Утром 12 апреля 1921 года Джордж Мэллори вглядывался с верхней палубы в светлеющий край неба на горизонте. Над океаном занимался рассвет, когда судно Sardinia прошло пролив Гибралтар и оказалось в Средиземном море. Мэллори не любил морские поездки и с момента посадки на корабль переживал не лучшие времена. Переход вдоль европейского побережья до мыса Сан-Висенте занял не один день, погода держалась холодная и сырая, а корабль представлял собой старую, медленную, такую же сырую, как погода, посудину. Низкие потолки в каютах вызывали клаустрофобию. В Англии у Мэллори остались любимая жена Рут и трое детей – дочери Клэр и Беридж 6 и 4 лет и семимесячный сын Джон. В письме жене Мэллори сравнивал свою каюту с тем, что ему довелось пережить на Западном фронте в течение 16 месяцев. Дрожь и скрип корпуса корабля, звук работающего двигателя, свет, льющийся в иллюминатор в любое время суток, не давали возможности остаться наедине с собой, «не было ощущения отдаленности от берега или изоляции». В блиндажах и окопах приходилось вести подземное существование, но, по крайней мере, если не считать крыс и мышей, «человек оставался один, и мало где можно было испытать такое чувство одиночества, как в глухой тишине подземелья».

Попутчиков Мэллори тоже переносил с трудом. «Уже сейчас, – писал он после первого дня плавания, – меня раздражает их вид, мало того, черт возьми, я ненавижу их самих». Особенно тяжелыми были трапезы и хуже всего – ужины. «Я оказался между полковником Фрезером и совершенно непримечательным человеком по фамилии Холиоук, который с начала плавания не сделал ни одного замечания никому из соседей по столу, хотя его манеры лучше, чем у других. Полковник – высокий худой англо-индиец довольно грозного вида, но в противоположность этому характер его мягок, а еще он очень медлителен. Похоже, это действительно приятный человек, однако не имеющий ни малейшего представления о том, как получать удовольствие от разговора. Он обрывает все попытки вступить в беседу – словно страшными ударами дубинки разносит первые фразы или впечатывает их в пыль. Я задыхаюсь».

Капитан, «веселый рассказчик», принес некоторое облегчение, внес разнообразие и ветеран индийской армии, вернувшийся с чужбины. Это был солдат, попавший в плен к туркам во время осады Эль-Кута и чудом переживший смертельный марш по пустыням Месопотамии, где в каждом поселении арабы забивали пленных камнями и сдирали последнюю одежду с раненых, засыпая им в рот песок, чтобы заглушить крики. Эти образы вызвали у Мэллори отвращение и, описывая солдата в письме к Рут, он делал это несколько снисходительно. Снисходительность стала защитной броней, необходимой еще с первого года учебы в Кембридже. «На своем уровне он незлой, – признавал Мэллори, – не вульгарен и не человеконенавистник, как можно было бы предположить, просто он скучен».

Мэллори чувствовал себя лучше лишь на открытом ветру, когда сидел на носу корабля, или при физической активности. Он много вышагивал по палубе, проходя целые километры, и делал комплекс упражнений, чтобы, как говорилось в письме домой, мышцы оставались «тренированными и эластичными». Периодически Мэллори возвращался к рукописи своей «Книги Джеффри» – сборника моральных и патриотических наставлений для молодежи. Впервые он задумал написать такой текст, еще воюя на Сомме, впрочем, книга эта так и не увидит свет. Мэллори читал роман Диккенса «Мартин Чезвилт», пробовал вникнуть в философию Джорджа Сантаяны и буквально проглотил «Королеву Викторию», написанную его другом Литтоном Стрейчи. Но в основном он думал о Рут и доме.

От плохого настроения не осталось и следа, когда серый туман стал медленно расходиться, открывая вид на Гибралтарскую скалу. Вскоре ее силуэт четко вырисовывался на фоне голубого неба. «По мере приближения смутные поначалу очертания все больше приобретали законченную форму, – писал он Рут, – величественную, впечатляющую и одновременно прекрасную в своей простоте. Это самый великолепный мыс, который только можно представить». Сам того не осознавая, Мэллори пытался определить линию подъема к вершине. «Очень красивая стена, слышал, что она очень крута, теперь видно, что это правда, – отвес такой, что с вершины почти можно прыгнуть в воду. Высота, полагаю, порядка 250 метров».

Для Мэллори Средиземное море стало словно другим миром – миром тепла и сияния, далеким от «дикого океана с непрекращающимися волнами». С повышением окружающей температуры и на душе стало легче: «Я чувствовал, что теперь мы попали в страну удовольствий: безоблачное небо и спокойная сверкающая гладь моря вокруг». На севере розовые облака висели над землей – то был испанский берег, а на бесцветном горизонте вдруг появилась цепь «чистых и сияющих гор, наполовину покрытых снегом… Прекраснейшее зрелище, какое только можно представить, – заснеженные горы над морем».

Каждый день приносил новые великолепные виды. По правому борту была Северная Африка, берег находился настолько близко, что в полевой бинокль Мэллори различал не только отдельные дома в небольших деревнях, но мог определить, что растет на полях. Посевы кукурузы и пшеницы покрывали склоны, поднимавшиеся к подернутому дымкой горизонту. А за ними, упираясь в небо, виднелись в лучах заходящего солнца вершины Атласских гор. 15 апреля, накануне прибытия на Мальту, Мэллори написал Рут: «Красота освещенного солнцем Средиземного моря и покой. Мы тихо плывем дальше. Я сижу на носу в одиночестве и смотрю на воду и проплывающие мимо земли… Стоянка на Мальте 6 часов, хочу сойти на берег и посмотреть на цветы. Прощай, милый ангел. Огромной любви тебе и много поцелуев детям».

После Мальты корабль направился к Египту. Когда Sardinia вошла в Суэцкий канал, пассажиры увидели на обоих берегах эхо ушедшей войны: обломки вооружения и техники, развалины – последствия турецких атак. Этот огромный пустырь, «гигантское уродливое скопление вещей войны», вызвал у Мэллори «отвращение и презрение». В его воображении Sardinia будто скользила над песками. Корабль миновал канал без происшествий, однако возникло растущее чувство меланхолии, которое Мэллори сначала приписал симптомам дизентерии. Недуг охватил не только пассажиров, но и экипаж и свалил даже капитана. Отчаяние углублялось, и к моменту, как корабль вышел из Красного моря и приблизился к Адену, Мэллори охватили мрачные предчувствия, как он писал Рут, «грядущей то ли опасности, то ли катастрофы». Ночи стали невыносимо жаркими, заснуть не получалось, и он лежал голый на койке, спасаясь потоком воздуха от вентилятора. Днем теперь оставалось созерцать лишь море и горизонт. Бесконечное однообразие нарушали стаи дельфинов и летучих рыб, проносящихся над волнами. Накануне прибытия в Коломбо, когда корабль перешел через Индийский океан, Мэллори окончательно погрузился в уныние. «Вся эта видимость цивилизованной жизни – пустое притворство, – писал он 2 мая. – Море столь же глубоко порочно, сколь и привлекательно… В океане тревожный беспокойный дух даже в мертвый штиль, когда поверхность воды кажется неподвижной, застывшей и когда сердце бьется медленно и мы плавно и лениво покачиваемся на воде, убеждая себя, что так может продолжаться до скончания времени… На самом деле рядом грубая природа, не позволяющая забыть о жестокости, на которую способен океан».

