Пока Мэллори и Буллок пробивались через снега и льды Ронгбука, а Уилер у Нангпа-Ла тщетно ждал солнца, Говард-Бери строил планы относительно заключительного этапа разведки 1921 года – исследовать подходы к Эвересту через долину Кхарта и неизвестные реки, берущие начало в ледниках стены Кангшунг. 5 июля после визита к Мэллори и Буллоку Говард-Бери в компании Херона начал долгий спуск по реке Ронгбук-Чу, оставив позади, как он писал, «дикую и мрачную, но поразительно священную долину». Монахи Ронгбука сообщили, что Кхарта находится всего в двух днях пути. Начальник экспедиции решил не возвращаться на базу в Тингри, а разведать маршрут напрямую и определить место для базы, откуда можно начать разведку в августе и сентябре. Экспедиция потерпела неудачу, исследуя подходы к Эвересту с севера и запада, правительство Непала исключало возможность разведки с юга, поэтому все надежды теперь возлагались на восточное направление.
Они отправились в путь холодным утром, свежевыпавший снег на Эвересте сиял в лучах солнца. Двигались медленно – вьючные яки идут неспешно, но уже в полдень караван достиг первых полей в Чобуке, на которых поспевал ячмень. Когда экспедиция пришла в Тингри, ячмень только начинал прорастать, и теперь Говард-Бери забеспокоился – время шло слишком быстро. Он решил увеличить бакшиш, чтобы побудить тибетских погонщиков нарушить традицию и преодолевать бо`льшие расстояния, а не менять животных в каждой деревне, что приводило к постоянным задержкам. После трех дней начался крутой подъем на перевал над Чобуком, целью была деревня Халунг с большими и хорошо орошаемыми полями ячменя и горчицы, где планировалась ночевка. На травянистом лугу у горного ручья жители деревни поставили три палатки, собрали топливо, принесли подушки и еду для сагибов. На высоте 4500 метров воздух довольно хорошо прогрелся, и англичане впервые за несколько дней как следует выспались.
Утро выдалось ярким и ясным. Погонщики перетащили грузы вручную через шаткий мост над речкой, яков и пони перегнали вброд и снова навьючили на них поклажу, затем караван потянулся через несколько маленьких деревень, соединенных оросительными канавами, вдоль которых росло удивительное множество полевых цветов: черные и желтые ломоносы, лютики и примулы разных оттенков. Очередная смена животных задержала путников в живописной деревне Ребу, стоящей на берегу речки с кристально чистой водой, вид которой, по воспоминаниям Говарда-Бери, доставлял радость после грязных ледниковых потоков Ронгбука. Когда они остановились на обед, десятки маленьких птичек, бесстрашных и удивительно ручных, прыгали вокруг, склевывая крошки. Они напомнили Говарду-Бери о стрижах и певчих птицах Франции, которые всегда возвращались, даже во время войны, и садились на уцелевшие ветви мертвых деревьев.
Война изменила так много, но мало кто победил в ней. Мир превратился в хаос и продолжал стремительно меняться. В Германии и России бушевала революция. Ирландия превратилась в котел насилия и межконфессиональных распрей. Через год после восстания в Египте весной 1919 года последовал арабский мятеж в Месопотамии, на подавление которого бросили тысячи британских солдат. В Индии все новости были плохими. На северо-западной границе не менее 340 тысяч британских и индийских солдат – две трети всей армии – вели открытую войну с Афганистаном и вазирами, махсудами и афридиями. Против воинственных племен применяли авиацию и поговаривали о возможном применении отравляющего газа, отчего ветераны Западного фронта приходили в ужас.
Более 2,5 миллиона индийцев, воевавших на стороне Великобритании, вернулись домой, ожидая, что их вознаградят за верность короне. Вместо этого англичане продлили действие законов, приостановивших гражданские свободы на время войны. Мохандас Карамчанд Ганди призвал индийцев к забастовке, бойкоту британских товаров и национальной кампании ненасильственного сопротивления. Но почти всегда эти протесты, инициированные Махатмой, вызывали насилие и конфликты, которые он так искренне осуждал.
В апреле 1919 года в пенджабском городе Амритсар англичанка, занимавшаяся миссионерской деятельностью, подверглась нападению и получила тяжелые травмы. В отместку британский генерал Реджинальд Дайер приказал всем индийцам, проходившим мимо места нападения, делать это ползком. Такое унижение стало причиной нескольких демонстраций, которые Дайер запретил проводить. Однако вечером 13 апреля, в день праздника, толпа из нескольких тысяч безоружных мужчин, женщин и детей собралась, вопреки запрету, в Джаллианвала Баг, закрытом дворе возле Золотого храма – главной святыни сикхов. Дайер, взбешенный неповиновением, вывел на площадь отряд из 90 белуджей, пуштунов и гуркхов, выстроил их в боевой порядок и приказал открыть огонь. Стрельба длилась 10 минут. Говард-Бери хорошо знал, что это означает. Британский солдат, вооруженный винтовкой «Ли-Энфилд», был обучен поражать цель на расстоянии 270 метров 15 раз в минуту, многие могли значительно превзойти этот показатель. Солдаты стреляли почти в упор в плотную толпу из оружия, способного убивать на расстоянии 1800 метров. Спасения не было. Некоторые пули пробивали сразу по четыре человека. В результате 379 индийцев погибли на месте, вчетверо больше были тяжело ранены. Дайер приказал не оказывать помощь пострадавшим. Оставив детей оплакивать убитых родителей, а мужчин разбирать кучи тел в поисках родных, генерал приказал отряду вернуться в казарму. Если бы его машины смогли проехать через узкий вход в Джаллианвала Баг, отмечалось позже, он бы без колебаний применил против толпы установленные на них пулеметы[93].
Это событие, вошедшее в историю как Бойня в Амритсаре, имело далеко идущие последствия. Единственным наказанием Дайера стала досрочное увольнение с военной службы. В Великобритании общественность разделилась на тех, кто считал случившееся преступлением, и на тех, кто называл Дайера героем. Английские дамы собирали деньги, чтобы купить ему почетную шпагу. Сторонники генерала организовали фонд по сбору средств, в который в итоге внесли 26 тысяч фунтов стерлингов – целое состояние на старость Дайеру. Утверждается, что свой взнос в фонд сделал и Редьярд Киплинг. Население Индии, разумеется, было в ярости. В феврале 1921 года, когда Комитет Эвереста разрабатывал планы первой экспедиции, герцог Коннаутский, младший брат короля Эдуарда VII, заявил, что «события в Амритсаре легли длинной тенью на прекрасное лицо Индии». По мнению ряда историков, эта бойня стала одним из факторов, существенно ускоривших падение британского владычества в регионе.
Для Говарда-Бери, общавшегося с королевскими особами на равных и лично знавшего герцога Коннаутского, Индия в 1921 году оставалась страной его юности, пышных праздников и собраний принцев, парадов и слонов, лихих молодых английских офицеров, позирующих рядом с убитыми бенгальскими тиграми… Он слишком много видел крови во Франции, чтобы оправдать действия Дайера в Амритсаре, но тем не менее оставался империалистом, убежденным, что британское владычество, твердое и справедливое, – лучшая форма правления для субконтинента. В 1923 году в Палате общин Говард-Бери выступал против Ганди и настаивал, что нельзя делать никаких уступок национализму. Индия, по его мнению, была не готова к независимости, потому что индийский народ не понимал демократии.
Говарду-Бери, как и многим представителям его сословия, нравилась идея Индии: боевые традиции индийской армии, экзотическая культура и обычаи и так далее, он испытывал чувство праведной гордости вследствие распространения британской цивилизации. Но он не воспринимал индийцев, которые действительно достигли уровня образованности, предлагаемого англичанами, которые учились в Харроу и Итоне, Оксфорде и Кембридже и вернулись на родину вполне готовые к тому, чтобы управлять свободным народом. Янгхазбенд говорил от имени многих британцев, когда писал, что «лучшие индийцы, обладающие самыми лучшими качествами, – это солдаты и слуги, которые, возможно, неграмотны, но которые прожили жизнь в честной атмосфере английского общества. Хуже всего так называемые высокообразованные индийцы, которые узнали, что такое алгебра и Джон Милль»[94]. Такое отношение вкупе с событиями, подобными Бойне в Амритсаре, доводило индийских политиков и интеллектуалов, а также британских общественников-реформаторов до бешенства.
