умудрился упасть со своего мула по выезде из Пхари, и двум поварам, которых обнаружили пьяными по пути. Между тем Александр Келлас медленно умирал.

* * *

От Пхари предстояло преодолеть 13 километров подъема до перевала Танг-Ла, где на высоте 4750 метров проходит гималайский водораздел. За перевалом уже был бассейн реки Яру-Чу, крупного притока Аруна, текущего через Гималаи к востоку от Эвереста. Маршрут экспедиции в Тингри пролегал по долине Яру-Чу до Кампа-Дзонга и дальше на запад до Тингри-Дзонга. Оттуда предстояло двинуться на северо-запад, обогнуть несколько горных массивов, преодолеть один высокий перевал, потом путь снова возвращался к Яру-Чу у Шилинга – небольшой деревни чуть выше места слияния Яру с Пхунг-Чу, отсюда на юг текла уже река Арун.

Караван весь день шел в тени Джомолхари, в спину дул сильнейший южный ветер. Время от времени мимо пробегали стада тибетских дзеренов и киангов, или диких ослов. Позади клубились темные тучи надвигающегося муссона, но на севере и над перевалом Танг-Ла небо оставалось чистым. Преодолев более 30 километров, экспедиция остановилась на ночлег в Туне, где Янгхазбенд провел несколько длинных зимних месяцев в 1903–1904 годах. Это было не более чем скопление каменных хижин на бесплодной, продуваемой всеми ветрами каменистой равнине. Восемь участников экспедиции разместились в бунгало, ночь прошла ужасно.

На следующее утро Келласу, по-видимому, стало лучше, Говард-Бери несколько успокоился в отношении него и в сопровождении местного жителя отправился через равнину Танг Пунсум на поиски газелей. Их стада попадались на глаза, но всегда издалека, и ни одно животное так и не подпустило его к себе на расстояние выстрела. Зато весь день можно было наслаждаться великолепными видами Джомолхари. Кроме того, Говард-Бери не уставал восхищаться флорой – различными видами подушкооборазных растений и диковинными пурпурными цветами в форме раструба, которые росли на песке и устилали равнину. В начале вечера он вернулся на тропу, которая на протяжении нескольких километров шла вдоль берегов Бам-Цо, мелководного озера длиной около 29 и шириной около 16 километров с насыщенной минералами и солями водой. Говарду-Бери ранее не доводилось видеть водоема с таким количеством цветов – от темно-синего и пурпурного до зеленого и даже ярко-красного в месте, где росли водоросли. Бунгало в поселении Дочен в 21 километре от Туны стояло прямо у воды, в водной глади отражались заснеженные горы, по озеру медленно плыли сотни водоплавающих птиц – горные гуси, огари и крачки, на берегу прыгали и перелетали трясогузки.

Между тем ситуация по-прежнему была не очень. Уолластон и Уилер все еще болели, Рэберну тоже нездоровилось, и было очевидно, что Келлас вряд ли сможет на следующее утро самостоятельно идти или ехать верхом. Еще до прибытия в Дарджилинг он похудел более чем на 4 килограмма, а теперь, после двухнедельного отсутствия аппетита, стал совсем как щепка. Единственным веселым моментом было известие, что один из поваров, никогда не видевший консервов, положил банку с рыбой в кипящую воду, чтобы сварить. Когда повар стал открывать банку, она взорвалась и содержимое разлетелось по всей кухне. Среди персонала из местных сразу пошли слухи, что все британские запасы взрывоопасны. Говард-Бери не предпринял ничего, чтобы развеять их. Отныне воровство продуктов почти сошло на нет.

После Дочена экспедиция наконец свернула с торгового тракта на Лхасу и направилась на северо-запад через пятитысячный перевал Дуг-Ла. Переход получился короткий – всего 18 километров, после чего караван прибыл в грязную деревушку Кхе. По воспоминаниям Говарда-Бери, это было мрачное место, когда-то знававшее лучшие времена – в окрестностях виднелись руины, а некоторые признаки указывали на то, что раньше тут было озеро, давно превратившееся в пыль. «Ветер – проклятие этой страны, – писал Уилер, – лицо просто разрывает на части». Мэллори назвал его «нашим главным врагом»: «Сухой, несущий пыль, непрекращающийся ветер… Поставить палатку на ветру – настоящая проблема, но только так можно получить хоть какое-то убежище». Впереди оставалось последнее комфортабельное правительственное бунгало.

Утро 3 июня выдалось ясным. Уилер чувствовал себя по-прежнему неважно, но отметил, что лекарство значительно улучшило ситуацию. Рэберн тоже чувствовал слабость, но вот Келлас, к счастью, выглядел лучше. Его, как позже вспоминал Уолластон, было очень трудно понять: он явно страдал и стеснялся своей слабости, «но переносил долгие переходы с удивительной стойкостью и никогда не терял хорошего настроения».

День был жарким, и Говард-Бери решил остановиться всего через 16 километров на стоянке кочевников под названием Кхеру, где надеялся раздобыть новый вьючный скот. Около 20 семей кочевников стояли лагерем в небольшой боковой долине. В ожидании британцев они установили большой шатер из черной ячьей шерсти и приветствовали гостей чаем и сладостями. Уилер хотел побыть в тепле, поэтому провел вторую половину дня, лежа у очага, который топили кизяком. Говард-Бери снова отправился охотиться на газелей. Буллоку удалось подстрелить горного гуся. Вечером Уилер пригласил Херона, Уолластона и Бери в свою палатку на коктейль, точнее, на отличный бренди, а затем мужчины пообедали превосходным супом, гусем с горохом и картофелем, а на десерт были рисовый пудинг и какао. «Получил огромное удовольствие», – написал Уилер.

В субботу, 4 июня, дела пошли лучше: Уилер почувствовал себя здоровее, а Уолластон полностью поправился. Караван сделал сравнительно простой переход длиной 25 километров через два высоких перевала к Тацангу – «Соколиному гнезду». Говард-Бери снова отклонился от основного маршрута пути и пошел по холмам. Келлас, возможно, вдохновленный видом пиков Джомиомо, Паухунри и Канченджау, на которые он уже восходил, тоже решил ехать верхом на яке. Уилер и Уолластон сопровождали его до второго перевала в 5212 метров, а затем поспешили вперед. Келлас по-прежнему чувствовал недомогание, как позже признался Уилер, но, похоже, был в порядке.

По счастливой случайности Мэллори, Буллок и Херон остались позади и отъехали в сторону поохотиться на голубого барана. Они как раз добрались до перевала и остановились перекусить, как прибежал запыхавшийся переводчик Гьялцен Кази и сообщил, что Келлас потерял сознание и лежит чуть ниже перевала. Мэллори и Херон бросились на помощь, а Буллок сразу поскакал вперед, чтобы догнать Уолластона и Уилера.

К прибытию Уолластона Келлас пришел в себя, но был плох. Он дрожал от холода, губы посинели. Уолластон дал больному горячий концентрат мясного бульона, бренди и молоко. Требовалось доставить его в лагерь. В своем дневнике Уилер позже описал случившееся вскользь: «Прошли около 5 километров и узнали, что с Келласом стряслась беда, поэтому Уолластон поехал назад. Мы с Буллоком пошли дальше по бесплодной равнине к Тацангу – крошечной деревне и монастырю над ней, вершине большой скалы. Лагерь разбили в ложбине у небольшого ручья». Несколько носильщиков отправили к перевалу с носилками для Келласа. «Бог знает, – писал Уилер, – когда они его дотащат». Буллок тем временем успел порыбачить и поймать несколько форелей сачком для бабочек. Говард-Бери объяснял поварам, как приготовить мясо газели, которую ему наконец удалось подстрелить. Температура упала до минус 10, и ручьи успели замерзнуть к тому времени, когда Келласа наконец доставили в лагерь.

На следующий день он выглядел бодрее и отправился в путь на носилках в 7 утра в Кампа-Дзонг, где ждал Генри Морсхед со своей исследовательской группой. Требовалось преодолеть 34 километра и перевал высотой 5242 метра. Уолластон и Говард-Бери решили отправить Келласа обратно в Дарджилинг при первой же возможности, но пока выбора не оставалось, и они продолжали путь. Говард-Бери проводил Келласа, а затем посетил находящийся неподалеку женский монастырь, где 30 монахинь с обритыми головами в красивых шерстяных головных уборах медитировали в небольшом помещении перед десятками задрапированных статуй Будд. Монахини молча вращали молитвенные барабаны разных размеров – одни маленькие, а другие достаточно большие, чтобы вместить тексты полумиллиона молитв.