Однако переменчивость характера Мэллори не позволила ему долго унывать. 9 мая к нему вернулась обычная жизнерадостность, он проснулся утром в предвкушении прибытия в Калькутту. Мэллори уже тронуло чудо Индии. В Мадрасе он сошел на берег на несколько часов, и, как писал Рут на подходе к Бенгальскому заливу, туземный квартал был «захватывающим, не поддающимся описанию: огромное количество людей на столь маленьком пространстве, и на каждом шагу немыслимые достопримечательности, а люди и их образ жизни отличаются от наших так же, как египетская пирамида от Вестминстерского аббатства».

Однако 10 мая в Калькутте Мэллори столкнулся с суровой реальностью. Никто его не встречал. В письме, полученном на борту корабля днем ранее от Говарда-Бери, говорилось, что придется самостоятельно проделать путь по докам до таможни – 3 километра под жарким солнцем, чтобы сопровождать несколько сотен килограммов снаряжения и припасов, вверенных ему Комитетом Эвереста. В конце письма Говард-Бери с уверенностью человека, знающего Индию и понимающего, как она устроена, написал, что Мэллори, обеспечив доставку грузов в Дарджилинг, может далее не торопясь, в свое удовольствие, прийти на железнодорожную станцию и сесть на ночной поезд, идущий в горы. «Отправляюсь в Дарджилинг сегодня вечером и прибуду туда в полдень следующего дня, – писал Мэллори Рут из Калькутты. – Предстоит остановиться у губернатора Бенгалии, будут пышность и великолепие, а так не хочется официоза. Я предпочел бы поселиться в отеле “Эверест”, где, как полагаю, остановился Буллок. Остальные участники уже в Дарджилинге. Все, кроме Келласа, о котором в последний раз приходили вести 5 апреля, в которых сообщалось, что он взошел на какую-то из окрестных гор. Рэберн наверняка беспокоится о нем. Сейчас очень жарко, но я с большим удовольствием прогулялся перед завтраком. Твой Джордж».

* * *

Человек, чью смерть на Эвересте оплакивала вся измученная войной британская нация, родился 18 июня 1886 года. Джордж был первым сыном викария Мобберли, это большой приход в графстве Чешир в 25 километрах от промышленного Манчестера. Отец Джорджа, преподобный Герберт Ли Мэллори, был набожным, уважаемым и степенным мужчиной консервативных взглядов. Представители рода Мэллори стояли за церковной кафедрой с 1621 года. Мать Джорджа, Энн Беридж Джебб, также из семьи викариев, наоборот, была эмоциональна, порывиста и непредсказуема. Это была совершенно неорганизованная, расточительная, при этом очень веселая, любящая, хотя и в чем-то несчастная женщина, по-своему набожная и с интересом относившаяся ко всему неортодоксальному. У Энн случались приступы ипохондрии, она имела расстройство пищевого поведения и настаивала, чтобы слуги каждый день готовили полный набор блюд для всех приемов пищи – первого завтрака, второго завтрака, ланча, обеда, полдника, чая, ужина и еще закуску поздним вечером. Вследствие всего этого, а также из-за достаточно конфликтного характера весной 1904 года у Энн случился нервный срыв. В ответ на ее тихое отчаяние муж симулировал глухоту, хотя ежедневно созывал слуг к столу, чтобы они слушали, как он читает вслух из Библии.

Джордж унаследовал некоторые черты характера матери, в частности свободомыслие и эмоциональную неустойчивость. Он испытывал недостаток в деньгах и постоянно искал заработок, а еще был настолько рассеянным, что доводил своих коллег на Эвересте до исступления. Однако проблемы матери, похоже, не сильно отразились на детстве Джорджа. Он был красивым, но озорным мальчиком, которого опекали две сестры Эйви и Мэри и обожал младший брат Траффорд. Мэллори начал искать приключения, едва научившись ходить. Как-то в возрасте семи лет он был отправлен в свою комнату за плохое поведение, но через несколько минут родные увидели его на крыше церкви, куда мальчик забрался по водосточной трубе. Затем Мэллори по-кошачьи залез по отвесной стене на колокольню. Эйви описывала его как постоянный источник проказ и одновременно вдохновения: «Он умел делать вещи захватывающими и довольно опасными. Он забирался на все, на что только можно было. Я быстро поняла: говорить ему, что, например, на это дерево не залезть, смертельно опасно. Само слово “невозможно” являлось вызовом. Однажды, когда он сказал, что может лечь между рельсов и пропустить над собой поезд, я и виду не подала, как будто считала это само собой разумеющимся. В противном случае Джордж сразу бы отправился к ближайшей железной дороге».

В 13 лет Мэллори выиграл стипендию по математике в Винчестере. В сентябре 1900 года мальчика с блестящими академическими перспективами определили в Колледж-Хаус, где в первый год обучения его поселили в общежитии на четвертом этаже вместе с десятью другими одногруппниками – детьми британской элиты. Мэллори нравилось все в Винчестере: игры, в которых он преуспел, дух патриотизма, ценность чести, верности, спортивного мастерства и долга, молитвы и песнопения, а также зажигательные исполнения национального гимна. Все это готовило мальчиков к выполнению высоких имперских задач.

Мэллори принадлежал к поколению, вскормленному империей, он родился во времена, когда господство Британии во всем мире было неоспоримым. За год до рождения Мэллори губернатор Судана Чарльз Гордон принял мученическую смерть в Хартуме. В 9 лет Мэллори прочитал в газете Boy’s Own Paper о мести Китченера и увидел в газетах фотографии окровавленной головы Махди, насаженной на пику[64]. Джордж и его сверстники росли на историях о приключениях, о героях империи, которые благодаря лишь мужеству и отваге, присущим англичанам, одолевали намного превосходящие силы варваров. От Клондайка до Гвианы, от малазийского Саравака до Замбези, от Гонконга до Калькутты все земли принадлежали Британии. Быть британцем означало «оседлать судьбу», причем сделать это с моральным превосходством. «Мы – лучшие люди в мире, – сказал организатор английской колониальной экспансии в Южной Африке Сесил Родс, – и чем больше стран мы заселим, тем лучше для человечества».

Все британские закрытые частные школы, вне зависимости от того, насколько старыми они были, например Итон, Харроу, Винчестер, или новыми, появившимися в XIX веке, достигли своего расцвета в последние десятилетия перед Первой мировой. Школы существовали, чтобы формировать кадры для империи: гражданских служащих для управления удаленными территориями и аванпостами, офицеров для руководства армейскими подразделениями, политиков, которые вершили судьбы миллионов темнолицых подданных короны. Образование, безусловно, ценилось – более половины времени занятий посвящалось классическим наукам, однако по большей части атмосфера в этих учебных заведениях была воинственно антиинтеллектуальной. Основная цель таких школ – дать ученикам определенную идеологию и набор моральных принципов. Это, в частности, слепое повиновение тем, кто выше рангом, рефлекторная склонность к доминированию над нижестоящими и, прежде всего, чувство превосходства, столь необходимое для стабильности империи.