Мэллори с самого начала невзлюбил Говарда-Бери, описав его в письме к Рут как «слишком крупного землевладельца, не только с предрассудками тори, но и с сильно развитым чувством иерархии и презрением к людям иного статуса». Последнее утверждение несправедливо, но на фотографиях контраст между двумя мужчинами очевиден: Говард-Бери стоит в твидовом пиджаке и бриджах, он при галстуке и часах на золотой цепочке, фетровая шляпа надвинута на глаза; и неряшливый Мэллори с расстегнутым воротничком, небрежно наброшенным на шею шарфом сидит, подтянув ноги к груди, почти как ребенок.
Не могло помочь сокращению дистанции между этими двумя и то, что Мэллори побывал в Ирландии и симпатизировал республиканцам. С точки зрения Говарда-Бери, левая националистическая партия «Шинн Фейн» развязала террористическую войну. Кроме того, для него это еще был и сугубо личный вопрос. Всего 10 месяцами ранее, в сентябре 1920 года, протестующие сожгли егерский домик его матери, а также мост и ворота в ее поместье в Шарлевилле. Ровно через год они сожгут ее дом в Брукфилде. Из-за кризиса в Ирландии Говард-Бери отправился в экспедицию к Эвересту не без сомнений. Судьба страны и благополучие его родных не давали покоя начальнику экспедиции все время, пока он находился в Тибете, это как раз одна из причин, почему Говард-Бери так беспокоился о своевременной доставке почты. Он открывал каждое письмо, не зная, какие вести получит, и не будучи уверенным в том, что вообще сможет вернуться домой.
Дорога из Ребу несколько километров шла по долине, по обе стороны которой возвышались огромные скалы из песчаника и известняка, затем начался постепенный подъем на перевал Дойя-Ла высотой 5181 метр, который фактически являлся границей двух климатических миров. Не доходя несколько сотен метров до перевала, Говард-Бери обнаружил первый признак – участок почвы, на котором в изобилии росли альпийские цветы: голубые маки, розовые, желтые и белые камнеломки, синие горечавки и еще с десяток других неизвестных ему видов. К северу от Дойя-Ла земля была иссушенной ветрами, суровой и бесплодной, если не считать искусственно орошаемых полей горчицы и ячменя. За перевалом воздух был влажным, здесь господствовал наступающий муссон – ветер гнал вверх по реке Арун и ее притокам огромные гряды облаков с юга. На спуске с перевала отряд прошел через заросли можжевельника и ивы, через леса розовых и белых рододендронов и по лугам с десятками видов полевых цветов и растений – клематисов, смородины, анемонов, диких роз и спирей.
Если пейзаж доставлял радость, то люди – нет. Никто из местных жителей раньше не видел европейцев. Преодолев более 40 километров и не обнаружив никаких признаков долины Кхарта, Говард-Бери и Херон хотели узнать верное направление, но в каждой деревне тибетцы при их приближении в страхе разбегались. В конце концов пришлось пуститься в погоню и поймать человека, который был вынужден привести их в деревню Чулунгпху, где они остановились на ночлег. Жители с большой неохотой выходили из своих домов, чтобы обеспечить путешественников топливом и другими предметами первой необходимости, несмотря на предписание дзонгпёна. В ту ночь англичане стали лагерем на лугу душистых желтых примул, а проснулись от того, что дождь барабанил по стенкам палатки. Как оказалось, здесь это были первые осадки в году, и теперь жители деревни, обрадованные таким благоприятным поворотом событий, умоляли европейцев не уезжать, чтобы вырос хороший урожай.
Однако путешественники отправились вниз по долине. С каждым пройденным километром встречалось все больше полей, склоны холмов теперь были покрыты лесным ковром из можжевельника и ив, помимо деревень стали попадаться усадьбы в рощах гигантских тополей. Затем тропа вывела к большой реке, которая, как знал Говард-Бери, называлась Пхунг-Чу, вдоль нее они месяц назад шли к Шегар-Дзонгу и Тингри.
Даже здесь она представляла собой грозную преграду. Англичанам сообщили, что примерно в 30 километрах выше по течению есть веревочный мост, но в половодье он бесполезен. Поэтому они продолжили идти вниз по реке на юг на протяжении 5 километров, пока не наткнулись на бурный поток, который тоже не получилось преодолеть вброд. Эта река текла из долины, уходящей на запад, в сторону Эвереста, хотя самой горы отсюда видно не было. Местные жители утверждали, что ничего не знают ни об истоке этой реки, ни о землях, которые круто поднимались вдали к заснеженным вершинам. Немного пройдя против течения боковой речки, англичане попали в деревушку Кхарта Шикха, где жил местный дзонгпён.
Чиновник рассказал, что Кхарта не место, а целый район, включающий несколько деревень и монастырей, расположенных в окрестностях слияния рек Кхарта-Чу и Пхунг-Чу. Это была долина с умеренным климатом, на который, однако, сильно влияла роза ветров, дувших в основном из Непала. Дзонгпён встретил путников радушно, одарил сладостями, поднес хадаки и пригласил их остановиться в своем саду, в котором росли прекрасные ивы, кусты дикой розы и гигантский тополь, превосходивший по размерам деревья, что им доводилось видеть. Через сад тек ручей, а возле тополя стояло расписное молитвенное колесо высотой в 2,5 метра. Оно безостановочно вращалось, приводимое в движение водой. С другой стороны тополя стояла красивая китайская палатка – пристанище на ночь. Однако палатка оказалась скорее декоративной, нежели функциональной. Дождь, возвещавший о наступлении муссона, начался вечером, и англичане провели ночь, кутаясь в свои макинтоши, а плотный туман, стелившийся по округе, намочил все вокруг. Но прибытие чужеземцев накануне первых по-настоящему сильных дождей в сезоне не осталось незамеченным дзонгпёном и жителями деревни, это стало очень хорошим совпадением.
Утром Говард-Бери, оставив Херона отдыхать и взяв в попутчики переводчика Четена Вангди, дзонгпёна и местного богача по имени Хопапхема, отправился на поиски подходящего места для базового лагеря экспедиции. Они прошли чуть ниже по долине, осмотрели несколько домов и выбрали наиболее подходящий. Дом стоял недалеко от реки, из него открывались прекрасные виды, рядом имелся источник чистой воды, а еще был чудесный сад из тополей и ив, где участники экспедиции могли поставить палатки. Хозяин согласился сдавать дом и участок за 30 тамка в месяц, что равнялось 3,5 пенса в день. Впервые в истории в этой долине кто-то решил взять жилье в аренду, и, как подумал Говард-Бери, не приходилось опасаться агентов по продаже недвижимости, которые бы сразу взвинтили цену.
Пообедав макаронами с мясом, чаем, молоком и чангом, мужчины отправились обратно в Кхарту. Дождь шел не переставая, но к вечеру распогодилось, и в ясном закатном свете Говард-Бери прогулялся к развалинам старой крепости неподалеку от лагеря. По пути он наткнулся на заросшую ивами и алыми розами лощину, где также росли примулы и гигантские тополя до 9 метров в окружности, и почувствовал себя словно заново родившимся. Это была очень красивая местность, которая послужит отличной базой, даже если исследования приведут снова на лед и скалы. Говард-Бери пока не знал, что находится в верховьях Кхарта-Чу, но ему рассказали, что на юге есть параллельная долина Кама, куда ведут три разные тропы – все через высокие перевалы – и куда лишь изредка попадают пастухи, паломники и торговцы, направляющиеся в Непал. Говард-Бери полагал, что в верховьях одной из этих долин есть проход к Северному седлу Эвереста.
Начальник экспедиции совершенно точно не имел представления о том, что в долине Камы британцы попадут в одно из самых священных мест Тибета – беюл Кампалунг[95], по поверьям, созданный Падмасамбхавой. Тибетцы считали долину огромной мандалой, точки и границы которой определялись священными вершинами, домами горных божеств, а центр ее был настолько благотворен, что просто пребывание на этой земле означало познание и восприятие на все более глубоких уровнях сострадания, мудрости и любви. Считалось, что воды Кампалунга излечивают любые недуги, будь то болезни ума, тела или духа. Женщины, испившие из Кама-Чу или любого другого ручья долины, делались красивее и рожали красивых и здоровых детей, а мужчины становились сильными, как мифические воины Тибетской империи, быстрыми и ловкими, как хищные птицы. Годичная медитация в Кампалунге давала больше, чем молитвы в течение тысячи лет в других местах.