Засвидетельствовав свое почтение пожилой настоятельнице, Говард-Бери пустил пони в галоп по сухой и бесплодной долине, чтобы догнать партию. Он настиг Келласа и его носильщиков задолго до начала подъема на второй перевал, ведущий к Кампа-Дзонгу. Келлас выглядел неплохо, поэтому Говард-Бери поехал вперед. Выбравшись на перевал, он увидел неподалеку трех крупных гималайских голубых баранов и начал преследовать их. Где-то через 1,5 километра удалось сделать удачный выстрел и добыть самого большого. Торжествуя, начальник экспедиции поскакал вниз, к Кампа-Дзонгу, через луга сине-белых ирисов. Долина сужалась, пока не превратилась в узкое ущелье, и уже здесь стал виден силуэт огромной крепости, венчающей массивный скальный утес. Крепость находилась в 120 метрах над долиной, а у подножия скалы, на открытой травянистой поляне, стояли палатки индийского геодезиста Гуджара Сингха и его напарника Генри Морсхеда. Уилер тоже был там, он обогнал караван, желая быстрее получить свежую почту и обсудить работу с Морсхедом. Морсхед и Сингх оказались в полном здравии, однако выяснилось, что продукты у них на исходе, кроме того, они стремились отправиться дальше как можно быстрее, поскольку отряд Говарда-Бери пришлось ждать 9 дней. Однако даром исследователи время не теряли и проверили триангуляционные станции полковника Райдера, сделанные в 1904 году.

В четыре дня в лагере появился дзонгпён, чтобы поприветствовать участников экспедиции и преподнести подарки: пять живых овец, сотню яиц и небольшой ковер, сотканный в его мастерской в крепости. Едва стороны успели обменяться любезностями, как прибежал носильщик и сообщил, что Келлас умер. Уолластон, только что прибывший в лагерь, не мог поверить в это. На спуске с перевала он получил записку от доктора, в которой значилось, что тот здоров, отдохнет пару часов на перевале и прибудет в Кампа-Дзонг к вечеру. Уолластон немедленно отправился обратно в надежде, что произошло какое-то недоразумение. К своему ужасу, он обнаружил, что Келлас мертв и что причиной смерти стал обширный инфаркт, несомненно, вследствие полного истощения. «Нужно ли говорить, – писал он 11 июня Янгхазбенду, – каким потрясением это стало. Я считаю себя виноватым. Если бы знал раньше, что у него совсем не осталось сил, то никогда бы не позволил ему ехать дальше Пхари. Но после Пхари назад пути уже не было. Теперь я считаю, что Келласа вообще нельзя было выпускать из Дарджилинга».

Больше всех смерть доктора потрясла Мэллори. «Можешь представить себе, – писал он своему хорошему другу Дэвиду Паю, – что-то менее похожее на альпинистскую партию, чем наша? Но у нас был договор, который изначально мне очень не нравился и который ужасает сейчас, особенно в свете того случившегося – Келлас умер один, никого из нас не оказалось рядом». Правда, потом Мэллори пишет, что Келлас сам настоял, чтобы двигаться позади всех. «Когда едешь первым и оказываешься на запыленной и продуваемой всеми ветрами равнине, невольно поспешишь. Сначала мы беспокоились о Келласе, но никто не стал задерживаться ради него. В конце концов, останься кто-то с ним, все равно ничего нельзя было сделать, да и сам он не хотел этого».

Уилер описал это событие с лаконичностью, которая современному читателю может показаться шокирующей: «Вскоре после прибытия мы узнали, что бедный старина Келлас умер на перевале. Он становился все слабее и слабее, а тряска и высота сделали свое дело. Это несчастье, и все мы очень расстроены. Однако уже ничего не поделаешь». Следующие строки в его дневнике совсем о другом: «Здесь не так холодно, как в Тацанге. Прекрасный вечер с хорошим видом на Джомиомо, Канченджангу и группу пиков в районе Лхонак на западе».

Утром 6 июня Келласа похоронили на горном склоне к югу от Кампа-Дзонга, в месте, откуда открывается вид на равнины Тибета и Главный Гималайский хребет. На горизонте виднелись Джомиомо, Паухунри и Канченджау – горы, которые доктор знал лучше, чем кто-либо. Еще дальше на запад, примерно в 160 километрах, частично скрытый в облаках, возвышался Эверест – гора, на изучение которой Келлас потратил так много сил. «Похороны были, – писал Мэллори Джеффри Янгу, – трогательными. Не смогу забыть четырех парней Келласа, которые ходили с ним и которых он обучил, этих горцев, детей природы. Они сидели, потрясенные, на большом камне возле могилы, пока Бери читал отрывок из Первого послания к Коринфянам. Мы сделали из камней чортен и на одном из них выцарапали инициалы доктора».

Вот запись в дневнике Уилера в день погребения Келласа: «Абдул Джалил и местный житель отправились в Пхари, чтобы сообщить о смерти Келласа и поменять рупии на тонки[78], и все воспользовались возможностью отправить с нарочным письма. Температура в палатке в 6:30 утра около 0 градусов (солнце на палатку не попадало). Я провел день за проявкой фотографий и получил неплохие результаты. Похоже, я недоэкспонирую снимки Kodak, так что придется поработать над этим. Съемка более или менее удалась. Утром похоронили Келласа. Я не знал об этом, так как планировалось, что церемония пройдет во второй половине дня, и поэтому пропустил. Жаль, что не попал, но я ненавижу похороны».

* * *

«Уилер бывает эдаким колониальным занудой, – рассказывал Мэллори Рут в письме, написанном в Пхари за семь дней до смерти Келласа, – но, по крайней мере, он мне не противен». Оливер Уилер не считался очень уж сложной личностью, и если Канада спустя 50 с лишним лет после объединения колоний на ее территории в новое государство оставалась, по мнению Мэллори, британской колонией, то, возможно, в его замечании Рут есть доля правды. Но занудой Уилер точно не был, а о смерти он знал гораздо больше, чем Мэллори мог себе представить.

НЕ ВСЕ ЧЛЕНЫ ЭКСПЕДИЦИИ БЫЛИ ТАК ТРОНУТЫ, КАК МЭЛЛОРИ. ИЛИ, ЕСЛИ ГОВОРИТЬ ТОЧНЕЕ, ВОЗМОЖНО, ОНИ ДАВНО ПОТЕРЯЛИ СПОСОБНОСТЬ УДИВЛЯТЬСЯ СМЕРТИ, ОНА СТАЛА СЛИШКОМ ПРИВЫЧНОЙ.

С юности мечтая стать военным, Уилер летом 1907 года поступил в Королевский военный колледж, канадский аналог Сандхерста, блестяще сдав экзамены. Все годы обучения он получал наивысшие оценки по всем дисциплинам, а по окончании колледжа в июне 1910 года забрал 12 из 13 наград, вручаемых выпускникам, включая заветный Почетный меч. Ростом 1 метр 76 сантиметров, с темными волосами и темно-карими глазами, Уилер, как и Мэллори, был превосходным спортсменом – играл в теннис, хоккей, футбол, отлично боксировал и ездил верхом, преуспел в гимнастике. Он также являлся прекрасным актером и при этом высококвалифицированным топографом. Позднее Уилер займет пост руководителя Индийской геодезической службы, в 1941 году получит чин бригадного генерала, а в 1943-м король Георг VI посвятит его в рыцари. Благодаря деятельности Уилера на посту генерального геодезиста во время Второй мировой войны ежегодно публиковалось 20 миллионов карт, это стало важнейшим вкладом в победу союзников. Именно благодаря Уилеру удалось сорвать японский план вторжения в Индию после завоевания Японией Бирмы в 1942 году.

Но в начале карьеры молодой офицер, окончивший колледж и отправленный на два года в Чатем, в Англию, для продолжения учебы, был известен просто как блестящий, перспективный и веселый студент. В 1912 году Уилер получил направление в Индию, два года прослужил начальником инженерной службы гарнизона сначала в Дехрадуне, а затем в Мируте на северо-западе полуострова. Затем началась война. Двадцатичетырехлетнего младшего офицера направили в 3-ю полевую роту 1-го Бенгальского полка саперов и минеров имени короля Георга V в составе 7-й Мирутской дивизии. Получив 9 августа приказ о мобилизации и направившись 23 августа в Карачи, Уилер отплыл с первым транспортом индийских войск во Францию. Конвой вошел в Суэц 4 октября и через десять дней уже был в Марселе. Менее чем через неделю 45 тысяч индийских солдат, в большинстве своем выходцев из южных регионов, отправились в северную Францию. Эти люди не были привычны к европейской погоде, к тому же их плохо экипировали.

К концу месяца индийцы сражались под Ришбуром, облегчив положение сильно потрепанного британского корпуса на линии фронта, протянувшейся от Живанши через Нев-Шапель до Фокиссара. За день до того, как Уилер прибыл на передовую, четыре индийских подразделения атаковали вражеские укрепления, пройдя около 650 метров открытой местности, и вытеснили немцев после ожесточенного рукопашного боя. Однако почти сразу немцы провели успешную контратаку. К концу дня индийцы потеряли убитыми и ранеными всех офицеров и треть солдат. «Это не война, – писал один сипай из Франции домой, – это конец света». За два месяца на фронте Индийский корпус лишился 9579 человек. При этом индийским солдатам из-за кастовой системы не разрешалось обедать совместно с представителями других имперских войск и лечиться у белых медсестер.