Мальчики из высших слоев общества и дети состоятельных родителей поступали в первые классы таких школ, как Винчестер, и сразу же лишались личности. Они носили одинаковую униформу, не имели собственных вещей, жили в открытых общежитиях, вели спартанское существование, начиная от холодных ванн и интенсивных физических нагрузок, заканчивая скудной пищей. Эти дети отдавались под руководство более взрослых учеников, которые, будучи старостами, имели право следить за дисциплиной, как они ее понимали. Учителя, пускавшие в ход трость, были не лучше. И мальчики учились подчиняться, приспосабливаясь к новой жизни и подавляя эмоции, спасаясь остроумием и взаимными пикировками.

Нельзя было быть ни слишком умным, ни слишком медлительным. Нельзя было плакать. То, что происходило за закрытыми дверями, никогда не выносилось на публику.

В Винчестере Мэллори попал к необычному учителю, наставнику Грэму Ирвингу, который в свои 27 уже состоял членом Альпийского клуба и был опытным и неординарным альпинистом. Ирвинг стал первым из многих наставников, обративших внимание на физическую красоту Мэллори. «Мэллори был милым, обычным ребенком, – писал он, – не особо трудолюбивым, скорее отстающим, нежели опережающим сверстников в интеллектуальной сфере, счастливым мальчиком, который чувствовал себя здесь как дома… Он высокого роста с длинными сильными конечностями, но без перекачанных мускулов, свойственных гимнастам. Он был чрезвычайно хорош собой, с благородными чертами лица. Кожа его была такой гладкой, что человека, не знающего Мэллори, это наводило на мысль об изнеженности и слабости, но при первом же общении это ощущение пропадало».

Летом 1904 года Ирвинг пригласил Мэллори и еще одного школьника, Гарри Гибсона, отправиться с ним в Альпы. Альпинистский сезон под руководством Ирвинга оказался столь плодотворным, что в Альпийский клуб пришло официальное письмо от Джеффри Янга, Тома Лонгстаффа и Дугласа Фрешфилда с требованием отказаться от безрассудной тактики. Ирвинг, Мэллори и Гибсон совершили восхождение без проводников, несколько раз попали под камнепады, едва не провалились в трещину, падение в которую стало бы фатальным, выдержали настолько яростные штормовые ветра, что их срывало со склона. Мэллори наслаждался каждым моментом. На этом первом серьезном восхождении его тошнило не менее десятка раз, но он продолжал подниматься, невзирая ни на что, пока наконец не был вынужден повернуть, чуть не дойдя до заснеженной вершины пика Велан. Ирвинг был поражен способностями мальчика: «Увидев, как он работает на крутых скалах и льду, как идеально держит равновесие, увидев естественную грацию движений, я понял, что тело Мэллори идеально подчиняется мозгу, и это, прежде всего, мозг альпиниста». После особенно опасного и трудного восхождения на Монблан, вспоминал Ирвинг, «Мэллори понял, что нашел в горах идеальную среду для самовыражения как физического, так и духовного».

ВАЖНЕЕ ВСЕГО БЫЛИ НЕ УСПЕХИ В УЧЕБЕ, А ХАРАКТЕР: СМЕЛОСТЬ, ТВЕРДОСТЬ, ПРЕДАННОСТЬ, УМЕНИЕ СТОИЧЕСКИ ПЕРЕНОСИТЬ НЕВЗГОДЫ, ПОСТОЯНСТВО И САМОЕ ВАЖНОЕ – УСПЕХ НА ИГРОВЫХ ПОЛЯХ.

В ответ на выговор Альпийского клуба эти трое продолжили заниматься лазанием, а по возвращении осенью в школу создали Ледовый клуб, в который, среди прочих, привлекли Гая Буллока. К последнему году учебы Мэллори действительно чувствовал себя в Винчестере как дома. Летом 1904 года, пока Мэллори занимался альпинизмом во Франции, его отец по неизвестным причинам поменялся приходами с настоятелем церкви в городе Биркенхеде, в мрачных промышленных доках на реке Мерси. Переезд оказался связан с неким скандалом, поговаривали о долгах и возможной любовной связи. Однако, что бы ни послужило причиной, семейный кризис подстегнул Мэллори к дальнейшему развитию.

В 17 лет он провалил вступительные экзамены в Королевскую военную академию в Вулидже, избежав, таким образом, карьеры в армии. Ничуть этим не обескураженный, Мэллори переключился с математики на историю и получил стипендию в Колледже Магдалины – одном из более чем 30 колледжей Кембриджа. Прежде чем перевестись в Кембридж, Мэллори летом 1905 года вновь отправился на континент и вместе с Ирвингом и Буллоком совершил восхождение на гору Дан-Бланш высотой 4357 метров в Швейцарских Альпах. Рассвет 21 августа застал их на открытом и опасном южном гребне на пути к вершине. «Пик за пиком, – вспоминал позже Мэллори, – загорался под первыми лучами солнца, свет медленно распространялся, пока все не превратилось в пылающий костер на фоне неба цвета разнообразных оттенков свинца». Все трое поднялись на вершину незадолго до полудня – весьма необычное достижение для группы школьников, поскольку на этой сложной горе погиб далеко не один альпинист.

* * *

В Кембридже Мэллори ждал замкнутый мир, монашеский в своих идеалах, по воспоминаниям эссеиста Артура Бенсона, мир «книг, музыки и красивых молодых людей», в то же время бурлящий философскими, политическими и эмоциональными идеями нового века. Бенсон, ставший наставником Мэллори в колледже Магдалины и руководивший его учебой в течение трех лет, стал работать в Кембридже после ухода из Итона, где он преподавал два десятилетия, при скандальных обстоятельствах. Это был поэт и плодовитый писатель со сложным характером, записывавший каждый поворот своей эмоциональной жизни в дневнике. Эти записи разрослись до четырех миллионов слов, став одним из самых длинных дневников в истории, но все тексты Бенсон приказал запереть и достать из-под замка лишь спустя 50 лет после его смерти. Сейчас он в значительной степени забыт, однако в свое время считался одним из наиболее авторитетных писателей Великобритании.

Причина депрессии Бенсона возникла еще в детстве. Его отец, директор Школы Веллингтона, а затем архиепископ Кентерберийский, одобрял в воспитании детей применение кнута. Мать – сломленная и подвергавшаяся насилию женщина, пережила серьезный нервный срыв. Из их шести детей двое умерли в молодом возрасте, остальные братья и сестры так и не женились и не вышли замуж, а двое, включая самого Бенсона, унаследовали от отца биполярное расстройство. Неудивительно, что Бенсон обратился за утешением к молодости, поэзии и дружбе, связывающей наставника и ученика, как отца и сына, как братьев. Бенсон вспоминал о радостях университетской жизни в популярном сборнике эссе «Из окна колледжа»: «Я люблю дух молодости, освещающий каждый уголок этих старых дворов, словно темно-оранжевая желтофиоль с ее диким ароматом, что расцветает каждую весну на наших заплесневелых стенах. Это приятная прекрасная жизнь для тех, кто любит покой и размышления, силу и молодость».

Верным товарищем и единомышленником Бенсона был Джордж Мэллори. Впервые Бенсон увидел Мэллори в часовне Королевского колледжа на утренней воскресной службе перед началом осеннего триместра 1905 года. Мэллори тогда только-только вернулся из Швейцарских Альп. «Утром в Королевском колледже я увидел прямо перед собой юношу, очевидно первокурсника. Когда он подошел ко мне, оказалось, это Мэллори из Винчестера, один из наших новых стипендиатов. Он посидел рядом со мной немного. Более простого, бесхитростного, искренне заинтересованного мальчика я никогда не видел. Он будет учиться у меня, и я рад этому. Он полон восхищения перед этим миром, и в нем нет ни капли ханжества».