Подходящее время для поиска убежища в Кампалунге, расположение четырех священных входов и ритуалы, которые необходимо совершить перед тем, как перешагнуть эти пороги божественного, были изложены в терма – документе о сокрытых сокровищах, оригинальном путеводителе, оставленном Гуру Ринпоче. Беюлы предназначались только для верующих, чтобы укрыться в них во время опасности и потрясений. Для ищущих беюл – место мира и плодородия, положительной энергии, вечной молодости, религиозной добродетели и мудрости. Для продвинутых практиков Кампалунг представлял высшую реальность, где духовно пробужденные существа могли без усилий погрузиться в ауру интенсивных мистических переживаний.
Красота и благодать беюлов представляет противоположность злонравию, отчаянию и ужасу, которые наверняка испытывали все, кто оказывался на рубежах этих мистических убежищ. В терма утверждается, что, только когда цивилизация превратится в руины, когда монахи откажутся от обетов и будут бродить по земле, как одичавшие собаки, когда люди станут без стыда пожирать плоть себе подобных, войны сведут их с ума и кровь потечет реками, настанет время для добродетельных представителей рода человеческого искать убежища в сокровенных землях.
Оказавшись в пространстве скрытой долины, в сиянии присутствия Будды, паломник, согласно терма, увидит бесконечные чудеса, растения, не знающие времен года и исцеляющие от всех болезней, фрукты и цветы, благоухающие сущностью Будды, и множество животных: снежных львов и лисиц, медведей, леопардов, обезьян, шакалов, черных птиц с красно-желтыми клювами. Здесь облака и туман скрывают рассвет, а с неба доносится рев драконов. Здесь есть ядовитое горящее озеро, а в центре белых гор – хрустальный дворец, где обитает тайный защитник всех скрытых сокровищ Чекьонг Сурра, лучезарная богиня с тремя налитыми кровью глазами[96].
Для тибетцев было немыслимо попасть в Кампалунг, не произведя соответствующих ритуалов. Паломники носили на шее небольшие серебряные амулеты с религиозными текстами, которые нужно было держать близко к сердцу, чтобы отпугнуть демонов и укрепить дух. Паломники шли, постоянно вращая молитвенные колеса с начертанной на них мантрой «Ом мани падме хум». Внутри колес находились свитки с сутрами и духовными заклинаниями. С каждым оборотом такой молитвенной мельницы и молящийся, и сама земля заряжались религиозным потенциалом. Поднимаясь на любой перевал, паломники складывали из камней чортены в качестве подношения хранителям гор, а на крупных перевалах вывешивали молитвенные флаги с мантрами, изображениями коней ветра, выполненные в цветах пяти элементов. Желтый означает землю, зеленый – воду, красный – огонь, белый – воздух, синий – пространство (эфир). С каждым дуновением ветра, шевелящего флаги, произносились молитвы. Когда паломники поднимались на высшую точку, они кричали: «Ла гьело» – «Да победят боги», ибо каждый горный перевал напоминает о победе Гуру Ринпоче, укротившего духов местности.
Тем не менее демоны никуда не деваются, и одни из самых страшных обитают на горных вершинах. Это боги огня и ярости, безжалостные и жестокие в гневе. От них исходят ядовитые эманации, ослепляющие путников. Они испускают молнии, срывают лавины и камнепады, мучают путников градом и ледяным дождем. Эти страшные демоны – лишь одна из духовных опасностей, подстерегающих того, кто неискренен. Любая часть ландшафта – обитель жизненных сил, могущественных духовных сущностей, которые повсюду: в пещерах, озерах, речном потоке, листе растения, певчей птице или травинке. Когда паломники движутся по священному ландшафту, они участвуют в постоянном взаимообмене духовной энергией, полностью отдавая себя, чувствуя, слыша, видя глазами, разумом и сердцем, произнося молитвы. Обходя вокруг священного места – ступы или святилища, они фокусируют энергию, создают духовный заряд силы в себе и в этом месте.
Попасть в сокровенные земли Кампалунга без надлежащей духовной защиты, что собирались сделать британцы, было признаком безумия.
Говард-Бери, естественно, ничего этого не знал. Он с интересом и доброжелательностью наблюдал, как носильщики делают различные любопытные жесты и проводят ритуалы, особенно при переходе через перевалы. Его трогала искренность их духовных побуждений. Он никогда не возмущался, если тибетцы останавливались на тропе, чтобы сделать подношения, очистить пространство, сжигая ветки можжевельника. Но в целом эти ритуалы оставались для него загадочными обычаями, в основном лишенными смысла и значения. Он знал лишь, что река Кама-Чу недалеко и что где-то рядом с ее истоком может находиться путь к Эвересту, который участники экспедиции так долго искали. О духовной силе долины он думал в последнюю очередь.
Утром 9 июля Говард-Бери и Херон, съев приготовленные Хопапхемой на завтрак молоко, репу и мясо, отправились в долгий поход назад, в Тингри. Они спустились по Кхарта-Чу, а затем, вместо того чтобы возвращаться на запад и переходить через Дойя-Ла, около 16 километров шли по орографически правому берегу Пхунг-Чу вверх по течению. Большие поля ячменя, гороха и горчицы постепенно сходили на нет, уступая место бесплодной местности. Вскоре река вплотную подошла к горам, тропа теперь вилась по отвесным скалам, возникла опасность камнепадов. Затем путники пересекли несколько широких каменистых террас и попали в деревушку Дак, где сменили вьючных животных. За Даком река круто поворачивает на восток и исчезает в грозном ущелье. Англичане же пошли прямо и поднялись высоко по боковой долине, ведущей на запад. Оказалось, что это нижнее течение реки Дзакар-Чу, исток которой находится в скалах и льдах Ронгбука, и где она известна как Ронгбук-Чу. Говард-Бери планировал пройти вверх по Дзакар-Чу около 65 километров, завершить большой круг исследований, а затем направиться на северо-запад, к Тингри, добавив таким образом к уже разведанным территориям несколько сотен квадратных километров новой местности.
С ТОЧКИ ЗРЕНИЯ ТИБЕТЦЕВ, ОТПРАВИТЬСЯ В БЕЮЛ ВСЛЕПУЮ, НИЧЕГО НЕ ЗНАЯ О НАДЛЕЖАЩИХ РИТУАЛАХ, НАХОДЯСЬ В ПОЛНОМ НЕВЕДЕНИИ ОТНОСИТЕЛЬНО ВСЕГО, ЧТО ДОСТУПНО ЛИШЬ ИЩУЩЕМУ, А НЕ ОБЫЧНОМУ ЧЕЛОВЕКУ С ОБЫЧНЫМ ВОСПРИЯТИЕМ, – ПОЛНЕЙШЕЕ БЕЗРАССУДСТВО.
В первую ночь они остановились в деревне Луме, в красивом деревенском доме, в саду которого росли огромные тополя, посаженные, по словам жителей, около 500 лет назад, одно дерево достигало поразительных 12 метров в окружности у основания. За садом виднелись наделы пшеницы и ячменя, несмотря на высоту 3900 метров, а поля кишели зайцами и сороками. Вечером и ночью снова шел дождь, а к утру на окрестных горах выпал снег. Снежный покров опускался ниже отметки 4800 метров – верный знак того, что сезон подходит к концу, и к Говарду-Бери вернулось беспокойство. На следующий день британцы шли вверх по Дзакар-Чу, причем большую часть пути пришлось двигаться прямо по руслу реки, потому что она оказалась зажата скалами, а кое-где разливы представляли опасность. Время от времени скалы расступались, и получалось недолго отдохнуть на небольших диких галечных пляжах, поросших тамариском и облепихой. Но в основном приходилось бороться с течением. Через 24 километра Херон захотел остановиться, так как носильщики из Кхарты выдохлись, но Говард-Бери настоял на том, чтобы пройти еще 11 километров до деревни Пулме, куда они добрели под дождем и в темноте. Здесь они с радостью увидели установленные палатки и жителей, ожидавших их прибытия с горячей едой и несколькими чанами ячменного пива.