Перед саперами Уилера стояли две основные задачи: защита траншей союзников, что включало создание защитных заграждений из колючей проволоки, обезвреживание бомб, укрепление блиндажей и траверсов[79] и выполнение всего необходимого для уничтожения оборонительных сооружений противника. Работа велась в основном ночами и почти всегда под огнем врага. В ноябре 1914 года, когда отделение Уилера было расквартировано у деревни Фестюбер, выяснилось, что немцы планомерно роют сапы – траншеи в сторону британских оборонительных сооружений. Был получен приказ уничтожить эти траншеи, причем так, чтобы немцы более не захотели прибегать к такой тактике. 16 ноября дозорные в секторе Уилера сообщили, что две сапы оказались на расстоянии 10 метров от оборонительного рубежа, удерживаемого 107-м пионерским отрядом. Следующей ночью 125 сипаев под командованием майора Дандаса при поддержке Уилера и капитана Келли провели, как позже писали в военной хронике, «лихой маленький налет».

В 20:55 бойцы выдвинулись вперед, получив строгий приказ соблюдать тишину, пока не достигнут вражеских сап. Но не успели они преодолеть собственные проволочные заграждения, как с флангов по ним начали стрелять. Дандас и его команда бросились по диагонали к правой сапе, а Уилер со своим отделением – к левой. В обеих сапах оказалось полно немцев, которые, как выяснилось, тоже собрались идти в атаку. Началась страшная битва: в полной темноте люди сражались врукопашную ножами, штыками, дубинками. Индийцы в итоге потеряли 34 человека, но уничтожили врага. Уилер сначала позаботился о раненых, а затем под непрекращающимся огнем всю ночь руководил своими людьми, которые засыпали ямы, хороня мертвых с обеих сторон, лежавших на дне траншей, – тела, переплетенные в схватке, с окровавленными лицами-масками, у многих немцев было удивленное выражение. Все эти парни были слишком молоды, чтобы умереть. Офицер, который вел хронику подразделения, записал в дневнике: «Отмечу отделение под командованием лейтенанта Уилера, действовавшее с хладнокровием и смелостью».

Это был далеко не первый боевой опыт Уилера. Собственно, за два месяца с момента прибытия во Францию ему приходилось убивать немцев почти ежедневно, но возможно, в ту ночь он впервые сделал это голыми руками. И не исключено, что кто-то из его людей, оказавшихся на дне сап под грудой мертвых тел, уцелел, но получил ранение и был похоронен заживо, поскольку в темноте в вое снарядов и грохоте взрывов искать выживших не было никакой возможности. Вскоре после рейда Уилер записал в своем дневнике: «Следующие несколько дней прошли довольно спокойно, в том смысле, что ничего не происходило, кроме снайперской стрельбы и бомбежки. Погода очень холодная, мороз, дороги стали скользкими и труднопроходимыми для конного транспорта».

Уилер оставался во Франции с октября 1914 года до последних дней 1915-го. По сути, он являлся представителем немногочисленной армии военных инженеров, которые проектировали и строили то, что стало Западным фронтом. Уилер рисовал карты вражеских траншей и туннелей, находил наилучшие точки для размещения пулеметов и снайперских огневых позиций и обучал подчиненных вслепую строить инженерные сооружения – в темноте и в тишине и под огнем противника. Индийцы под его командованием стали первыми, кто изобретал и испробовал новое оружие и приспособления для позиционной войны: траншейные минометы, гранаты, перископы, бангалорские торпеды[80]. В сентябре под Лоосом Уилер и его люди, работая в нескольких десятках метров от немецкой линии, за ночь установили почти 1300 метров колючей проволоки, а на следующий день наблюдали, как 4 тысячи их товарищей из Индийского корпуса погибли в атаке. 24 декабря 1915 года канадские газеты сообщили о награждении Уилера большим крестом ордена Почетного легиона. К тому времени он отбыл из Франции в Месопотамию. За 13 месяцев на Западном фронте Индийский корпус – две дивизии общей численностью 48 тысяч человек – потерял убитыми и ранеными 1525 офицеров и 32 727 солдат. Более тысячи британских офицеров Индийской армии погибли. Уилеру, который сражался с первого дня, повезло выжить.

Индийский корпус прибыл в Месопотамию в самый трудный момент. В начале войны британские войска отплыли из Бомбея с задачей обеспечить безопасность нефтяных месторождений. К ноябрю 1914 года они захватили город Басру, таким образом, стратегическую проблему удалось решить. Но весной 1915 года британское командование возжелало обуздать турецкие амбиции, ослабить давление на Галлиполи и захватить Багдад. Так началось вторжение в страну, завершившееся катастрофой. Уилер провоевал всю кампанию, заслужив Военный крест. Семь раз его имя упоминали в донесениях наверх. Уцелев в невероятных переделках, Уилер в конце июня 1916 года слег с брюшным тифом и был отправлен на лечение в Индию. Осенью 1917 года его признали выздоровевшим и годным к службе, но к тому времени британцы взяли Багдад, и задачи Уилера стали менее опасными: охрана военных лагерей, прокладка кабелей и монтирование освещения, строительство мостов, дорог и железнодорожных линий.

По окончании войны Месопотамия осталась захолустьем, земли эти были охвачены смутой, так как население придерживалось революционных взглядов. Уставшие от войны британцы, страдавшие имперским похмельным синдромом и боровшиеся с остатками турок-османов, придумали королевство, которое назвали Ираком, а затем пришлось искать людей, которые могли бы понять, что же это за страна. В июне 1919 года Уилер уже в звании майора получил задание провести разведку иракской территории вплоть до города Сулеймания – более 200 километров по пустыне, занятой народами, настроенными к британцам враждебно. В приказе определялись следующие обязанности: описать рельеф местности, узнать состояние и направление основных коммуникаций, определить источники воды, пищи, вьючного транспорта и фуража, узнать названия кочевых племен, нанести на карту места возможных засад и предусмотреть пути отхода войск. Уилер выполнил этот приказ так же, как и многие другие задачи в ходе геодезических экспедиций в Канаде, так же, как убил первого немца, и так же, как искал маршрут к Эвересту, – подобравшись к предмету изучения ближе, чем кто-либо до него.

* * *

Если кто-то из членов экспедиции и обиделся на Уилера за то, что тот пропустил похороны Келласа, в документах об этом ни слова. Мэллори, чьи письма к Рут полны мелких тайн, не поднимает эту тему. Говард-Бери, вполне готовый в переписке с Хинксом и Янгхазбендом дать критический отзыв о коллегах, в частности о Мэллори и Рэберне, молчит. В дневнике Буллока тоже никаких упоминаний. В письмах Уолластона, Херона и Морсхеда, в биографиях, экспедиционных отчетах и мемуарах участников экспедиции нет ничего на этот счет. И в дневнике самого Уилера ни намека на неодобрение со стороны остальных. Сейчас это может показаться довольно странным. Ведь немыслимо, чтобы один участник экспедиционной команды пропустил погребение другого без уважительной причины. Но для людей того времени война изменила сам гештальт смерти. В окопах они жили со смертью бок о бок каждое мгновение, а некоторые, как Уилер, – годами напролет. К своим 28 он видел гибель сотен, если не тысяч человек, а сколько тел убитых – вряд ли сосчитать. Сила смерти заключается в страхе, который становится сильнее вследствие неизвестности. Уилеру смерть не могла показать ничего нового, кроме конца его собственной жизни.

В послевоенные месяцы и годы само понятие смерти стало определяться иначе, а выжившие искали новые способы справиться с разлукой с погибшими. В 1890-х годах кремация умерших почти не применялась – за год во всей Британии таким образом утилизировали менее сотни тел. К 1920-м кремация стала выбором десятков тысяч. Ежедневное созерцание ужаса гниющей плоти – трупов, изгрызенных крысами, и как альтернатива традиционному погребению – чистое, не оставляющее никаких следов сожжение. Вера и ортодоксальная религия оказались в числе жертв войны, а бесконечное количество мертвецов вызвало всплеск интереса к нетрадиционным представлениям о духе, и чем эзотеричнее, тем лучше, ведь мистики, медиумы и прорицатели обещали возможность, пусть и эфемерную, общения с ушедшими в мир иной.

Сотни тысяч родителей в Британии так и не узнали, что случилось с их мальчиками. Они просто получили официальные телеграммы со стандартной фразой: «Пропал без вести, примите соболезнования». Более 200 тысяч военнослужащих просто исчезли, уничтоженные взрывами снарядов. В 1918 году в зонах боевых действий оставалось более полумиллиона безымянных могил. Тщательно ухоженные кладбища, появившиеся после войны благодаря имперской комиссии по военным захоронениям и сохранившиеся до наших дней как мемориалы, создавали иллюзию, что под аккуратными рядами надгробий похоронены как положено погибшие. На памятниках высечены имена, но эти могилы в основном не содержат ничего, кроме надежд и мечтаний живых.