На протяжении последующих месяцев, пока Мэллори привыкал к жизни в Кембридже, преодолевая тоску по Винчестеру и с удовольствием участвуя в соревнованиях по гребле за свой колледж, они с Бенсоном часто встречались – в основном Мэллори готовился к различным экзаменам, но также Бенсон знакомил юношу с трудами Джеймса Босуэлла и Джорджа Тревельяна, другой литературой, искусством. В декабре 1906 года Мэллори на время каникул уехал в Хинтон-холл – загородный дом недалеко от Кембриджа.

Для двадцатилетнего Мэллори пребывание в Хинтон-холле было безоблачным, как, впрочем, и все последующие визиты туда. «Здесь хорошо останавливаться, – писал он. – Обычно стараешься успеть к полднику, после которого А. Б. рассказывает о литературе, и мы оба читаем до ужина в 20:15… Прелесть этого места в том, что можно делать, что нравится, и все так мирно, тихо и уютно». Он, безусловно, восхищался Бенсоном как ученым и писателем. Когда летом 1907 года у Бенсона началось обострение психического состояния и он впал в депрессию, которая в конечном счете вынудила его оставить кафедру в Кембридже на много месяцев, Мэллори, узнавший о случившемся во время университетского спектакля, бросился к другу, даже не сняв сценический костюм и не смыв с лица грим. На протяжении всей мрачной осени Мэллори не забывал Бенсона и часто навещал его. Эта дружба была чрезвычайно важна для Мэллори, поскольку имела определяющее значение для его интеллектуального и личностного роста, и понять ее можно только в контексте культуры того времени.

* * *

30 ноября 1906 года Мэллори и Артур Бенсон пришли на премьеру пьесы Эсхила «Эвмениды» в Новом театре. Компанию им составил Чарльз Сейл – университетский библиотекарь, поэт, бывший сотрудник Нью-колледжа в Оксфорде. Благодаря Чарльзу Сейлу Мэллори попал в коллектив, который в культурном отношении вывел его далеко за рамки скромных возможностей Артура Бенсона. К тому моменту Мэллори уже был готов воспринимать новые идеи. Проучившись год в Кембридже, он отказался от мысли пойти по стопам отца, стал агностиком, увлекся идеями фабианства[65] и представлял свой колледж в Кембриджской ассоциации за предоставление женщинам избирательного права. Искусство тоже не обошло его стороной – вдохновившись новой волной постимпрессионистов – Пикассо, Сезанном и Ван Гогом, малоизвестными в то время художниками, Мэллори отрастил длинные волосы и стал эпатажно одеваться, предпочитая черные фланелевые рубашки и яркие галстуки. Увлекшись театром, он вместе со своим другом Джеффри Кейнсом, братом Джона Мейнарда Кейнса, вступил в университетский любительский драматический клуб и получил роль вместе с поэтом Рупертом Бруком в пьесе «Доктор Фауст» драматурга Кристофера Марло. Джеффри играл Злого Ангела, Мэллори – папу римского. Игру обоих зрители посчитали ужасной по сравнению с Бруком, который блистал в роли Мефистофеля.

Количество друзей росло, и корнями эти связи уходили в семью и школу. Руперт Брук и Джеффри Кейнс были знакомы еще по школе Регби. Через Брука Кейнс и Мэллори познакомились с психологом и переводчиком трудов Зигмунда Фрейда на английский язык Джеймсом Стрейчи, который в детстве учился с Бруком в школе Хиллброу. Двоюродным братом Джеймса был художник Дункан Грант, а его старшим братом – писатель и литературный критик Литтон Стрейчи. Через Литтона и Чарльза Сейла Мэллори стал вхож в тайное сообщество «Кембриджских апостолов», членами которого были Эдди Марш, философ и математик Бертран Рассел, а также писатель Эдвард Форстер, который списал с Мэллори главного героя своего романа 1908 года «Комната с видом». Мейнард Кейнс был секретарем клуба и, таким образом, отвечал за поиск потенциальных «эмбрионов» – так называли двух-трех молодых людей, которых ежегодно принимали в Сообщество.

«Апостолы», основанные в 1820 году, стали эксклюзивным и элитным кружком, члены которого должны были быть умными, а лучше, если еще и красивыми. Еженедельно здесь читали лекции такие знаменитости, как Генри Джеймс, Хилэр Беллок и Герберт Уэллс. От каждого члена клуба требовалось быть готовым в любой момент вступить в дискуссию со всем обществом на любую тему. Отсутствие готовности являлось основанием для исключения. Руперта Брука приняли в клуб в январе 1908 года. Мэллори, хотя и был частым гостем, но так и не стал членом клуба. Несмотря на это, его круг общения продолжал расширяться, он водил дружбу с историком Джорджем Тревельяном, Олдосом и Джулианом Хаксли – соответственно известными писателем и биологом, и со всеми членами Блумсберийского кружка: писательницей Вирджинией Вулф, художницей Ванессой Стивен, их мужьями, «апостолами» Леонардом Вулфом и Клайвом Беллом; братьями Стрейчи, художником и критиком Роджером Фраем и, конечно же, с Дунканом Грантом. Мэллори, как вспоминал Джеффри Кейнс, «совершенно естественно влился в нашу компанию».

Всех этих людей объединяли различные идеи, рожденные новым веком. Отправной точкой стала книга «Принципы этики», опубликованная в 1903 году кембриджским философом и членом «Апостолов» Джорджем Муром. Мур бросил вызов самому понятию морали. Социальные нравы, утверждал он, правила поведения, понятия честности и чести не имеют объективной основы, но являются лишь отражением общественных и личных страхов. Имеет значение только состояние ума, правда и свобода дружбы, «удовольствие от человеческого общения и наслаждение прекрасным». Мур призывал молодых людей жить простой и осознанной жизнью, признавая последствия своих поступков и говоря всегда чистую правду. Для студентов, по сути, не так давно избавившихся от бесконечных условностей викторианской Англии, книга Мура стала источником вдохновения. Литтон Стрейчи ставил ее в один ряд с трудами Аристотеля и учением Христа.

Блумсбери – это район Лондона, где жили многие из перечисленных выше людей. Вирджиния Вулф называла друзей Руперта Брука неоязычниками. Упомянутые общественные и художественные движения, столь известные сегодня, тогда были просто группами по интересам, состоящими из художников и мыслителей, из поэтов и драматургов, а в случае с Мэллори – и из альпинистов. Все эти молодые люди искали новые формы самовыражения и свое место в новом веке. Несколько лет спустя Мэллори пытался объяснить это в письме к отцу, написанном всего через пять дней после окончания войны: «Мое поколение выросло с отвращением к иллюзиям нашей цивилизации, отвращением настолько сильным, что оно ощущалось как постоянный духовный дискомфорт, своего рода недомогание, отравлявшее жизнь. Мы не просто критиковали зло, которое видели, и не просто поддерживали изменение статус-кво, мы испытывали столь всепоглощающее чувство абсолютного зла, что были безнадежно несчастны».

Мэллори очутился среди этих людей случайно. Мнения о его интеллекте разнились, но что касается харизмы, тут все были единодушны.