11 июля Говард-Бери проснулся затемно и, дав указание Чхетену Вангди вести Херона и остальной караван в неспешном темпе, отправился вперед. Перебираясь вброд через Дзакар-Чу, он не учел, что течение было очень сильным. Пони сбило с ног, и начальник экспедиции оказался в воде, цепляясь за седло. Не самое приятное начало дня, который обещал быть долгим. Через несколько километров, в Таши-Дзонге, Говард-Бери сменил лошадь и нашел проводника, который повел его прочь от реки, к перевалам, ведущим в Тингри. Все утро лил холодный дождь, и мрачная долина, по которой они ехали, казалось, пережила какое-то бедствие в незапамятные времена. Англичанин увидел множество руин – деревни, разрушенные, как он предположил, во время гуркхских войн XVIII века, когда Непал вторгался в пограничные районы Тибета. С некоторым облегчением они наконец выбрались из долины, и вскоре узкая тропа снова вилась меж больших валунов, медленно подводя путников к перевалу, за которым на запад уходила обширная равнина Тингри. Когда до конца пути оставалось совсем немного, налетел ветер и пошел дождь. Только к вечеру, преодолев около 65 километров, промокший до костей Говард-Бери наконец прибыл на базу в Тингри. Все его вещи остались с караваном, поэтому начальник экспедиции спал в ту ночь без одеяла и спальника, завернувшись в запасную палатку. Но он не жаловался.
На следующее утро Уолластон и Морсхед рассказали Говарду-Бери о проделанной работе. За время его отсутствия исследовательская группа под командованием Морсхеда прошла севернее и западнее Тингри, несмотря на постоянные задержки из-за надвигающегося муссона, который разразился в полную силу 7 июля, заставив их вернуться на базу. Работая в окрестностях в Тингри, Уолластон собрал большую коллекцию насекомых, крыс, птиц и растений, несмотря на отсутствие сотрудничества в этом вопросе со стороны тибетцев, не желавших убивать даже самой малой твари. Мнение Уолластона о стране и людях не улучшилось, настроен он был мрачно. Тингри, писал он, «место невообразимо грязное, люди мерзки в своих привычках: они так же неописуемо грязны и до невозможности невежественны и суеверны, ежедневно вижу большое количество толстых розовых языков». Очевидно, традиционное тибетское приветствие раздражало Уолластона. Суровый пейзаж его тоже не вдохновлял. «Воздух в Тибете прекрасный и бодрящий, – признавал он, – но это не моя страна. Не вижу ничего интересного в огромных пиках, возвышающихся над голой равниной, и даже не уверен, что можно найти красоту в чистом виде в снежных горах».
Неприязнь Уолластона к тибетцам и Тибету была обусловлена не физическим дискомфортом или недовольством коллегами. Экспедиция к Эвересту, писал он Хинксу, была просто пикником по сравнению с тем, что ему пришлось пережить в Новой Гвинее. Уолластон также восхищался Говардом-Бери и как человеком, и как руководителем, в том числе потому, что между участниками экспедиции почти не возникало трений. Основной проблемой Уолластона, как позже отметит его сын, была ненависть ко всем религиям. Возникло это чувство вследствие научного образования, но укоренилось после того, что Уолластону довелось пережить на войне. В отличие от Говарда-Бери, любопытство и интерес которого к буддизму рос, Уолластон все больше злился на теократию, которая, по его мнению, позволяла монахам и монахиням вести праздную жизнь и паразитировать, эксплуатируя трудолюбивых крестьян и тратя богатства нации.
В конечном счете его интересовали не культура и даже не восхождение на Эверест, а «неописуемая красота цветов и вид этих гор, ледники, спускающиеся к высоким елям». Поэтому, когда Уолластон и Морсхед сообщили Говарду-Бери о приглашении от дзонгпёна посетить деревню Ньялам – один из центров торговли на границе с Непалом, к юго-западу от Эвереста, очевидно, что их в первую очередь привлекла возможность исследовать новый край, увидеть Госайнтан и Гауризанкар – горы, которые европейцы неоднократно путали с Эверестом, и «закрасить» очередное белое пятно на карте площадью несколько сотен квадратных километров. Уолластона, в частности, мало интересовало, что маршрут пройдет через Лапче – родину Миларепы и одно из самых священных мест паломничества в Тибете, что путешествие начнется с посещения храма Лангкор, которому, как утверждалось, тысяча лет и где хранился камень, брошенный Буддой Шакьямуни через Гималаи для Гуру Ринпоче. Для доктора гораздо важнее была возможность встретить по пути неизвестные науке растения, насекомых и даже, возможно, животных.
Утром 13 июля Морсхед и Уолластон в сопровождении переводчика Гьялцена Кази и геодезиста Гуджара Сингха отбыли в сторону Ньялама. Планировалось, что путешествие займет три недели. Говард-Бери, несмотря на желание поскорее отправиться в долину Кхарта, остался в Тингри в ожидании, пока Мэллори и Буллок завершат свое исследование в Ронгбуке, а Уилер доделает фотосъемку верховьев Кьетрака и Нангпа-Ла. Работы было много: требовалось печатать фотографии, сделанные участниками, писать отчеты и отвечать на письма, поддерживать линии снабжения. Херон то пропадал на несколько дней, то снова появлялся в Тингри, продолжая геологические изыскания. Тем не менее Говарду-Бери удалось сделать несколько коротких экскурсий. Он съездил верхом на север, к священной горе Цибри, где паломники со всех уголков Тибета приобрели, как он писал, «много заслуг», совершив «обход горы» за пять дней путем ритуальных простираний и произнося молитвы. В другой раз он пересек болота на пути к горячим источникам в Цамде. Но когда Говард-Бери собирался окунуться в горячую воду в одной из природных купелей и впервые за несколько недель как следует помыться, появились жители деревни, которые стали горячо его отговаривать, поскольку подходящее время для ежегодного купания – лишь осень, когда собран весь урожай.
Но куда бы ни поехал Говард-Бери по равнине Тингри, он встречал помимо вездесущих стад диких киангов и антилоп воду, которая с каждым днем прибывала, превращая долину в одно огромное болото, на котором в изобилии селились водоплавающие птицы. Каждый вечер начиналась гроза, а ночи были полны сверкания молний. К удивлению Говарда-Бери, непогода чаще всего приходила с севера, из-за Цибри и хребта, отделявшего Пхунг-Чу от Цангпо. Очень редко дождевые тучи приносило с юга. Даже часто бывало так, что, когда дул южный ветер, дождь вовсе прекращался. Это несколько успокаивало начальника экспедиции. Возможно, думал он, у них еще будет время для попытки восхождения. Днем 22 июля вокруг солнца возникло желто-зеленое гало, а вечером впервые за несколько дней открылся прекрасный вид на Эверест и другие гималайские вершины вплоть до Чо-Ойю.
Однако время хорошей погоды подходило к концу. Уилер, вернувшийся в Тингри в ночь на 18 июля, рассказал о проблемах с климатом у массива Эвереста. 21 июля от Мэллори пришло сообщение о том, что разведка северного и западного направлений завершена и они готовы двигаться на восток. «Сегодня вечером пришла весточка от М., – записал Уилер в дневнике. – Он немногословен, но, как я понял, север и запад почти не обсуждаются». На следующий день Уилер добавил: «Мэллори сообщил, что собирается двигаться на восток, по возможности через перевал между гор группы Эвереста, который, как он надеется, приведет в долину Кхарта».
Но, как уже отмечалось выше, когда Уилер писал эти строки, посыльный доставил Мэллори письмо от Говарда-Бери, в котором говорилось, что все снимки, сделанные его камерой, испорчены. Поэтому идею отправиться напрямую в Кхарту пришлось отложить. А этот маршрут, несомненно, привел бы исследователей к открытию пути к восточной стороне Северного седла. Вместо этого, пока Буллок совершал последний рывок к Северной стене, Мэллори потратил два драгоценных дня, стараясь заново отснять, насколько возможно, бракованные кадры. Он сильно переживал по этому поводу и отправил с нарочным сообщение, что его группа будет возвращаться через Ронгбук-Чу и встретится, согласно плану, с Говардом-Бери и Уилером 25 июля в Чобуке.