Те, кто пережил войну, подобных иллюзий не разделяли. Для них смерть стала фоном жизни. Они ждали ее прихода ежедневно. Шансы на то, что молодой офицер вроде Уилера переживет 4 с лишним года войны, были ничтожны. И каждый такой человек имел право справляться с ожиданием смерти так, как мог или считал нужным. Если в окопах и соблюдались приличия и правила хорошего тона, то как раз в сфере чувства собственного достоинства. Оно уважалось всеми, и каждый солдат культивировал его в себе, предвидя и собственный конец, и гибель своих товарищей. Никто не вторгался в это личное пространство, поэтому никто из участников экспедиции не осудил Уилера за то, что он сделал или не сделал в утро, когда хоронили Келласа.

* * *

Так или иначе, у Говарда-Бери было мало времени оплакивать потерю. Гарольду Рэберну было 56 лет, и с момента отъезда из Дарджилинга его мучили приступы дизентерии, кроме того, он дважды упал с мула и оба раза сильно ударился головой. Потеряв Келласа, Говард-Бери и Уолластон не собирались рисковать еще одним человеком. В Кампа-Дзонге они решили отправить Рэберна обратно в Сикким, где его могли подлечить на более низкой высоте, – в христианскую миссию в Лачене, которую держали шведские монахини. Уолластон и Гьялцен Кази должны были сопровождать Рэберна, а затем как можно быстрее вернуться на Тибетское нагорье, чтобы через две недели встретиться с экспедицией в Тингри. Таким образом, менее чем за сутки экспедиция потеряла сразу двух альпинистов, имевших гималайский опыт (он был только у них) и, по крайней мере до возвращения Уолластона, двух врачей.

Но сложившаяся ситуация сулила новые возможности, особенно для смены состава альпинистской группы. Рэберн, как писал Мэллори Рут, уже списан, поскольку совершенно непригоден для работ на высоте, это «изможденный, вздорный старик, совсем неподходящий для такой деятельности». Отъезд Рэберна способствовал поднятию морального духа. Относительно Келласа, с учетом его физического состояния и возраста, планировалось, что он не поднимется выше базового лагеря. Херон оказался «просто сокровищем»: прекрасно руководил носильщиками, однако не имел альпинистского опыта. Уолластон, самый близкий друг Мэллори в экспедиции, – одаренный натуралист, но в свои 46 не годился для работы на снегу и льду. У Буллока была хорошая физическая форма, кроме того, он обладал особым умением читать рельеф, и Мэллори надеялся на его способности. Ему также понравился Морсхед, «который постоянно ходил по холмам пешком до высоты 5,5 километра и при этом выглядел совершенно здоровым и не уставал». Говард-Бери тоже оказался хорошим ходоком и подавал большие надежды как альпинист – он мог стать четвертым в группе восходителей. «Другой геодезист, Уилер, хотя и имеет значительный опыт альпинизма в Канаде, – хромая утка с плохо работающим желудком. Он может справиться, но у меня мало надежды, что он будет полезен», – писал Мэллори Янгу.

Проблемы со здоровьем у Рэберна и потеря Келласа просто, что называется, расчистили путь. В день похорон, сразу после рассвета, еще до того, как все в лагере встали, Мэллори и Буллок поднялись по склону, ведущему к крепости, и испытали «странный восторг», когда впервые увидели Эверест.

«Утро было идеальным, – вспоминал Мэллори. – Мы поднялись уже на 300 метров, когда повернулись и увидели то, зачем пришли сюда. Невозможно было перепутать две огромные вершины на западе. Левая, должно быть, Макалу, серая, суровая и в то же время очень красивая, а другая, чуть дальше и правее, – кто бы усомнился? Огромный белый клык, торчащий из пасти мира. Мы видели Эверест не совсем четко из-за легкой дымки, но это придавало ему больше таинственности. Высочайшая из гор не разочаровала нас».

По правде говоря, из Кампа-Дзонга полностью рассмотреть Эверест невозможно. До горы оттуда более 160 километров, и нижнюю ее часть закрывают другие горы – хребет Гьянгкар выше 6 километров, тянущийся с севера на юг перпендикулярно Главному Гималайскому хребту. До хребта Гьянгкар от лагеря было около 65 километров. Но с крыши крепости, где дзонгпён принимал Говарда-Бери, Морсхеда и Уолластона в день похорон Келласа, можно было разглядеть некоторые важные вещи. Если смотреть с севера, то расстояние по вертикали, которое предстояло преодолеть, выглядело не столь страшным, как при взгляде из Дарджилинга. Северные склоны Эвереста казались менее крутыми, а линия снега проходила высоко. Огромные муссонные тучи, плывшие на север и несшие обильные осадки, казалось, обрушивали весь свой запас влаги на южную сторону Гималаев, покрывая дождем и снегом даже предгорья. В Сиккиме выпадало более 500 сантиметров осадков в год, а в поселениях на Тибетском нагорье – всего около 35. Возможно, предположил Говард-Бери, северная сторона Гималаев не подвержена влиянию муссонов, в этом случае перспективы альпинистов значительно улучшатся. Однако он ошибался.

ЗДЕСЬ УЖЕ, МОЖНО СКАЗАТЬ, ЧУВСТВУЕТСЯ РУКА СУДЬБЫ. УЧАСТНИКИ ЭКСПЕДИЦИИ ЕЩЕ НЕ ЗНАЛИ, НО С ЭТОГО МОМЕНТА ЭВЕРЕСТ НАЧАЛ СТАНОВИТЬСЯ ГОРОЙ МЭЛЛОРИ.

Смена вьючных животных, отправка писем и телеграммы Янгхазбенду с известием о смерти Келласа, а также подготовка Рэберна и Уолластона к отъезду в Сикким задержали экспедицию в Кампа-Дзонге до утра 8 июня, когда наконец после долгих торгов и споров с носильщиками о грузах караван отправился на запад, в регион, где не проходил еще ни один европеец. В первый день британцы преодолели более 25 километров, пересекли реку Яру-Чу, которая здесь оказалась просто большим ручьем, затем проследовали через прекрасные ивовые рощи, а после попали на скалистый отрог. Дальше путь привел к «самой красивой долине из всех виденных за это путешествие», по воспоминаниям Уилера, – огромной зеленеющей равнине, простиравшейся до самого Тингри. Буллок и Мэллори, как всегда ехавшие вместе, поднялись на небольшой холм и провели там полтора часа, «греясь на солнце и осматривая местность». Мэллори отмечал, что долина «своеобразно красива – в тибетском стиле: здесь больше воды, и темная зелень резко контрастирует с речным песком и желтой сухой травой. А еще красота в форме – пологие склоны, поднимающиеся от равнины, словно языки холмов… Холмы повсюду, их бесконечно много».

Экспедиция остановилась на ночлег в небольшой деревне Лингга, находившейся в местности, где было полно болот и прудов и где дикие травы буйно росли рядом с посадками ячменя нежно-зеленого цвета. На юге просматривался весь хребет Гималаев, и время от времени удавалось разглядеть Эверест, который притягивал взгляд как магнит. Морсхед отправился дальше и поставил палатку в нескольких километрах к северу от монастыря, он собирался пройти по хребту, параллельному долине. С его высоты Морсхед наблюдал окрестности и на север, и на юг, изучая неизведанную страну, а на следующий вечер догнал основной отряд. Путь от Лингги до Тингри-Дзонга составил 21 километр по плоской равнине, через луга, болота и небольшие пруды, в которых в изобилии водились чирки, кряквы и горные гуси. Огромные стада яков и овец тянулись, казалось, до самого горизонта. Это была богатая водой местность с пасторальными картинами, если бы не одно но: москиты и другая мошкара тучами вились над каждым животным и всадником.

Дальше путь шел через диковинное скопление песчаных дюн высотой порядка 6 метров, которые под действием ветра перемещались по всей длине. За дюнами до самого горизонта простирались огромные водные просторы, мерцающие в полуденном свете. Вскоре в лучах солнца Говард-Бери разглядел приближающихся всадников. Это был дзонгпён Тингри верхом на прекрасном белом пони в сопровождении свиты из нескольких человек. Дзонгпён, вспоминал позже Говард-Бери, оказался человеком безупречных манер, тяготевший к китайской культуре, он был одет в шелковый халат с вышивкой, носил длинную косичку и диковинную шляпу.

После короткого обмена приветствиями дзонгпён проводил гостей на поляну у пруда, где уже стояли несколько палаток и ждали женщины с напитками – чаем и пенистым ячменным пивом. На другой стороне водоема виднелись полуразрушенные стены крепости. Над лагерем находилась небольшая деревня, еще выше – монастырь, укрытый в священной роще древних ив. На официальной церемонии приветствия дзонгпён подарил Говарду-Бери 4 овец и около 200 яиц, а также учтиво попросил британцев не стрелять и не пугать птиц, которых в долине были тысячи. Несколько лет назад, пояснил чиновник, Далай-лама прислал из Лхасы монаха с особыми указаниями приручить животных Тингри. С того момента любое живое существо здесь считалось священным. Вечером Говард-Бери был поражен, обнаружив, что дикие птицы, которые обычно крайне осторожны, спокойно подходят к его палатке в поисках пищи и мешают ему писать письма.