Страсть Мэллори к альпинизму росла на протяжении всех университетских лет и укрепила его связь с кембриджской средой, для которой альпинизм являлся частью традиции. Артур Бенсон едва не погиб, упав в трещину в Швейцарских Альпах. Лесли Стивен, отец Вирджинии и Ванессы, был президентом Альпийского клуба и написал книгу о европейском альпинизме, высоко оцененную современниками. Чарльз Сейл был одним из основателей Клуба альпинистов, созданного в 1898 году для популяризации нового вида спорта – скалолазания. Мэллори познакомился с Янгом, в то время самым известным альпинистом Великобритании, через Сейла и Мейнарда Кейнса на ужине Чарльза Лэмба в 1909 году – главном ежегодном событии в светском календаре Кембриджа. Янга, как и Бенсона, уволили после пяти лет работы в Итоне, и тоже за неблаговидные поступки. Мейнард Кейнс был его студентом, и они вместе совершали восхождения в Альпах. Младший брат Янга Хилтон жил в семье Стивена. Хью Уилсон, который часто ходил в горы с Мэллори и Джеффри Кейнсом и который погибнет на войне, был братом Стюарта, дружившего с Рупертом Бруком. Дункан Грант лазал с Мэллори и Янгом в Уэльсе. Как отметил биограф Мэллори Дэвид Робертсон, который сам был альпинистом: «Невозможно было вращаться в интеллектуальных кругах Кембриджа и не встретить людей, занимавшихся альпинизмом или интересующихся им».

Джеффри Янг порекомендовал Джорджу вступить в Альпийский клуб, а затем предложил провести сезон восхождений в Альпах. Мэллори принял приглашение, и летом 1909 года они отправились в Европу.

4 августа Мэллори с товарищем совершил первовосхождение по юго-восточному гребню Нестхорна – сложной горы в Бернских Альпах. «Мы были на горе 21 час, – писал он матери, – и остались очень довольны собой». На самом деле, как уже отмечалось выше, Мэллори едва не погиб. Добравшись до большого скального нависания, Мэллори продолжил подъем буквально на кончиках пальцев. Снизу его страховал Янг, который не видел ни одной подходящей точки опоры. Мэллори, на мгновение остановившись у основания этого карниза, внезапно взрывным прыжком, поразившим Янга, перебросил свое тело вверх, стремясь найти зацепы выше. Этого сделать не удалось, и в следующий миг он полетел вниз. Янг, предусмотрительно набросивший веревку на скальный выступ, смог удержать ее, несмотря на сильнейший рывок. Мэллори повис в воздухе, затем с помощью ледоруба сумел подтянуться к стене. Он долез до Янга, который был ошеломлен невозмутимостью напарника, и они нашли более безопасный путь в обход препятствия. На вершину двойка выбралась как раз вовремя, чтобы увидеть, как писал Мэллори, самый прекрасный закат в жизни. «Этот молодой человек долго не проживет», – сказал австрийский альпинист Карл Блодиг после дня, проведенного с Янгом и Мэллори на восхождении.

Блодиг, взошедший более чем на 50 гор в Альпах выше 3600 метров, тем не менее не сумел прочувствовать класс Мэллори как альпиниста и скалолаза и считал его поведение в горах неоправданной самоуверенностью. Но, как справедливо заметил друг Мэллори, неоднократно восходивший с ним, Джордж на самом деле был «более чем благоразумен, но только согласно его собственным стандартам, а они значительно превышали дарования среднестатистического альпиниста». Трудные скалы для Мэллори давно стали привычным элементом. Пределы его возможностей были гораздо выше среднего – большая физическая сила, блестящая техника в сочетании с почти кошачьей ловкостью позволяли ему чувствовать себя комфортно на очень сложных маршрутах, которые другие альпинисты считали опасными. Другой альпинист из Пен-и-Пасс, Герберт Рид, выразил это более лаконично: Джордж Мэллори «не смог бы упасть, даже если бы захотел».

Мэллори привнес в скалолазание беспрецедентный уровень атлетизма, сочетая грацию и силу гимнаста – еще один вид спорта, в котором он преуспел, – с сильнейшей концентрацией, редко встречающейся в альпинизме в то время. В повседневной жизни он часто был рассеянным, но стоило ему оказаться на горе в поисках маршрута наверх, его сосредоточенность становилась подобной лучу лазера. «Его память, – отмечает один из друзей-скалолазов, – часто подводившая во многом, здесь работала идеально». Казалось, он мог проложить маршрут вверх даже по стеклу. На единственной сохранившейся фотографии, сделанной Джеффри Янгом во время спуска с гребня Муан на Монблане, Мэллори снят в профиль, он стоит на узком заснеженном выступе и вглядывается в окрестные горы. Одной рукой держась за скалу, другую уперев в бок, он не обращает внимания на пропасть под ногами. Мэллори не любуется видами – он намечает новый маршрут, возможно, по Ден-дю-Жеан, Гран-Фламбо или Эгюй-Нуар-де-Петре – все эти пики в пределах видимости с того места, где он стоит. Он в своей стихии.

Но едва Мэллори спускался с горы, он становился совсем другим человеком. В конце августа молодая английская путешественница Котти Сандерс увидела Джорджа, сидящего в переполненном кафе отеля Monte Rosa в Церматте. «Он читал роман, – вспоминала она позже, – и ни на что не обращал внимания, лишь иногда поднимал руку, чтобы откинуть прядь каштановых волос, которая постоянно спадала ему на лоб. Он был очень живописен, хотя выглядел неаккуратно – в расстегнутом спортивном фланелевом костюме серого цвета, с повязанным на шее ярким платком. Но главное, что привлекало внимание, – его внешность и цвет лица… его кожа была чистой и светлой».

Следующую неделю они часто встречались, иногда вдвоем, иногда компанию им составлял Джеффри Янг. Говорили в основном о горах и об их красоте. Но Котти увидела нечто большее: «В общении с Джорджем с первых же минут чувствовалось, что у него настоящая страсть. Его манера говорить, его красивый голос, то, как он строил фразы, – все это очень отличалось от обычных бесед в Monte Rosa». О своих достижениях в горах Мэллори говорил очень скромно, рассказывая даже о «самых отчаянных выходках», словно о легком приключении, чем совершенно очаровал Котти. Перед расставанием она приняла приглашение посетить Пен-и-Пасс осенью.

Котти Сандерс, впоследствии ставшая не очень счастливой женой ирландского аристократа и дипломата О’Мэлли и писательницей под псевдонимом Энн Бридж, понимала Джорджа Мэллори, как никто другой. Они снова встретились в Лондоне в декабре, а затем в горах Уэльса. В Пен-и-Пасс Мэллори провел ее по своим любимым маршрутам: траверсу Лливеда, носу Парсона на Клогвин-и-Персон и центральному контрфорсу Трифана. А благодаря Котти он, в свою очередь, узнал, что такое дружба с женщиной. Сандерс прежде всего была альпинисткой, однако литературой и искусством она интересовалась так же страстно, как и Мэллори. Она разделяла его идеалы и понимала, что они оба испытывают мистическую любовь к горам. «Самое большое желание Мэллори, – писала она, – чтобы дух человека был свободен, бесстрашен и радостен, подобно альпинисту на восхождении».