24 июля Херон остался проводить геологические работы к северу от Тингри, а Говард-Бери с Уилером отправились в Кхарту через Чобук. Первая часть пути на юг шла по знакомой местности – около 32 километров по равнине до местечка Незог, где через реку Кьетрак-Чу имелся мост и где был лагерь Уилера. Путники с радостью увидели, что к их приходу палатки уже поставили, а еду приготовили. Говард-Бери подстрелил антилопу, и в тот вечер они хорошо поели. Ночью и утром шел снег, и оставшиеся 24 километра до Чобука они шли совсем медленно. Говард-Бери решил сделать крюк выше по хребту к югу от перевала и тем не менее намного опередил караван, прибыв на место к четырем часам дня – как раз когда появились измотанные работой на леднике Ронгбук Мэллори и Буллок.
Уилер, напротив, был в отличной форме. Он прошел весь путь от Кьетрака пешком, «чувствуя себя бодрым, как никогда, впервые с тех пор, как попал в Тибет». На перевале Ламна-Ла он свернул с тропы, которая вела к Чобуку, решив получше изучить местность. Он преодолел несколько отрогов и вышел на главный гребень, с которого можно было хорошо рассмотреть и деревню, расположенную теперь далеко внизу, и долину Ронгбук, откуда, по его воспоминаниям, открывался «великолепный вид на Эверест».
Прошел ровно месяц с того дня, когда эта же перспектива заставила Мэллори и Буллока застыть в благоговейном ужасе. Уилер впервые увидел Северную стену Эвереста с расстояния 24 километров в совершенно ясный полдень. Он и представить не мог, что в ближайшие недели мало когда доведется так хорошо рассмотреть гору и вообще увидеть солнце. Его задачей было нанести на карту рельеф Эвереста, но погода окажется настолько плохой, что для установки одной станции Уилеру придется три, а иногда и четыре раза преодолевать тысячи метров по одному и тому же склону наперегонки с облаками, чтобы получить только одно фотоизображение. Но в тот день вид был потрясающим, и Уилер, наметив в уме все точки для хорошей перспективы, «спустился по отрогу к Чобуку, куда пришел около 17:30. Тот вечер мы провели, вдоволь наболтавшись и обменявшись сплетнями».
По непонятным причинам Мэллори питал стойкую неприязнь к канадцам и с самого начала относился к Уилеру с некоторым презрением. Однако теперь его мнение стало постепенно меняться. Они с Буллоком собирались в Кхарту, где климат, предположительно, был несколько лучше. А Уилер, как прекрасно понимал Мэллори, возвращался в Ронгбук, чтобы попытаться совершить невозможное, потому что погода портилась все больше с каждым днем. В письме Рут, начатом 22 июля, когда впервые стало известно о бракованных фотографиях, и законченном шесть дней спустя в Кхарте, Мэллори писал: «Уилер появился поздно вечером. Он проводил фотосъемку на западе, занимаясь примерно тем же, что и я в тот последний день, но он делал это в одиночку! Ужасная работа в такую непогоду. Однако в Тингри он немного отдохнул и выглядел бодрым и здоровым, а теперь отправляется вверх по долине, откуда мы только что вернулись. Глупо, что он не мог работать там с нами, мы бы рассказали ему много полезного».
Уилеру досталась самая тяжелая работа, и все это знали. Он был хорошим альпинистом, никогда не поступался долгом и не жаловался. Это стало теперь очевидно для всех, включая Мэллори. Морсхед, в частности, с огромным уважением относился к своему коллеге из Индийской геодезической службы. «Тому, кто не сталкивался с этими условиями, – писал он Хинксу, – трудно представить степень душевного и физического дискомфорта от длительного пребывания в палатке во время муссона на 5800 метрах и выше в ожидании хорошей погоды, которая может никогда не наступить. Такова судьба Уилера с тех пор, как он отбыл из Тингри три месяца назад».
Утром 26 июля, оставив Уилера и его носильщиков в Чобуке, Говард-Бери, Мэллори и Буллок отправились в Кхарту. Стартовали поздно – только в девять утра. Ночью у Говарда-Бери, Чхетена Вангди и нескольких носильщиков сильно заболели глаза – первый признак снежной слепоты. Предыдущий день был пасмурным, но сила солнечного света в Гималаях такова, что даже при малейшем снегопаде, как понял Говард-Бери, необходимо надевать очки. Он больше не повторял этой ошибки, но другие участники были более беспечны, что приводило к серьезным последствиям.
Утром заболевшим стало легче, пони отдохнули как следует, и удалось быстро наверстать время, пустив пони вскачь по долине. Преодолев невысокий перевал и достигнув деревни Халунг, группа остановилась перекусить. С отрога по пути открылся захватывающий вид на Эверест. Гора выглядела, как писал Говард-Бери, «все такой же недоступной». И Мэллори в тот момент не хотел иметь с ней ничего общего. Он по-прежнему радовался окружающему: «Видеть снова, как все растет, наслаждаться дождем и солнцем – это настоящее счастье».
Можно подумать, что он спустился с луны, и в каком-то смысле это действительно так. «Часть времени я просто испытывал восторг, – писал Мэллори, вспоминая короткий переход от Чобука через Дойя-Ля в Кхарту. – Мы подошли к красивому и нетрудному перевалу высотой около 5180 метров между двумя грядами заснеженных гор. Здесь большое разнообразие диких цветов, они укрываются под большими плоскими камнями. Красивее всего голубой мак, маленькая розовая камнеломка и прекрасная горечавка… И вот мы в долине Арун, здесь река широка, а ниже она уходит в узкое и страшное ущелье к Непалу и Индии, в низины, где господствует муссон».
Вечером после ужина Мэллори отправился на прогулку и вернулся с букетом полевых цветов – болотных белозоров, белых и желтых анемонов, живокости и лапчаток. «Моя милая Рут, – писал он, – ты даже не представляешь, как все это прекрасно после сурового мира ледников! Очень хорошее место, Бери сделал удачный выбор». Буллок восторгался не столь сильно, но и он радовался, что наконец-то оказался среди зелени, хотя его взор по-прежнему был устремлен к вершинам. «Макалу видно сквозь облака на юге, – записал он в дневнике. – Местность довольно каменистая, ехать долго. На ужин у нас ревень, а на топливо – можжевельник!»
Они проснулась в Кхарте поздним утром в пятницу, 29 июля, обрадованные перспективой того, что целый день можно ничего не делать. Буллок писал письмо своей жене Элис, а Мэллори отправился на прогулку, чтобы осмотреть местность. Через долину на юге муссонные облака пытались надвинуться на ущелье, но рассеивались в солнечных лучах, давая радугу. Темная полоса елей и берез обозначала границу, где заканчивался туман и открывался вид на долину с ее лугами. Далеко на востоке шел дождь. На севере, за горным хребтом, небо потемнело от тяжелых туч. Кхарта же, напротив, оказалась в дождевой тени, здесь было ясное небо и «восхитительный климат». Когда Мэллори вернулся в лагерь, стало даже жарко. В тот день Говард-Бери измерил температуру воздуха в палатке, она составила 23 градуса – приятная перемена после Тингри, не говоря уже о Ронгбуке.
Пока Мэллори и Буллок отдыхали и перепаковывали вещи, Говард-Бери, проследив за тем, что новая фотолаборатория обустраивается как надо, решил разведать перевал Самчунг-Ла – ближайший и самый восточный из трех проходов в долину Кама. Он отправился из Кхарты налегке рано утром 30 июля, взяв хороший темп и преодолев Кхарта-Чу по первому же доступному броду. Каменистая тропа затем пошла вверх, и после набора примерно 900 метров высоты Говард-Бери оказался на перевале. Облака закрывали вид, и, только спустившись на 150 метров с другой стороны, начальник экспедиции увидел прекрасную поляну, а за ней вереницу из 14 небольших озер разных размеров, форм и цветов – бирюзового, голубого, зеленого, черного. Все эти водоемы выглядели словно драгоценные камни, рассыпанные по долине, конец которой скрывал туман. Говард-Бери двинулся в южном направлении по тропинке из сыпучих камней в надежде рассмотреть долину как следует. Вместо этого тропа вновь круто пошла вверх, и уже по глубокому снегу англичанин взошел на перевал Чог-Ла, на высоту 4900 метров. На седловине в лицо ударил сильный ветер, несший снег, так что не только не удалось увидеть верховья долины и Эверест, но с трудом удавалось различить местность в паре десятков метров. Укрывшись за развалинами каменной стены, Говард-Бери прождал час, надеясь на изменение погоды, но в итоге пришлось отправиться назад через красивую долину с озерами.