Задержка в обеспечении транспортом вынудила экспедицию задержаться на день в Тингри. Требовалось 90 животных – яков, пони и мулов. Заминка произошла из-за того, что главы 45 семей, которых обязали предоставить животных, были уверены, что его яку или мулу достанется самый тяжелый груз. Чтобы обеспечить беспристрастность, в мешок сложили вышитые повязки, взятые у каждого члена семьи и отличавшиеся узором. Мешок перетряхивали, а затем доставали наугад повязку за повязкой, по мере того как сирдар переходил от груза к грузу. Таким образом, вес груза был случаен, а против кармической предопределенности никто из тибетцев не возражал. После дня отдыха и написания писем экспедиция отправилась в путь в 8:00 утра 11 июня.

Дальше по долине за Тингри начался затяжной, но пологий подъем к перевалу высотой 5212 метров, за которым находилась долина Яру. На перевале Говард-Бери остановился. Погода держалась хорошая, и он решил подняться еще примерно на 200 метров, откуда увидел на востоке Тингри и Кампа-Дзонг, а также всю северную стену Гималаев – более чем на 160 километров до Джомолхари. На юге и западе неизвестные хребты все еще закрывали вид на Эверест, но было очевидно, что через пару дней, когда экспедиция минует хребет Гьянгкар, гору можно будет рассмотреть. Говард-Бери сорвал с земли красивый бело-розовый цветок, похожий на волчеягодник, сунул его в петлицу куртки и направился обратно к мулу и людям, ожидавшим его на перевале. Только когда все спустились к Яру-Чу и разбили лагерь на равнине возле деревни Чушар Нанго с разрушенной каменной башней и большими стаями воронов, местные рассказали, что цветок смертельно ядовит и как минимум вызовет сильную головную боль.

С каждым днем и с каждым пройденным километром гора начинала занимать все больше места в мыслях Мэллори. Однако шло это ощущение откуда-то из глубин – как внутреннее переживание. В отличие от остальных участников, которые все еще страдали кто от несварения, кто от других хворей, Мэллори становился только сильнее и размышлял над восхождением больше, потому что продумывал свои действия. В Тингри они с Буллоком устроили смотр носильщикам и отобрали из них 12 лучших и сильных, чтобы учить их, как ходить по снегу в горах. По ночам Мэллори подбивал их сапоги, вгоняя гвозди не до конца для лучшего сцепления на льду. «Моя деятельность словно бутон, который скоро раскроется, – писал он Рут из Тингри. – Это начинает выглядеть как профессия». В тот же день он отправил письмо Джеффри Янгу, где отмечал: «Мы вот-вот сойдем с карты, составленной экспедицией в Лхасу. До сих пор удалось лишь раз как следует взглянуть на Эверест из Кампа-Дзонга, и я не верю, что северный склон легок. Надеюсь, в ближайшую неделю или около того мы увидим его примерно в 50–60 километрах с некоторых склонов по эту сторону долины Арун. Знаешь, Джеффри, это начинает становиться интересным».

* * *

Ночью шел дождь, но к утру распогодилось. После очередной смены животных караван стартовал около десяти утра, однако уже через 2 километра, после того как удалось преодолеть вброд Яру-Чу, которая здесь уже была более 70 метров в ширину и метр глубиной, начались проблемы. Новые яки оказались почти дикими, они не привыкли ходить под грузом, и вскоре равнина была усеяна снаряжением и припасами, которые упрямые животные ни за что не хотели нести.

На протяжении 13 километров караван двигался вдоль подножия холмов на западной стороне долины, а затем вышел на широкую заболоченную местность, где большая тропа превратилась в множество узких троп, расходящихся во все стороны. Вскоре британцев встретил староста Гьянгкар Нангпа – следующего пункта назначения. Староста оказался братом дзонгпёна Пхари. Он проводил гостей в деревню, где их ждал пир с большим количеством пельменей-момо. Женщины ни разу не видели европейцев, лишь слышали, что это очень большие люди, поэтому каждому гостю приготовили по 15 момо с острым соусом, все это запивали супом и чангом. «Довольно вкусно, но совершенно нельзя есть при больном желудке, – вспоминал Уилер. – Чай очень противный». Британцы стали лагерем на одном из полей старосты, защищенном от ветра каменной стеной. «Сегодня пересекли реку Яру, – писал Уилер жене. – Мы теперь на неизвестной земле, есть только общая карта Тибета, в основном составленная по отчетам проходивших здесь исследователей, она весьма схематичная и с лакунами. Но тем интереснее».

На следующее утро Мэллори и Буллок стартовали в семь утра, окрыляло то, что они наконец ступили на terra incognita. Они последовали вдоль русла реки и вскоре оказались в глубоком ущелье, где бурная вода теряла около 60 метров высоты примерно на 1,5 километра. Около трех часов оба британца пробивались наверх по покрытой грязью тропе, затем преодолели неглубокий брод и вскоре оказались на широкой равнине, где Яру поворачивала на юг. Мэллори понял, что они оказались по другую сторону хребта Гьянгкар, горы которого закрывали вид на Эверест из Кампа-Дзонга. Южнее Яру сливалась с Пхунг-Чу, далее текла на юг и запад, принимая три притока – Дзакар-Чу, Кхарта-Чу и Кама-Чу, берущих начало на восточных склонах Эвереста, а затем уже набравшие мощь воды реки Арун низвергались через Гималаи в Непал. Через два дня Мэллори восторгался в письме Рут: «Когда мы выехали на эту песчаную равнину и осмотрели окрестности, чтобы соотнести увиденное с картой, я почувствовал себя настоящим путешественником. Дело не только в том, что здесь еще не бывали европейцы, но и в том, что мы проникли в тайну – заглянули за горный барьер, тянущийся с севера на юг, который блокировал вид на запад. Совсем издалека, правда, Макалу и Эверест выглядывали поверх этой горной цепи, но вот уже несколько дней – с момента отъезда из Кампа-Дзонга – нам вообще не удавалось увидеть эти пики. Что же увидим теперь? Неужели Эверест откроется во всем своем величии? Сейчас глядим в ту сторону, но пока всюду только облака».

Мэллори и Буллок решили привязать пони и подняться на небольшую возвышенность в надежде на лучший обзор. После часа трудного подъема они остановились и стали смотреть на горизонт, ожидая, что, «быть может, какое-то чудо уберет облачную завесу». И чудо произошло. «Внезапно мы разглядели блеск снега сквозь облака, – писал Мэллори жене. – Целая группа гор стала появляться гигантскими фрагментами, словно порождение фантастического сна. Вот из глубины тумана показалась странная треугольная глыба, край ее уходил вверх под углом примерно в 70 градусов и казался бесконечным. Слева от нее в небе, словно сам по себе, висел совершенно невероятный черный зубчатый гребень. Медленно, очень медленно нам открывались великие склоны, ледники и целые массивы – то одна часть, то другая проступали сквозь прорехи в облаках, пока наконец не показалась белая вершина Эвереста. Она была гораздо выше, чем могло предположить самое смелое воображение. И вот мозаика проблесков вдруг сложилась в единое целое, позволив нам истолковать этот сон. Многое по-прежнему оставалось скрытым, но центр теперь имел четкие очертания, мы рассмотрели форму Эвереста».

«Мы увидели не только вершину, – продолжал Мэллори, – но и всю Восточную стену, а также не менее четырех пиков, уходящих на север, огромные и совершенно неизвестные вершины, возможно, на полкилометра ниже Эвереста с юго-восточной стороны, и, наконец, две огромные седловины слева и справа, отделяющие великую гору от соседей. Облака постепенно отходили, но огромная облачная масса по-прежнему висела поперек склона Эвереста. Наконец мы отправились вниз, чтобы догнать остальных».

У других участников день прошел не так вдохновенно. Утром Уилер, по-прежнему чувствующий себя плохо, перешел на диету из каши, супа, яиц и молочного пудинга. Произошла еще одна смена вьючных животных, сопровождавшаяся обычными спорами и криками. Вновь пришлось прибегнуть к случайному распределению грузов, после чего багаж клали на деревянные седла и привязывали веревками из ячьей шерсти. Брат дзонгпёна провел караван через ущелье Яру до маленькой деревни Ронгконг. Через 5 километров после деревни тропа разделилась, налево уходил путь на юг. Попрощавшись с сопровождающими, экспедиция направилась вправо, по песчаным, покрытым рогозом холмам, к широкой равнине с дюнами и зыбучими песками. Когда во второй половине дня поднялся обычный для этих мест ветер, он понес песок. Через несколько часов ветер перешел в шторм, началась песчаная буря, сведя видимость к нулю.