Вернувшись в Англию осенью, Мэллори навестил свою семью в Биркенхеде, а затем вернулся в Кембридж, чтобы доделать биографию шотландского писателя Джеймса Босуэлла – единственную книгу, которую он допишет и опубликует.

* * *

Окончив университет, Мэллори решил вернуться на континент и приехал сначала в Париж, а затем отправился на юг Франции, где прожил несколько месяцев в гостях у французского художника Симона Бюсси и его жены Дороти, сестры Джеймса и Литтона Стрейчи. Он проводил время за чтением французских романов, купался в море, засиживался допоздна за вином, обсуждая картины Матисса и Ренуара, с которыми дружили хозяева. Не забывал Мэллори и о горах, бродя по холмам над Рокбрюн-Кап-Мартеном, но и эти прогулки приходилось ограничивать из-за травмированной лодыжки, которая все еще сильно болела, хотя после серьезного падения в заброшенном карьере недалеко от дома родителей Мэллори в Биркенхеде прошло больше трех месяцев. В основном Джордж думал о своем будущем и о друзьях.

Прошел месяц, у Мэллори почти закончились деньги, и он написал Мейнарду Кейнсу с просьбой одолжить 10 фунтов. Тот переслал необходимую сумму. Мэллори ответил пространным письмом с благодарностью. Его финансовое положение не улучшалось до начала лета 1910 года, когда пришло письмо от директора школы Чартерхаус с приглашением преподавать историю, математику, французский и латынь. Начальная зарплата на должности составляла 270 фунтов стерлингов в год – очень неплохие деньги. В то время, например, для земского врача хороший годовой доход был на уровне 400 фунтов.

* * *

Мэллори принял предложение и проработал в Чартерхаусе 10 лет, но он плохо подходил для преподавательской деятельности. Как заметил друг Джорджа Дэвид Пай, в 26 лет Мэллори выглядел таким юным, что родители учащихся принимали его за студента, а сами ученики с трудом видели в нем преподавателя. После Кембриджа Мэллори не находил ничего интересного в жесткой педагогике, стиль которой не изменился со времен его учебы в Винчестере. На том этапе жизни он вместе с Котти Сандерс спешил полюбоваться «изысканной экономией линий и цвета» на выставке китайской живописи, специально оставался на ночь в Лондоне, чтобы послушать оперу Дебюсси «Пеллеас и Мелизанда», позировал для Дункана Гранта, писавшего его портрет, и не испытывал энтузиазма относительно режима «произвольной дисциплины», когда учителя могли пороть мальчиков по прихоти, а все, что действительно имело значение в школе, происходило лишь на игровых полях. Мэллори сделал все возможное, чтобы изменить ситуацию. Он читал хорошо подготовленные лекции о Боттичелли, Рафаэле и Микеланджело и разрешил студентам проводить дебаты, это познакомило учащихся с миром политики, этики и философии. Вместе с тремя наиболее одаренными студентами Мэллори издавал Green Chartreuse («Зеленый шартрез») – пародию на официальный студенческий журнал Carthusian («Картезианец»). Обложку первого номера нарисовал Дункан Грант, изобразив пьяного зеленого монаха, пьющего вино из бокала[66].

КОМНАТЫ МЭЛЛОРИ ВСЕГДА БЫЛИ ОТКРЫТЫ ДЛЯ ВСЕХ, КТО ПРИХОДИЛ СЕРЬЕЗНО ПОДИСКУТИРОВАТЬ – БУДЬ ТО СМЕНА ПОЛИТИЧЕСКИХ И КУЛЬТУРНЫХ ТЕЧЕНИЙ, КРИЗИС В ИРЛАНДИИ И НАДВИГАЮЩАЯСЯ УГРОЗА ВОЙНЫ В ЕВРОПЕ, ЗНАЧЕНИЕ КАРТИНЫ ИЛИ ПОЭТИЧЕСКОЙ ФРАЗЫ ИЛИ НОВЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ БЕРНАРДА ШОУ.

В классе Мэллори, как отмечали многие, царил полнейший хаос, а постоянные шум и гам не оставляли сомнений в том, кто здесь главный. Мэллори был просто неспособен смотреть с традиционной точки зрения на роли учителя и ученика после всего, что он пережил и во что успел поверить. Многие студенты с простым и прямолинейным характером видели в этом слабость и реагировали соответственно – с презрением. Другие, более чувствительные, прозревали в Мэллори вдохновение. Поэт Роберт Грейвс, которому на момент знакомства с Мэллори было всего 16, вспоминал о нем как о лучшем учителе: «Он относился ко мне как к равному, и в свободное время я мог прийти и почитать книги в его комнате или погулять с ним за городом. Он открыл мне мир литературы и творчество современных авторов… Я никогда не слышал о Бернарде Шоу, Руперте Бруке, Герберте Уэллсе». Мэллори также познакомил Грейвса с Дунканом Грантом, Литтоном и Джеймсом Стрейчи, с Эдди Маршем. Вместе с Дунканом они отправились в Пен-и-Пасс, где Джеффри Янг, увидев Грейвса на восхождении, сказал, что у него самый лучший природный баланс из всех известных ему альпинистов. Это была серьезная похвала для юноши, проведшего большую часть времени в Чартерхаусе и неоднократно становившегося жертвой насмешек местных задир.

Грейвс и Мэллори оставались друзьями до смерти последнего. Грейвс писал: «Мэллори по большей части зря растрачивал себя в Чартерхаусе, где, по крайней мере в мое время, мальчики в целом презирали его как недисциплинированного и не интересующегося крикетом или футболом педагога. Он относился к ученикам по-дружески, а это и озадачивало, и раздражало большинство из них, поскольку в школе издавна существовала традиция скрытого противостояния между учениками и учителями. Мы не считали зазорным жульничать, лгать или обманывать учителя, хотя подобное поведение в отношении одноклассника считалось аморальным. К Джорджу плохо относились и наставники, поскольку он отказывался участвовать в этой тихой войне и старался дружить с учениками. Когда два недружелюбно настроенных к Мэллори учителя скоропостижно скончались за короткий промежуток времени, он мрачно пошутил: «Видишь, Роберт, недруги бегут от меня». Я всегда называл его по имени, так же поступали еще несколько его друзей в школе. Потакание такому панибратству со стороны Мэллори выводило из себя не только многих учащихся, но и всех без исключения учителей и воспитателей. В конце концов это противостояние стало сказываться на настроении Мэллори, однако ему всегда удавалось найти нескольких учеников, которые, как и он, не чувствовали себя в школе в своей тарелке, подружиться с ними и сделать их жизнь в Чартерхаусе сносной».

Осенью 1911 года в школе сменился директор – Фрэнк Флетчер увлекался альпинизмом и состоял в Альпийском клубе, но одновременно являлся сторонником жесткой дисциплины среди учащихся, и вскоре Мэллори его возненавидел. Он все сильнее разочаровывался в работе в Чартерхаусе и стал проводить больше времени в Лондоне. В феврале 1912 года Мэллори познакомился с Эдди Маршем, который позже укорял Руперта Брука за то, что тот не представил их друг другу раньше. Марш писал: «У Мэллори редкое обаяние ума и не менее поразительный характер».