Перейдя обратно через Самчунг-Ла, он остановился и решил передохнуть. Ему нравилось брать такие небольшие паузы во время одиночных путешествий. Сейчас вся долина Кхарта лежала внизу, и видимость тут была отличной – никаких признаков снега или дождя. На карликовом рододендроне сидел вьюрок, из ивовых зарослей доносились крики кустарниц и черных дроздов. Над долиной необычайно высоко летали вороны и соколы, а еще удалось разглядеть темный силуэт ягнятника, летевшего на восток. Кхарта-Чу с перевала казалась серебристой полоской, протянувшейся через поля и деревни, которые отсюда выглядели игрушечными.
География определяла новый вызов, а обстоятельства, как знал Говард-Бери, определяли игроков. Келлас – единственный британец, исследовавший долину Кама и с помощью друзей-шерпов сфотографировавший, хотя и издалека, основные ледники и подходы к Эвересту, был мертв. Рэберн, назначенный руководителем альпинистской группы, который должен был организовать штурм горы, оказался эвакуирован в Сикким. Уилер был занят съемкой в долине Ронгбук, а Морсхед и Уолластон исследовали пограничные районы с Непалом. Оставались Мэллори и Буллок – им предстояло пройти по Кхарта-Чу до ее истоков, перейти в долину Кама и выяснить, откуда можно подойти к горе.
Мэллори, отдыхавший в Кхарте целый день, думал примерно о том же. Бездействие неизменно вызывало у него всякие мысли, которые легко переходили в меланхолию. «Досадно, что мы так мало пообщались с Уолластоном и Морсхедом, – писал он Рут 31 июля. – Бедняге Уолластону вообще пришлось несладко. Он добрался до Тингри за день до нашего отъезда, после того как сопроводил Рэберна в Сикким, и тут его ждали два случая тифа. А Тингри ему не нравится так же, как и мне… О Рэберне пока больше никаких новостей… Буллок хороший парень, но скучноват».
В тот же день Буллок и Говард-Бери нанесли визит дзонгпёну, который встретил их вместе со своей женой, молодой женщиной, носившей множество украшений из драгоценных камней – аметистов, бирюзы, жемчуга и неограненных рубинов. «У нее был сложнейший головной убор из кораллов и жемчуга и с массой накладных волос по обе стороны головы», – вспоминал Говард-Бери. По его мнению, «это выглядело некрасиво».
Мэллори, оставшись один на базе, сосредоточился на предстоящей задаче. Местные жители знали название Джомолунгма, точнее Чомолунгма, но едва ли удалось получить больше полезной информации, кроме того, что к горе можно подойти только через перевал Лангма-Ла, расположенный выше по течению Кхарта-Чу. Это все заявляли буквально в один голос. Также местные утверждали, что там британцы найдут другую долину, очевидно, Кама, по которой доберутся до подножия горы. Но что дальше, похоже, никто не знал. Откуда берет начало Кхарта-Чу, сказать не мог никто. С расстояниями дело тоже обстояло из рук вон плохо. Его измеряли в днях или в чашках чая. После многих проб и ошибок британцы определили, что три чашки чая эквивалентны дистанции примерно в 8 километров пешком. Но и это не всегда было точно.
Даже тибетское название горы имело множество переводов и значений. Говард-Бери опросил местных пастухов, которые называли ее Чомо Ури, что он перевел как Богиня Бирюзового пика. В Лондоне Дуглас Фрешфилд переводил название Чомолунгма как Богиня – Мать страны, которое вскоре превратилось в еще более причудливое Богиня – Мать мира. Чарльз Белл авторитетно утверждал, что правильное тибетское название Канг Чамолунг, что означает Снег в Стране птиц. Дэвид Макдональд – британский торговый агент в Ятунге и Гьянцзе, предложил другое, более описательное название, которое в переводе звучало как «Гора, видная с девяти сторон, вершину которой не разглядеть вблизи, и такой высоты, что птицы, пролетающие над ней, слепнут»[97].
2 августа Мэллори планировал пойти вместе с Буллоком, но столкнулся с кризисом в отношениях с носильщиками, «которые подняли шум, желая выяснить, какой у них будет паек». Поэтому весь день и следующее утро пришлось переупаковывать грузы и закупать дополнительные соль, муку и перец чили для носильщиков. Сирдар Гьялцен, ответственный за эту работу, потерял доверие не только англичан, но и большинства тибетцев. Говард-Бери, подозревавший Гьялцена в систематическом хищении и перепродаже продуктов, лишил его полномочий. Однако это случилось лишь накануне вечером, и теперь бывший сирдар слонялся без дела, подначивая носильщиков. Мэллори отреагировал на ситуацию не лучшим образом. Он стал жестко подгонять тибетцев, позже отметив, что «в долине, где много отдельных домохозяйств и небольших деревень, путь кули полон искусов в виде выпивки; без поддержания дисциплины на должном уровне сагиб может легко оказаться вечером с половиной груза, который так никуда и не отправился». Но такое отношение, о чем прекрасно знал Говард-Бери, приводило лишь к тому, что люди работали еще меньше. В первый день пути из Кхарты караван прошел всего 13 километров, а потом все 30 носильщиков просто остановились и стали обустраивать лагерь, несмотря на протесты Мэллори. Он потребовал на следующий день совершить двойной переход.
Несмотря на эти затруднения, Мэллори не терял оптимизма. Говард-Бери заверил его, что Эверест находится всего в двух днях пути на запад, а логика подсказывала, что исток Кхарта-Чу должен быть в ледниках Эвереста. Левый рукав реки, полагал Мэллори, наверняка берет начало у подножия Северного седла. Он писал Рут обо всем этом, представляя поход прямо по долине Кхарта к «перевалу нашей мечты». Через четыре дня он надеялся наконец-то подняться на Северное седло и, глядя вниз, на огромный язык ледника Ронгбук, наметить маршрут по Северо-восточному гребню, который считал единственным возможным путем на вершину.
Но что-то пошло не так. Староста деревни описал маршрут к Джомолунгме, и, по его словам, путь занимал пять дней, причем надо было идти в сторону от Кхарта-Чу, по тропе, которую пересекал ручеек, совсем непохожий на ледяной поток, который, как можно было предположить, течет из огромного ледника. Мэллори, не представляя точно, где они находятся, упрямо твердил, что до горы можно дойти за два дня, как предполагал Говард-Бери. Староста пожал плечами, носильщики тоже промолчали. Утро покажет, решил Мэллори, но 3 августа началось с дождя и тумана. Согласно дневнику Буллока, они вышли сразу после семи утра. Пока англичане с носильщиками пробирались сквозь густые заросли рододендронов и можжевельника, видимость продолжала ухудшаться. К полудню отряд вышел к небольшому голубому озеру. Мэллори был в полном недоумении. С каждым шагом они продвигались на юго-запад, удаляясь и от долины Кхарта, и от известного направления к Эвересту. После обеда отряд продолжил подниматься на перевал – шли медленно и долго под дождем и в тумане. Перевал, согласно показаниям анероида, находился на 1200 метров выше места, где они остановились на ночь. Наконец они добрались до Лангма-Ла, самого высокой из седловин, ведущих к Кама-Чу. Это был северный вход в беюл Кампалунг. Туман здесь сгустился настолько, что заглушал радостные крики людей.
Дальше путь шел дальше на юг, и Мэллори, все еще озадаченный направлением движения, заметил, что настроение у людей изменилось. «Они перестали ворчать и стали дружелюбнее», – писал он. Несмотря на то что груз становился тяжелее из-за дождя, «все шли великолепно». Когда наконец через два часа группа сбросила более 750 метров высоты и оказалась на травянистой площадке, где паслись яки, а в каменных хижинах можно было укрыться от ветра, Мэллори обнаружил, что носильщики «совершенно не переживают, что придется разбивать лагерь под дождем». В тот вечер в ходе очередных попыток получить информацию от старосты с помощью сирдара, который переводил, Мэллори разгадал часть загадки. Существовали две горы, известные жителям Кхарты как Чомолунгма[98]. «Нетрудно было догадаться, – вспоминал он позже, – что, если одна из них Эверест, то вторая должна быть Макалу, которая находится в 20 километрах к юго-западу от Эвереста. Мы объяснили старосте, что хотим пойти на ту, что справа».