Говард-Бери хотел остановиться, но проводники настаивали, что ветер облегчит переход, нанеся сухой песок поверх мокрого. Поэтому они продолжили продвижение, одетые, по его воспоминаниям, «как для газовой атаки: с очками на глазах, закрыв рты и носы шейными платками и шарфами». Порывы ветра не давали ни крикнуть, ни услышать ответный крик. Носильщики оказались полностью дезориентированы. Говард-Бери поскакал назад и сумел собрать их, строго приказав держаться в пределах видимости – чтобы каждый видел идущего впереди и идущего позади. К этому моменту ситуация напоминала дурной сон. Ветер глушил все чувства. Не было видно ни горизонта, ни неба, лишь коричневая дымка, заслонявшая солнце. Пыль и песок взмывали над землей, и невозможно было разглядеть даже копыта собственного пони. Местами земля подавалась, и животные в панике начинали метаться в поисках твердой почвы. В такие моменты люди держались за седла, пригибаясь как можно ниже к земле. Вскоре двигаться дальше стало невозможно, и Говард-Бери приказал разбить лагерь в вое ветра среди дюн.

Буря лишь немного зацепила отставших Мэллори и Буллока. Когда они добрались до лагеря, худшее уже миновало, и в угасающем свете дня, вспоминал Мэллори, открылась удивительная картина: «Ветер вздымал песок впереди, издали это выглядело как извивающийся ужас из полинявшего шелка. Мы нашли караван на небольшом участке зелени – на этой сухой равнине каким-то чудом сохранился источник воды. Наши друзья дрожали в палатках от холода, но ближе к вечеру ветер стих, и стало теплее. Мы прошли вперед метров 200 или около того до небольшого возвышения, и там, на юге, стоял Эверест, он был виден целиком, абсолютно ясно».

На следующее утро один человек в лагере поднялся раньше всех, потому что был не в силах заснуть, одержимый тем, что увидел накануне. Уилер заметил, как Мэллори пошел по дюнам, едва рассвело, в пижаме и тапочках.

* * *

На следующий день экспедиция покинула негостеприимные пески и отправилась вверх по долине Пхунг-Чу. Уилеру стало лучше, но он все еще чувствовал слабость и остался с вьючными животными. Говард-Бери отделился от каравана, поднялся на километр выше долины на отрог, находящийся в северной ее части, и был вознагражден фантастической панорамой более чем на 400 километров от Джомолхари на востоке до Госайнтана на западе[81]. Эверест, расположенный в самом центре гряды, казалось, возвышался над всем миром. Начальник экспедиции оставался на месте в течение пяти часов, наслаждаясь солнечным теплом и рассматривая гору. Через некоторое время он заметил далеко внизу Морсхеда и нескольких человек, которые быстро поднимались по склону. Говард-Бери улыбнулся, вспомнив ночь в Чушаре, когда Буллок и Мэллори вернулись в лагерь без сил – всего день они пытались не отстать от ветерана-геодезиста. Тогда они втроем поднялись на 300 метров по склону, после чего Мэллори с Буллоком остановились на отдых и с изумлением смотрели, как Морсхед без остановки набрал еще более 450 метров по вертикали. Он был самым сильным и выносливым в экспедиции. С того момента Говард-Бери знал, что, если удастся в этом году штурмовать Эверест, Морсхед будет в составе альпинистской партии.

Поприветствовав Морсхеда и его спутников-геодезистов, Говард-Бери оставил их заниматься своими делами, а сам отправился вниз догонять караван. Выяснилось, что в долине свирепствовала чума рогатого скота, и из вьючных животных приходилось рассчитывать только на ослов. Стоило поинтересоваться, как эти миниатюрные животные переносят нагрузку.

Когда Говард-Бери отправился глядеть на Эверест, Мэллори и Буллок двинулись в другом направлении, надеясь рассмотреть подступы к горе с другой стороны. Рано стартовав, они вернулись к Аруну и перешли вброд Пхунг-Чу чуть выше места слияния. Буллок переправился без происшествий, но Мэллори завел своего пони на глубину, и животное и седока едва не унесло течением. Пугливые пони отказались подниматься от реки по крутому песчаному склону, но после некоторых поисков удалось найти расщелину, которая вывела на равнину. Затем двое англичан поскакали к самой высокой горе в окрестностях. Оставив пони пастись на широком холме на высоте 300 метров над долиной, мужчины поднялись по осыпям еще на 600 метров до северной вершины, высота которой, по показаниям анероида, составляла 5380 метров. Облака закрывали вершины на западе, но Эверест и Макалу были видны. Мэллори и Буллок вновь ощутили своеобразное чувство радости, смешанной с тревогой. В их альпинистском опыте попросту отсутствовали ориентиры для понимания гор такого масштаба. Собственно говоря, тогда они мало у кого были. Отправиться на вершину Эвереста в 1921 году было такой же фантастикой, как слетать на Луну.

Путешественники сделали несколько фотографий и решили не задерживаться. Уже вечерело. Отчасти чтобы не идти в темноте, а отчасти для того, чтобы проверить силы, Мэллори и Буллок побежали вниз с горы и добрались до пасущихся пони за полчаса. Когда они в очередной раз пересекли Пхунг-Чу и догнали экспедицию у старого китайского дома для отдыха путников в Трангсо-Чумбаб, расположенного через реку от деревни Чукор, опустились сумерки. Для Буллока эта поездка оказалась нелегкой – он промок до пояса, преодолевая реку.

Утром стало понятно, что следующий переход будет сравнительно простым: по правому берегу Пхунг-Чу около 27 километров на северо-запад, до деревни Кьишонг. Говард-Бери вновь отделился от каравана, пересек широкую равнину, чтобы осмотреть боковую долину. Как всегда, он не мог не восторгаться флорой: по пути попались черные клематисы, несколько разновидностей ракитника, целый луг диких желтых роз. Удалось подстрелить газель, куропатку и несколько зайцев. Некоторое время Говард-Бери отдыхал у родника, наблюдая для Уолластона птиц, которые прилетали пить: черные дрозды, голуби и огари – все удивительно ручные.

Теплая и солнечная погода в начале дня внезапно изменилась: над горами нависли темные грозовые тучи, и вскоре пошел град. Огромные градины били по земле, уничтожая ячмень и разнотравье и покрывая долину серым покрывалом. Начинался муссон, это значило, к утру на холмах наверняка выпадет снег. Говард-Бери поспешил вернуться в главную долину и по пути наткнулся на четыре больших белых чортена, расположенных в виде квадрата, в центре которого возвышалась ступа. Для тибетцев чортены и ступы – это символические горы, используемые для подавления тьмы[82]. Как позже узнал Говард-Бери, тибетцы считали, что под ступой находится демон, а четыре чортена поменьше помогали удерживать его, раздавленного весом миллионов молитв, вмурованных в эти сооружения.

На следующий день караван проследовал по долине реки Пхунг Чу через болотца с чахлыми ивами, валерианой и клематисами, а затем британцы прошли по нескольким ущельям и равнинам, заросшим облепихой. Через 10 километров караван повернул на север, в сторону от реки, и двинулся по боковой долине, в конце которой постепенно открылось самое удивительное зрелище, которое Говарду-Бери довелось пока увидеть в Тибете. Вдали возвышался похожий на замок массив высотой около километра в высоту с острой вершиной. Он казался не скалой, а порождением фантазии. На отвесных стенах примерно на середине горы находились белые строения, прижавшиеся к стене, как ласточкины гнезда. Эти здания, а их было несколько десятков, соединялись стенами и башенками с внушительной крепостью, расположенной гораздо выше, от которой до самой вершины поднимались массивные оборонительные стены, увенчанные круглой башней в готическом стиле, из которой вырывались белые клубы дыма. Кружево молитвенных флагов, флажки красного, синего, зеленого и желтого цветов, нанизанные на веревки длиною в сотни метров, украшали склоны горы, делая живым каждый камень и словно соединяя скальную породу с ветром и небом.

Подойдя поближе, британцы увидели у подножия горы сверкающие на солнце беленые стены городка Шегар, столицы округа. Бо́льшая часть населения высыпала навстречу, так как местные жители ранее не видели европейцев. Установили небольшую экспедиционную палатку, но толпа так наседала, что Говард-Бери решил отступить за каменную стену. В Шегаре находились два дзонгпёна – монах и светский чиновник, но ни один из них не появился. Говард-Бери отправил Чхетена Вангди разузнать, что происходит. Вскоре тот вернулся с одним из дзонгпёнов, несших подарок – корзину яиц. Выяснилось, что произошла какая-то путаница и никаких официальных известий из Лхасы в Шегар об экспедиции не поступало. Дзонгпён поначалу отнесся к чужеземцам с недоверием, но вскоре принес глубокие извинения и привел их в травянистый загон в тени ивовой рощи, где для кухни быстро установили праздничную китайскую палатку. Говард-Бери настойчиво попросил дзонгпёна не продавать алкоголь носильщикам. Дзонгпён попрощался и хотел было уйти, как вдруг замер, увидев, что несколько британцев разделись, чтобы помыться. Как и все тибетцы, чиновник мылся только раз в год поздней осенью, поэтому можно понять его удивление.