Марш, будучи личным секретарем Уинстона Черчилля, возведенного в ранг первого лорда Адмиралтейства, вращался в высших кругах британского общества. Среди его друзей и единомышленников были премьер-министр Герберт Асквит, писатели Редьярд Киплинг, Генри Джеймс и Дэвид Лоуренс, поэты Уильям Батлер Йейтс, Джон Мейсфилд, Уолтер де ла Мар, Зигфрид Сассун и Роберт Бриджес, вскоре ставший поэтом-лауреатом. Марш был на 14 лет старше Мэллори и в свое время предпринял путешествие к истокам Нила, в числе прочего сумев остановить нападавшего носорога с помощью зонта розового цвета, который открыл перед самым носом изумленного животного. Но более всего Марша знали как покровителя поэзии, и его предложение помочь с редактированием черновика биографии Босуэлла, которую Мэллори закончил в конце 1911 года, было принято с благодарностью. Следующие несколько месяцев они с Мэллори встречались время от времени в Лондоне, где к ним присоединялся Руперт Брук, или в Чартерхаусе, где Марш читал вслух стихи, которые ему понравились. В январе 1914-го они вместе отправились на открытие выставки картин Дункана Гранта, Ванессы Белл и Роджера Фрая в Альпийском клубе.

Летом 1912 года Мэллори в шестой раз отправился в Альпы и снова занимался восхождениями вместе с Джеффри Янгом. По словам Янга, мастерство Мэллори стало еще лучше: «Он безостановочно поднимался, настолько быстро и мощно двигаясь вверх, что, казалось, скала либо продавится, либо рассыплется». Они достигли вершины Пуан-де-Женевуа, шпиля высотой 3674 метра, а затем поднялись по новому маршруту на Дан-Бланш, на которую Мэллори впервые взошел еще школьником. Но в Церматте они узнали, что два близких друга, Хамфри и Мюриэль Джонс, погибли на массиве Мон-Руж-де-Петре. Гид сорвался и в падении сбил их со склона. Тела погибших доставал, в том числе, Джеффри Янг. Эта потеря омрачила сезон, который стал для Мэллори последним в Альпах на долгие 7 лет.

В начале 1914 года Мэллори было уже 28, жизнь шла своим чередом, но все изменилось в одно мгновение. Как-то он получил роль в спектакле в местном саду. Среди других актеров оказалась Рут Тернер – девушка неземной красоты. Мэллори быстро выяснил, что она вторая дочь известного архитектора Хью Теккерея Тернера, вдовца, который жил со своими тремя детьми в Уэстбруке, в красивом загородном доме, построенном на холме, через долину Вэй от Чартерхауса. Двадцатидвухлетняя Рут была немного застенчивой, но при этом милой и доброй девушкой. Для Мэллори это стало не просто любовью с первого взгляда: словно прорвало плотину, и сдерживаемые много лет эмоции и чувства нашли выход. Он был просто вне себя от радости. «Петли в почерке, – писал он ей в одном из первых любовных писем, – это поцелуи, а штрихи и хвостики букв, выходящие за пределы строчки по вертикали, – это руки, чтобы обнять тебя. Мне кажется, стоит перечитать письмо и сделать их длиннее». На Пасху Джордж получил приглашение составить компанию семье Тернеров в Венеции. Пожалуй, трудно найти более романтичный город для первой любви. «Жизнь с тобой будет прекрасной», – сказала ему Рут. Он утверждал, что им придется создать новый словарь для слов любви. 1 мая они обручились, свадьбу назначили на 29 июля. В качестве приданого отец Рут предложил гарантированный ежегодный доход в 750 фунтов стерлингов, а также новый дом стоимостью 1600 фунтов, который он передал Рут в бессрочное пользование. Так что в материальном плане Мэллори теперь был обеспечен на всю жизнь.

Он стал планировать медовый месяц. Рут любила пешие прогулки и много ходила, и Джордж хотел отправиться в Альпы, но не был уверен, что ей достанет сил лазать. Матери Мэллори идея с Альпами понравилась, она считала, что новобрачным хорошие физические нагрузки пойдут на пользу. Однако жены нескольких товарищей Мэллори по Чартерхаусу отреагировали неоднозначно. Джордж написал своему шаферу Джеффри Янгу, который тоже посоветовал быть осторожнее. Тогда Мэллори обратился за советом к знакомому доктору, который успокоил его. И Мэллори ответил Янгу так, словно обсуждал самочувствие экзотического и неизвестного существа: «Не вижу пока каких-то особенных физических факторов, по которым не стоило бы этого делать, хотя твое мнение, разумеется, заставило меня задуматься над тем, чтобы не переусердствовать. Будем действовать по ситуации».

Но медовый месяц в Альпах пришлось отложить. 28 июня 1914 года в далеком городе Сараево эрцгерцог Фердинанд пал от пули убийцы. Месяц спустя, за день до свадьбы Джорджа и Рут, Австро-Венгрия объявила войну Сербии. Международный кризис нарастал и ширился, на этом фоне свадебная церемония была скромной, но красивой, а жених и невеста, по словам одного из свидетелей, – «так хороши, что даже не верилось». Через шесть дней после свадьбы Британия объявила войну Германии. Вместо Швейцарских Альп Джордж и Рут отправились на побережье Северного Девона побродить по берегу моря, но эта идиллия быстро прервалась, когда их задержали, приняв за немецких шпионов. Покрывало страха и недоверия уже опустилось на Британские острова.

* * *

Война изменила все. Однажды, еще зимой 1910 года, Дункан Грант, Вирджиния Вулф, тогда еще носившая фамилию Стивен, и еще несколько друзей замаскировались под членов абиссинской королевской семьи и с братом Вирджинии Адрианом в роли переводчика сумели проникнуть на борт флагмана Королевского военно-морского флота. Мистификаторы обманули всех офицеров командования, заставив их поверить, что прибыла официальная делегация во главе с принцем Абиссинии, потребовали и получили полные воинские почести. Адриан говорил со своими замаскированными и украшенными драгоценностями друзьями на латыни, декламируя длинные отрывки из «Энеиды» Вергилия, которую выучил наизусть еще в детстве. «Принцы» что-то отвечали на смеси латыни и греческого. Один из старших офицеров корабля, приходившийся Адриану двоюродным братом, тоже оказался совершенно одурачен. Он извинился за отсутствие на борту абиссинского флага, приказал корабельному оркестру сыграть национальный гимн Занзибара – обе мелодии чем-то похожи – и сообщил делегации, что будет дан салют из восемнадцати пушек. От салюта «принцы» отказались, сославшись на плотный график. К этому моменту участники розыгрыша находились на грани паники. Начался дождь, грозивший смыть грим, а у Дункана Гранта стали отклеиваться усы, поэтому пришлось быстро закругляться. Назад «принц» и его свита ехали в особом вагоне, как и подобает королевским особам. Когда обман, впоследствии получивший название «Мистификация на Дредноуте», раскрылся, Дункана и Адриана как джентльменов попросили лишь извиниться перед первым лордом Адмиралтейства.