Утро 4 августа ситуацию не прояснило. Снова стартовав в семь утра в тумане и при моросящем дожде, группа отправилась по тропе вниз. Они спустились на двести метров на дно долины, где заросли гигантских рододендронов скрывали шаткий мост через ручей. Перейдя по мосту, отряд продолжил идти по заболоченным лугам и в конце концов добрался до устья ледника, который, очевидно, пересекал долину с юга под прямым углом к течению Кама-Чу, приглушенный рев которой слышался неподалеку. Тропа вела дальше вверх по льду, вдоль высоких скал, верхняя часть которых скрывалась в тумане. Ближе к полудню небо внезапно очистилось – всего на мгновение – и показались «гигантские стены и обрывы, проступающие сквозь облака». Это был восьмитысячник Макалу. Вершина горы была так высоко, а вид настолько страшным, что англичане почувствовали некоторое облегчение, когда серые тучи смокнулись вновь и пошел дождь. Группа прошла еще порядка 5 километров, следуя по боковой морене еще одного ледника, пока не наткнулась на Петанг Рингмо – лагерь кочевников на высоте почти 5 километров. Здесь решили переночевать. «Нет смысла идти дальше, – писал Мэллори. – Мы не собирались упереться лбами в Восточную стену Эвереста, стоило подождать, когда откроется вид».
Разбудил их утром звон колокольчиков яков, который разносился по лугам, ограниченным мореной и льдом. Почти везде лежал снег. По словам Мэллори, «погода была обнадеживающей, когда я выглянул из палатки, и мы решили посвятить день разведке долины».
Наконец удалось кое-что разглядеть. Палатки стояли на северной стороне долины. За спиной с востока на запад шел грозный высокий хребет с большими скальными отрогами, каждый из которых был отделен от другого ледовыми котловинами. Этот хребет они пересекли, пройдя через Лангма-Ла. Ледник, по которому шли накануне, назывался Кангдошунг, он действительно стекает к речке Кама с юга, с нижнего склона Чомолонзо (7804 метра) – соседки Макалу. Действуя подобно плотине, Кангдошунг блокирует путь гораздо более крупному леднику Кангшунг – ледяной реке шириной более 1,5 километра, берущей начало на Эвересте. Здесь находился исток Кама-Чу, скрытый подо льдом. С Петанг Рингмо, глядя на восток, Мэллори мог различить колоссальное нагромождение льда – место встречи ледников. Из гор, которые, как они знали, находились недалеко на юге, ничего не было видно, кроме белой вершины Петангзце высотой более 6700 метров, которая возникла из облаков и казалась настолько высокой, что оба англичанина задумались, уж не ошиблись ли они.
Послав носильщиков вниз нарубить запас можжевельника для костра, Мэллори и Буллок ненадолго задержались в лагере, ожидая, пока улучшится погода, а затем отправились исследовать ледник Кангшунг. Сильный ветер кружил облака, и хотя они по-прежнему висели на горах, днем небо немного очистилось, открыв пейзаж фантастических размеров. Сначала из тумана показались склоны Макалу и Чомолонзо, возвышающиеся более чем на 3300 метров над дном долины, а затем, как вспоминал Буллок, открылся «жуткий склон» в нижней части Лхоцзе. К полудню англичане взобрались на ответвление хребта. Впервые Мэллори увидел Восточную стену Эвереста и грозный Северо-восточный гребень, «рассекающий небо вправо». Все, что он пережил ранее как альпинист, померкло, когда глазам предстала «картина, великолепная в своей колоссальности», вызвавшая «совершенно новые ощущения и яркий восторг».
Эверест и Лхоцзе, разделенные Южным седлом, образуют единую стену – нагромождение контрфорсов, снега и льда высотой более 3 километров. У основания этой стены начинается ледник Кангшунг, представляющий собой массивный цирк с огромными языками снега и льда. При взгляде с востока Эверест и Лхоцзе представлялись не отдельными горами, а единым массивом невообразимых размеров. От Лхоцзе на восток отходило «невероятной величины» плечо – хребет со страшными обрывами, который тянулся по всей длине долины Кама, чтобы через 19 километров превратиться в не менее грозный бастион Макалу и многочисленные пики гряды Чомолонзо. Мэллори прослеживал взглядом возможные линии подъема на каждый отрог, изломанные края каждого нависающего ледника. Впервые европейцы стояли в тени трех из пяти самых высоких гор в мире – Лхоцзе, Макалу и Эвереста.
Однако сколько ни были волнующими виды вокруг, Мэллори сосредоточился на основной задаче. Хребет, тянувшийся от Лхоцзе на восток, обозначал границу с Непалом. Если бы тут можно было пробраться к Эвересту, Мэллори, возможно, нарушил бы границу, но очевидно, что подходящего пути с этой стороны не существовало. Когда Мэллори посмотрел на запад, на сам Эверест, то понял, что проблему представляет неизвестная гряда гор справа от него. Этот хребет шел на северо-восток от Северо-восточной стены Эвереста. Мэллори намеревался достичь Северного седла из Кхарты, но «после трех дней поисков в облаках», писал он Рут, они оказались «совершенно в другом месте и были отрезаны от Северного седла горным барьером». Буллок был уверен, что долина Камы не выведет их прямо к седлу, о чем он написал в дневнике в ночь на 5 августа, когда они вернулись в лагерь. Но оставался шанс – по мнению Буллока, ближе к подножию Эвереста, возможно, существовал перевал, позволяющий преодолеть преграду.
На них лежала обязанность тщательно изучить визуально Восточную стену и Северо-восточный гребень. С этой целью Мэллори решил взойти на одну из окрестных вершин. Даже сквозь облака он увидел «выдающийся снежный пик». Носильщики называли его Карцзе. С вершины, был уверен Мэллори, удастся как следует рассмотреть всю стену Кангшунг, а также определить, что находится дальше на севере и западе, в верховьях ледника Кхарта. Он предполагал, что ледовые поля простираются вплоть до подножия неуловимого Северного седла.
Утром 6 августа они двинулись вверх по долине Кама и прошли по краю ледника около двух часов, прежде чем смогли обогнуть массив и поставить палатку на высокой полке на отметке 5400 метров. Буллок провел вторую половину дня, охотясь на бабочек на снегу. Мэллори нашел хороший наблюдательный пункт у ручья, протекавшего по морене, и стал изучать предполагаемый маршрут восхождения. Хотя Карцзе и уступал Эвересту в высоте, тем не менее на этот пик еще никто не поднимался, он был как минимум на полтора километра выше любой горы в Европе, и, кроме того, находился в неизведанной местности, и никто не знал, какие будут условия на восхождении. «Наша цель на завтра – узнать, что находится за этой горой. Сейчас идет снег», – записал Буллок в тот вечер в дневнике.
Проснулись рано – в два ночи и вышли в темноте с четырьмя носильщиками при свете фонарей и свечей. Свежий снег хрустел под ногами. Воздух был холодным, а небо чистым. «Ночь молодой луны», – вспоминал Мэллори. Они поднимались в хорошем настроении, потому что небосклон оставался безоблачным. «Еще до первых признаков рассвета, – писал Мэллори, – заснеженные горы каким-то образом начали светиться слабым голубым светом, его оттенок менялся по мере того, как зарождался день». Сначала солнечные лучи коснулись вершины Макалу, и, когда сияющий красный свет, «дающий розовые и фиолетовые тени», лег на массив Чомолонзо, Мэллори повернулся и посмотрел на Эверест. «Гора не заставила себя ждать, занавес был поднят. Вздымающийся из яркого тумана Эверест над нами огромен и мощен. Это не мимолетная мечта неуловимой формы – ничто не могло быть более незыблемым и вечным. Он как звезда Китса – “неизменная и счастливая”[99], страж всех ночей, распространяющий, казалось, всюду возвышенное сияние».