Экспедиция отдохнула в Шегаре всего сутки. Буллок два часа гонялся за бабочками и подумывал о восхождении на красивую известняковую гору на северо-западе в надежде увидеть оттуда Эверест, но вместо этого вскарабкался на высоту на южном берегу реки. Мэллори же занялся приготовлениями к ночевке на большей высоте. Его целью было рассмотреть Эверест, а гора между Шегаром и Тингри обещала отличные виды. В своем дневнике Буллок почти не упоминает об остановке в Шегаре, за исключением того, что в ночь на 16 июня «на лагерь напал сумасшедший… Я выгнал его, пригрозив ледорубом и отобрав ружье». Утром оказалось, что виновник нападения – молодой человек, страдающий лунатизмом, которого родители запирали в помещении в периоды обострения. Однако в ту ночь юноша сумел сбежать из-под замка.

Говарда-Бери поразил вид монастыря и крепости в лунном свете. Мэллори часто осуждал начальника экспедиции за консерватизм и за узость убеждений, но в духовной сфере Говард-Бери был более чем открыт миру, причем так, как Мэллори даже не снилось. Он учился у пандитов в Бадринатхе, познавал мудрость Тхеравады у монахов Индокитая и ходил в паломничество по Гангу. Духовные поиски вдохновляли его на путешествия в юности, и хотя война украла почти все, она не умерила фундаментального любопытства и даже больше – усилила тоску по духовному миру.

Утром Говард-Бери вместе с Морсхедом отправился с ответным визитом к дзонгпёну, который скромно жил в маленьком домике у начала тропы, поднимавшейся к постройкам на горе. Официальная резиденция находилась в крепости, но дзонгпён был уже слишком стар, чтобы преодолевать такое расстояние вверх. Британцы узнали у него о дальнейшей дороге в Тингри и попросили отправить гонца в поселения дальше по маршруту с вестью о том, что экспедиции потребуется жилье, вьючные животные и припасы. Правда, в тот момент интересы Говарда-Бери находились в буквальном смысле слова гораздо выше нужд экспедиции – он проследил взглядом, что тропинки, вьющиеся вверх по горе, вели к святилищу и двору храмового комплекса.

Втроем с Уилером и Морсхедом он добрался туда около трех часов дня. Войдя в темные помещения святилища, они с изумлением увидели с десяток статуй, украшенных бирюзой и драгоценными камнями, а за ними – огромную 15-метровую фигуру Будды, полностью покрытую золотом. Жуткие фигуры с демоническими лицами – гневные божества-охранители стояли вкруг святилища. Масляные светильники отбрасывали тени и заставляли драгоценности блестеть, а за счет многочисленных зеркал света получалось больше и создавалась иллюзия, будто комната простирается в бесконечность, символизируя безграничную мудрость Будды.

С крыши храма, где они сели выпить чаю, открывался удивительный вид на поля далеко внизу и на реку, уходящую на запад. Говард-Бери попросил разрешения сфотографировать группу послушников, и тут выяснилось, что никто из них не видел раньше фотоаппарат. Перед отъездом британцы получили аудиенцию у главного ламы Лингкора Ринпоче, который прожил в монастыре 66 лет. Он являлся перерождением предыдущего настоятеля и почитался как бодхисатва. По просьбе Говарда-Бери Ринпоче согласился сфотографироваться, и англичанина проводили во двор, где лама позировал, «облаченный в одеяния из прекрасной золотой парчи на фоне драпировки из великолепного китайского шелка с висячими украшениями. Ринпоче сидел на возвышении, а перед ним поставили столик тончайшей резной работы, на котором лежали атрибуты ламы – ваджра и колокольчик». Слух о сделанном изображении распространился по окрестностям, подобно пожару, и до конца экспедиции Говарда-Бери осаждали просьбами о копиях, ведь этот лама почитался как живое божество.

Разумеется, у Шегар-Дзонга была богатая и сложная история, лишь малую часть которой Говард-Бери узнал в тот день. Крепость располагалась на перекрестке двух основных торговых путей – с севера на юг и с востока на запад – из Центрального Тибета в Непал и издавна имела стратегическое значение. Стены Шегара были свидетелями многих конфликтов и сражений, как внутренних – между соперничающими тибетскими кланами в XIV веке, так и недавних разрушительных войн с Непалом. В частности, в 1788 году восьмитысячная армия гуркхов осаждала Шегар.

Монастырь же, как сообщили Говарду-Бери, возник благодаря пророчеству. К северу от Бодхгайи, где Будда Шакьямуни достиг просветления, находилась страна высоких гор, уходивших вверх, словно небесные опоры. У подножия гор были прекрасные озера, выглядевшие как мандалы бирюзового цвета. Снег и лед представляли собой ступы из белых кристаллов. Склоны были золотыми. Утверждалось, что в царстве, где осень окрашена золотыми цветами, а летом луга имеют аромат ладана и оттенок бирюзы, можно найти истинный духовный рай, дом защитника Страны снегов. Среди этих гор, владений Ченрезига, бодхисатвы Сострадания, возвышалась гора в форме Тары – женской сущности. Пророчество гласило, что однажды на этой вершине поселятся короли, монахи и ламы и она станет великим центром передачи буддийского учения.

В VIII веке, когда гуру Падмаcамбхава принес буддизм в Тибет, он увидел эту гору, населенную демоническими богинями. Гуру укротил их дикий нрав и превратил их в защитниц буддийского учения, а самую гневную и темную из демониц сделал трансцендентной фигурой, белое тело которой стало сияющим кристаллом. Гора стала местом пребывания богини, королевы дакинь, или небесных танцовщиц[83]. Тело королевы стало буквально фундаментом монастыря, первый храм его построен над ее левой грудью. Под ее вульвой в тайном месте была сокрыта белая раковина, из которой исходили мудрость и учение.

Со временем монастырь Белый Кристалл – так переводится «Шегар» с тибетского – стал крупным центром буддийской науки и учения, куда съезжались ламы и монахи со всего Тибета. В историях о Падмасамбхаве много мифологического, но это также реальная личность, принесение им буддийского учения в Тибет стало вехой в истории. Падмасамбхава руководил строительством первого тибетского монастыря в Самье и положил начало переводу буддийского канона с санскрита на тибетский язык. Он приглашал в Тибет ученых из Индии и отправлял туда молодых тибетцев учиться. В конце XII века началось исламское вторжение в Индию, в течение столетия оно привело к истреблению монахов и разрушению монастырей и библиотек, и тогда Тибет стал хранилищем буддийской дхармы. Шегар, расположенный недалеко от непальской границы, отчасти являлся святилищем. Строительство храма и главного зала завершили в 1385 году, в год Дерева-Быка. В 1643 году, в год Воды-Овцы, по указанию Далай-ламы V Шегар стал монастырем школы гелуг, со временем его репутация как священного центра росла. Говорили, что в Шегаре пространство между землей и небом заполнено лазурным светом и повсюду звучат наставления и мудрые поучения.

К моменту прибытия британцев в Шегаре действовало 21 учебное заведение, здесь послушники изучали тантру, искусство дебатов, метафизику, сотни монахов сдавали духовные экзамены на высшую ученую степень в буддизме – геше. Ритуалы и религиозные диспуты, свидетелями которых стали участники экспедиции, не изменились и проводились так же, как почти 400 лет назад.

Любопытно, но только Говард-Бери, похоже, осознал смысл и значение этого места. Буллок и Мэллори почти не обратили на Шегар внимания. Уилер написал жене, что Шегар оказался «самым живописным местом, где мы побывали». Людей он назвал «чертовски интересными», а также сообщил: «Боюсь, я не очень хорош в описаниях, но позже пришлю фотографию».

Надо сказать, что ни один участник экспедиции не обладал достаточным кругозором для понимания увиденного. Описания тибетского варварства, сделанные Генри Сэвиджем Ландором и Персевалем Ландоном во время вторжения Янгхазбенда, были в основном опровергнуты, а ореол мистики и привлекательность Тибета в том виде, в котором они существуют сейчас, еще предстояло создать. Американский антрополог и писатель Уолтер Эванс-Вентц попал в Дарджилинг в 1919 году, но его перевод «Тибетской книги мертвых» опубликовали только в 1927 году. Художник Николай Рерих начал четырехлетнее путешествие по Тибету и Индии только в декабре 1923 года, а его книга об этом «Сердце Азии» увидела свет лишь в 1930 году. Французская оперная певица и путешественница Александра Давид-Неэль впервые попала в Сикким в 1912 году, но путешествие в Лхасу, которое принесло ей мировую славу, состоялось в 1924-м. Ее рассказы о летающих йогах и ламах, обладающих тантрической силой, оказали большое влияние на других авторов, например на Джеймса Хилтона, написавшего в 1933 году «Потерянный горизонт» – вымышленный рассказ о стране Шангри-Ла, эта книга стала первым в мире бестселлером в мягкой обложке. Но книги Давид-Неэль «Мое путешествие в Лхасу» (1927) и «Магия и тайна Тибета» (1929) опубликовали уже после первых попыток британцев взойти на Эверест. Подобно большому корпусу военных мемуаров, которые в конечном итоге определили наше представление о «потерянном поколении», масса рассказов, воспевающих мистические чудеса Тибета, включая возможность перерождения, появилась в конце 1920-х – начале 1930-х. Эти две тенденции не связаны между собой, но обе они возникли слишком поздно, чтобы повлиять на Говарда-Бери, когда он поднимался по ступеням Шегар-Дзонга.

То есть можно сказать, что во время первых британских экспедиций, после того как вторжение Янгхазбенда развеяло миф о Тибете, существовал информационный вакуум об этой стране. И Говард-Бери просто сообщал о том, что видел, однако делал это с открытым сердцем и удивительной терпимостью. Когда газета Times попросила его рассказать читателям о жизни и обычаях тибетцев, Говард-Бери упомянул, что они носят одежду, сотканную из овечьей и ячьей шерсти, и собирают урожай ячменя и гороха на самых высоких горах. Тибетцы действительно моются только раз в год из-за холода и сухости воздуха. А женщины смазывают лица жиром и сажей, чтобы защитить кожу от страшных ветров. Тибетцы практикуют полиандрию – когда, как правило, жена старшего брата становится женой и другим братьям, что, как деликатно отмечает Говард-Бери, позволяло женщине получать поддержку более чем от одного мужчины.

Самый странный для европейца обычай, по его признанию, – избавление от тел умерших. Специальные люди разделывают трупы и скармливают куски стервятникам. «Эта практика совершенно чиста, – писал Говард-Бери, – поскольку все съедается до малейшего фрагмента». Жизнь на Тибетском нагорье, по его словам, нелегкая. Каждую ночь становится холодно, как зимой, а жара в летние дни бывает настолько сильной, что «вытягивает из человека всю энергию, едва встает солнце». Местные жители проявили «величайшую доброту и были удивительно гостеприимны, хотя раньше никогда не видели европейцев». Такие чувства заметно контрастировали с мнением Мэллори, который в порыве гнева назвал Тибет «ненавистной страной, населенной ненавистными людьми».

* * *

Мэллори и Буллок отбыли из Шегара с пятью носильщиками в 7:00 утра 18 июня, взяв с собой лишь пару палаток Маммери, одеяла и немного продуктов. Они планировали провести две ночи к югу от реки Пхунг-Чу, чтобы подняться как можно выше и рассмотреть массив Эвереста. «Эверест стал больше, чем просто сказочным видением, – писал Мэллори Рут. – Мы начали видеть его как настоящую гору, а проблема великих хребтов и окрестных ледников дала задачу для ума. Куда отправиться, чтобы взглянуть на него с другой стороны, чтобы приоткрыть еще хоть ненамного великую тайну? Этот вопрос все время стоял перед нами».

Сразу после выхода из Шегара Буллоку пришлось много внимания уделять своему не в меру резвому пони. Так они добрались до Пхунг-Чу, но почему-то приняли ее за боковой ручей. Продолжая искать главную реку, британцы пошли по незначительному притоку в боковую долину, затем вернулись, преодолели вброд несколько глубоких ручьев по пояс в воде и только через 7 часов оказались на южной стороне Пхунг-Чу в 8 километрах от Шегара, выбравшись на тропу, по которой должны были идти с самого начала. Мэллори к этому моменту промок весь вплоть до шляпы, потерял свой плащ-макинтош и намочил полевой бинокль. Они с Буллоком выглядели весьма жалко, когда их догнали остальные участники, которые из-за различных задержек выехали из Шегара только к полудню. Уилер сообщил об этом инциденте одной строчкой в дневнике: «Мэллори и Буллок отбыли около 7 утра, а в 14:30 мы их встретили. Они ухитрились заблудиться и были вынуждены переходить реку вброд по горло!»

Горе-исследователям пришлось смириться с неудачей, и весь отряд отправился дальше на юг и вверх по долине, которая привела их к перевалу Панг-Ла. Здесь разбили лагерь на высоте 4360 метров. На следующий день Мэллори с Буллоком встали до восхода солнца. Отправившись в путь в 4:30, они поднимались около двух часов и наконец достигли перевала, с которого открылся поразительный вид на весь массив Эвереста и соседние пики – от Макалу на западе до ряда неизвестных вершин на востоке, возвышающихся на 8 километров и более. Все, что британцы могли рассмотреть с перевала, было неизученным. На западе, в 20 километрах за Эверестом, перевал Нангпа-Ла вел в Непал, в район Солу-Кхумбу, где жили шерпы. Дальше виднелась Чо-Ойю, шестая по высоте вершина в мире – 8201 метр. Неподалеку от нее Гьячунг-Канг возвышалась на 7952 метра. Эверест доминировал над всеми горами, однако ему почти не уступали расположенная рядом Лхоцзе (8516 метров) и стоящие восточнее Чомолонзо (7790 метров) и Макалу (8485 метров).

Все эти горы казались элементами единого целого – мощной стены изо льда и скал, которая тянулась по кривой примерно на 65 километров, прежде чем хребет обрывался в большое ущелье реки Арун. Мэллори и Буллок не знали, что за те четверть часа, проведенные на Панг-Ла, прежде чем облачность закрыла горизонт, они увидели четыре из шести самых высоких гор на Земле. Даже седловины, разделявшие вершины, были на 3 километра выше Монблана, высочайшей горы Европы и самой большой высоты, на которой Мэллори довелось побывать.

Чувствуя одновременно умиротворение и вдохновение, предвкушая поиск решения сложной задачи, британцы отправились вниз и вернулись в лагерь в 8:00 утра. Уже через час они снова были в пути, проехав под жарким солнцем и – капризы погоды – небольшим градом мимо деревни Цакор. На следующий день они вышли из лагеря в шесть утра, оставив носильщиков далеко позади, проехали вперед по великим равнинам Пхунг-Чу и к полудню добрались до Тингри.

Основная экспедиционная группа тем временем двинулась по прямой дороге из Шегара, встав лагерем в Цакоре. Вьючные животные с грузами подошли только после наступления темноты, и вся команда устроилась на ночлег в большом шатре, любезно предоставленном местными пастухами. На следующий день встали рано и не спеша двинулись по расширяющейся долине реки Пхунг-Чу, которая уже в это время разливалась, выходя из пологих берегов. Еще через месяц дожди приведут к тому, что река разольется на всю ширину долины. Вода уже добралась до некоторых болот и полей, и здесь можно было встретить десятки цапель и черношейных журавлей. Мошкара доставляла много неприятностей. В какой-то момент Говард-Бери, пытаясь получше прикрыться от мошек платком, внезапно увидел нечто поразительное: вдалеке шел человек, очень странно передвигавшийся. Он словно то и дело спотыкался, затем снова вставал и опять падал. Все это происходило с регулярностью метронома. Когда британцы приблизились, Говард-Бери понял, что этот странник, по всей видимости, монгол. На нем было шерстяное одеяние, совершенно, впрочем, мокрое, а руки и колени обмотаны грязными тряпками. Волосы путника были всклокочены, лицо – черно от жира, зато лоб блестел там, где жир стерся.

Монгол оказался паломником, который 11 месяцев назад вышел из Лхасы и преодолел более 1 тысячи километров по направлению к Катманду. Он шел, измеряя расстояние длиной своего тела в ритуальном простирании. Простирания осуществлялись следующим образом. Монгол в положении стоя смотрел вперед, поднимал над головой сложенные в жесте молитвы руки как мог высоко, затем последовательно касался ими макушки, подбородка и груди. Потом он становился на колени и касался земли руками и лбом, создавая пять точек соприкосновения, после чего ложился на живот, вытягивая руки вперед. Таким образом он очищал свое существо от пяти ядов – ненависти, желания, неведения, гордыни и ревности. Снова встав, путник молитвенно прижимал руки к груди – символический жест, указывающий на готовность начинающего бодхисатвы принять на себя страдания всех живых существ, затем проходил несколько шагов до точки, которой коснулись его пальцы в положении лежа, и цикл повторялся. С каждым таким простиранием монгол приближался к цели, которая была не столько физическим местом, сколько состоянием ума, не пунктом назначения, но путем спасения и освобождения. Это и является конечной целью паломника.

Для Говарда-Бери, менее чем три года назад пережившего ужасы войны во Фландрии, это было потрясающим примером религиозного предназначения. Он некоторое время ехал рядом с монголом. Копыта пони скрежетали по камням, но начальник экспедиции слышал лишь шорох мокрой шерстяной ткани и звук ладоней паломника, скользящих по грязи.

Облака на юге разошлись, и на фоне лазурного неба появился белый массив Эвереста. Экспедиция пришла в Тингри сразу после полудня 19 июня, ровно через месяц после отъезда из Дарджилинга, преодолев 582 километра.