Столь поэтическое описание, сделанное значительно позже, не соответствовало реалиям. То утро выдалось очень морозным. Повар заболел. Носильщики, кутавшиеся в шерстяные одеяла, отказывались вставать, пока Мэллори не поднял их угрозами. Верхняя одежда, обувь и снаряжение замерзли. Только после долгих уговоров группа отправилась на восхождение. Ближайшей целью Мэллори определил седловину Карпо-Ла восточнее Карцзе. Линия восхождения шла прямо вверх по крутой скале. Мэллори наслаждался, идя первым и чувствуя твердый гранит, а носильщики, хотя и не имели опыта восхождений, оказались слишком беззаботны. Приходилось время от времени сбрасывать вниз камень-другой, чтобы напомнить им об опасности. Пока они поднимались, Мэллори смотрел на Эверест и устрашающую стену Кангшунг. Самую большую опасность, по его мнению, представляли массивные висячие ледники. «Достаточно было хорошо посмотреть, чтобы убедиться, что почти вся местность внизу подвергалась бомбардировке льдом, падающим с этих ледников. Может, где-то и можно подняться, но это слишком трудно, займет очень много времени и вряд ли удастся найти подходящее место для лагеря. Короче говоря, кто-то другой, может, и попытается взойти по стене Кангшунг, но мы понимали, что это точно не для нас».
Когда группа поднялась на Карпо-Ла около девяти утра, Мэллори с Буллоком отвергли идею восхождения на Эверест из долины Кама. (Сторона Кангшунг окажется самой сложной, успешное восхождение на Эверест с востока с частичным прохождением этой стены состоится только в 1983 году.) Однако оставалась возможность пройти по Северо-восточному гребню. Мэллори уже стал одержим идеей найти путь с востока к Северному седлу, так как видел из Ронгбука, что с этой седловины идет наиболее оптимальный маршрут. Но можно ли подняться на Северо-восточный гребень от его подножия? С Карпо-Ла узнать это было невозможно, потому что вид на Эверест и нижнюю часть гребня закрывал массив Карцзе.
Наскоро позавтракав, Мэллори повел группу по снежному гребню, который тянулся на запад к вершине. Они шли на высоте 6 километров, и с учетом штормового ветра с юга восхождение оказалось далеко не тривиальным. Пропасть выглядела страшной, а лавинная опасность была высокой. Чтобы преодолеть кулуар с глубоким порошкообразным снегом, Мэллори сделал точку страховки на скальном островке и, подавая сигналы рукой, терпеливо руководил людьми, которые никогда прежде не сталкивались с такой опасностью. Когда все благополучно переправились, он доверил свою жизнь Ньиме, крепкому восемнадцатилетнему парню, самому надежному спутнику с начала экспедиции. Единственный приемлемый маршрут вверх вел по чрезвычайно крутому склону, в верхней части которого виднелся карниз изо льда и твердого снега. Ньима страховал, а Мэллори «прорубил карниз над головой при помощи ледоруба, пролез выше и выбрался на гребень». За ним наверх потянулись остальные. Тибетцы преодолевали препятствие, «громко охая», ни с чем подобным им еще не приходилось иметь дела. Уставшие люди стояли, прижавшись к склону, пока Мэллори рубил ступени в твердом снегу на протяжении примерно 120 метров, пока наконец не выбрался на относительно ровный участок. Было уже за полдень, когда группа поднялась по плечу и рухнула на снег примерно в 150 метрах ниже вершины.
Для Мэллори работа только началась. С этой точки он мог наконец посмотреть прямо на Северо-восточный гребень Эвереста, расположенный менее чем в 5 километрах. Одного взгляда оказалось достаточно, чтобы понять, что этим путем на вершину не попасть. Гребень, как позже отмечал Буллок, был «чрезвычайно длинным», местами ужасающе крутым с несколькими огромными непроходимыми жандармами, расположенными гораздо ниже места смычки с Северным гребнем.
На севере открывался не совсем понятный пейзаж. От Карпо-Ла они видели широкий ледник, уходящий на восток. Это море льда, как правильно предположили англичане, было верховьями долины Кхарта. На западе в могучем узле гор и хребтов виднелся Чангцзе, Северный пик, вершину которого Мэллори смог разглядеть в облаках. Неуловимое Северное седло отделяло Чангцзе от Эвереста. В течение получаса Мэллори всматривался, пытаясь разглядеть получше, но все подступы к седлу оставались скрыты. Он решил подняться еще выше. Оставив Буллока с двумя носильщиками, Мэллори взял с собой Ньиму и еще одного тибетца по имени Дасно, который хорошо проявил себя ранее, и они отправились на вершину.
Вскоре снизу подошли тучи, и видимость резко ухудшилась. В месте, где склон стал еще круче, Мэллори и его спутники сняли снегоступы и, поднимаясь по пояс в снегу, преодолели опасную трещину. Дасно сдался и пошел вниз, чтобы дождаться восходителей вместе с Буллоком и другими носильщиками. Мэллори и Ньима полезли выше, каждые несколько минут останавливаясь, чтобы прислушаться к звукам сходящих лавин. Оглянувшись в какой-то момент, Мэллори вдруг увидел, что горизонт на западе начал проясняться, и сквозь просвет в облаках снова показался Чангцзе. Он с нетерпением наблюдал за гребнем, спускавшимся к Эвересту. Лишь на мгновение в поле зрения показалась верхняя часть Северного седла. Ни склона под ним, ни ледника у его подножия рассмотреть не получилось.
До вершины Карцзе они добрались только через час напряженной работы. Погода словно дразнила, открыв взгляду часть ледников к северу. Но затем надвинулась густая пелена облаков, предвещавшая наступление ночи. Мэллори был растерян и разочарован. «Эта игра сбивала с толку, – писал он позже. – И тут было нечто большее: мы чувствовали, что нас обманули. Как будто получили пощечину. Мы разрешили все имевшиеся до сих пор сомнения относительно Восточной стены и Северо-восточного гребня, и сделали это быстро. Но путь к Чанг-Ла [Северному седлу], который мы почти рассмотрели, внезапно скрылся в облаках, и когда мы теперь сможем его увидеть, неизвестно. Фактическое расстояние отсюда до Северного седла наверняка невелико, но возможность отыскать ледник, по которому к нему можно подойти, мизерная. Таковы наши перспективы».
Разочарование дало Мэллори много пищи для размышлений. Он начал спешить и стал спускаться с вершины Карцзе с такой скоростью, что Ньима поскользнулся и едва не сорвался. Мэллори разработал новый план еще до того, как добрался до кулуара, который в кратчайшие сроки вывел группу на ледник к Буллоку и остальным носильщикам. С этого момента Буллок взял руководство на себя, освободив измученного Мэллори, который продолжал обдумывать варианты. Требовалось, не теряя времени, подняться на перевал Лангма-Ла. За ним должен быть ледник, ведущий к Северному седлу, и эта неуловимая ледяная река должна идти на восток, «в таком случае текущие с ледника воды должны впадать в реку Кхарта», рассуждал Мэллори. Время, проведенное в долине Кама, не было потрачено впустую, но в конечном итоге это исследование оказалось отвлекающим маневром, а сезон заканчивался. Самое раннее, когда группе удастся вернуться в долину Кхарты, перейдя через Лангма-Ла, – 9 августа, то есть через два дня. По расчетам Мэллори, первоначальная разведка должна была завершиться к 20 августа, если они хотели иметь достаточно времени для отдыха и перегруппировки в Кхарте, прежде чем начать попытку восхождения на Эверест. Таким образом, оставалось чуть больше недели, чтобы завершить исследование неизвестных ледовых полей в верхней части долины Кхарта, там тайну Северного седла наверняка удастся разгадать.
К сожалению, Мэллори при всей его решимости не учел собственное физическое состояние. Еще утром он чувствовал усталость, точнее, даже некоторую вялость. К моменту, когда группа пробирались по глубокому снегу на леднике, проваливаясь по колено даже в снегоступах, у него уже раскалывалась голова. В лагерь пришли вечером, и Мэллори сразу же залез в палатку и лег. Ночь он провел, дрожа от озноба, а на следующий день смог только дотащиться вниз по долине к лагерю Петанг-Рингмо. Новость о том, что неожиданно прибыл Говард-Бери и проводит разведку в окрестностях, не подняла настроения. Мэллори сразу же лег и проспал всю вторую половину дня понедельника, 8 августа, пока Буллок собирал гербарий и ловил бабочек.