К концу октября 1914 года, когда на фронте погибли десятки тысяч молодых людей, а все ресурсы нации мобилизовали для войны, превосходящей все войны, известные до этого, такая проделка была уже немыслимой. Война уничтожила само понятие нормальности. Также она разрушила и разметала драгоценный мир поэтических и художественных талантов этого небольшого сообщества друзей. В первые дни многие друзья Мэллори записались на фронт: его младший брат Траффорд, его бывший студент Роберт Грейвс, брат Котти Сандерс Джек, альпинисты Зигфрид Херфорд и Хью Уилсон. «Мы теперь, – писал Руперт Брук, – стали частью нашего наследия». Через две недели Джеффри Янг попал на передовую сначала как журналист, а затем стал офицером медицинской службы. Джеффри Кейнс, ближайший друг Мэллори, вскоре проводил операции при мерцающем свете керосиновых ламп в подвалах разбомбленных домов. Сам Мэллори был освобожден от службы – школьным учителям полагалась отсрочка. Он всей душой надеялся на победу, но пока оставался в стороне от войны, ограничиваясь чтением лекций в Чартерхаусе.

Дух Блумсберийского кружка не имел ничего общего с войной. «Я работаю на правительство, которое презираю, ради целей, которые считаю преступными», – признавался Мейнард Кейнс в письме к Дункану Гранту. И все же он работал по 20 часов в день кряду на протяжении всей войны, объясняя финансовые премудрости в высоких правительственных инстанциях. Другие участники кружка оставались верны принципам или переходили в пассивное противостояние властям. Бертран Рассел угодил в тюрьму. Эдвард Форстер подписал контракт с Красным Крестом в Египте. Дункану Гранту разрешили пройти альтернативную службу, и он провел войну на ферме, выращивая репу. Клайв Белл писал, что он выступал против войны даже не из-за огромного числа потерь, а потому что она сделала мир беднее и лишила всех самого́ удовольствия жизни. Литтон Стрейчи, которому тогда было 34, в ответ на вопрос, почему он не сражается за цивилизацию, сказал: «Я и есть цивилизация, за которую вы сражаетесь». Стрейчи предстал перед военным трибуналом, поскольку отказался воевать по идейным соображениям. Когда судья спросил, что бы он сделал, увидев, как немецкий солдат насилует его сестру, Стрейчи с самым невинным и добродетельным видом ответил: «Я бы попытался встать между ними». Однако по мере того, как росли потери на фронте, такое остроумие ценилось все меньше.

В первые месяцы войны, когда британская регулярная армия оказалась почти полностью уничтожена, Мэллори часто ускользал из школы, чтобы навестить раненых в близлежащем госпитале, где Рут работала волонтером. Единственными его контактами с фронтом были ура-патриотические газеты и переписка с Джеффри Янгом, из которой он получал куда более правдивые сведения. «Мне все труднее оставаться школьным учителем, – писал он Янгу в конце ноября. – Сегодня прочел мрачную историю о сырости и холоде в окопах, мой камин теперь кажется настоящим позором… Я хочу избежать армии ради Рут, разве нельзя делать ту же работу, что и ты?»

С каждым днем мучения Мэллори становились сильнее. Он боялся за жену, которая в декабре забеременела, но новости с фронта не давали покоя, как и вид раненых на больничных койках. Каждую неделю приходили вести о смерти очередного друга или бывшего ученика школы; только за первые три месяца войны погиб 21 выпускник Чартерхауса. Мэллори ежедневно видел, как мальчиков учат воевать в кадетском Корпусе подготовки офицеров. Каждый месяц армии требовалось 10 тысяч новых младших офицеров, чтобы просто заменить погибших. В первые годы войны эти новобранцы поступали почти исключительно из университетов и государственных школ – целые классы выпускников отправлялись прямиком во Францию в звании младших лейтенантов. В 1915 году ни один выпускник Винчестера не пошел в Оксфорд, а Чартерхаус выпустил 411 юношей, и все они сразу пошли в окопы.

В 1914 году шансы британца в возрасте от 13 до 24 лет пережить войну были один к трем. Школы в среднем потеряли учеников пяти выпусков. В Итоне учились 1100 человек, а в войну погибли 1157 итонских «стариков». Веллингтон, где обучались всего 500 человек, лишился в итоге 699. Аппингем потеряет 447 человек, Винчестер – 500, Харроу – 600, Мальборо – 733, а Чартерхаус – 686. Клуб государственных школ Лондона лишился более 800 членов, и его пришлось закрыть. Из тысяч учащихся государственных школ, которые ушли на фронт, погиб каждый пятый. Кому повезло, служили на штабных должностях за линией фронта. А из тех, кто стал младшим офицером и попал в окопы, погибла половина.

Ранней весной 1915 года с помощью Эдди Марша Мэллори направил запрос в Адмиралтейство. Но Флетчер не одобрил эту идею. Он считал Мэллори ценным сотрудником, а по законам того времени отпускать или нет учителя на фронт решал исключительно директор учебного заведения. Однако другим учителям Чартерхауса Флетчер отправиться на войну разрешил. Гарольд Томпсон записался в армию в январе 1915 года и был убит на Сомме. Гарри Кембл вступил в Лондонский полк, дослужился до подполковника и погиб в бою в 1917 году. Уильям Габейн был разведчиком во Франции до возвращения в Англию в ноябре 1916 года. Ланселот Аллен служил капелланом на Сомме, Бернард Уиллет попал в артиллеристы, а Филип Флетчер с первых недель войны служил в войсках связи.

Ушедших коллег заменяли старые педагоги или калеки-ветераны, и Мэллори чувствовал себя все более одиноким в университетском городке, где количество ребят, носивших траурные повязки вследствие потери отца, дяди или брата на войне, продолжало стремительно расти. В апреле пришло известие, что брат Котти Сандерс – Джек, друживший с Мэллори, погиб в результате газовой атаки под Ипром. Это случилось в тот же день, когда Руперт Брук умер от заражения крови на маленьком острове в Средиземном море. Брук служил на флоте, был свидетелем осады Антверпена, а по возвращении в Англию, проживая в замке Уолмер с Вайолет Асквит, дочерью британского премьер-министра, написал сонет «Солдат», ставший самым известным англоязычным стихотворением войны:

Этот и еще несколько сонетов Брука опубликовали в сборнике «1914 и другие стихи» – тонкой книжке, которую за 5 лет переиздали 28 раз. Брук не дожил до своего успеха. По пути из Египта в Галлиполи корабль, на котором он плыл, 17 апреля сделал остановку на острове Скирос. Брук отправился побродить несколько часов по оливковым рощам, благоухающим тимьяном и шалфеем, и вскоре у него начался жар. Он получил письмо от Эдди Марша с вырезкой из Times, в которой был напечатан «Солдат». В пасхальное воскресенье декан собора Святого Павла читал стихотворение с амвона перед паствой – несколькими сотнями вдов, родителей и сирот. К утру 22 апреля Брук впал в кому, к вечеру температура у него поднялась до 41 градуса. На следующий день он умер от сепсиса, причиной которого стал укус инфицированного комара. Брука похоронили в «уголке средь поля на чужбине» на острове Скирос.

Мэллори был потрясен. «Боюсь, это правда, – писал он Артуру Бенсону 25 апреля, – что мне слишком повезло. Есть что-то неправильное в том, чтобы продолжать заниматься своим делом, когда столько друзей переживают тяжелые страдания. Сегодня я узнал, что Руперт Брук умер от заражения крови. Я отчасти смирился с тем, что друзья погибнут, но погибнут в бою, а не из-за нелепой случайности».

Еще более странным казалось то, как стали эксплуатировать смерть Брука люди, которые изо всех сил пытались найти образ героя в войне, которая превратила само это понятие в насмешку. Эдди Марш написал некролог для Times, текст подписал Уинстон Черчилль. Бруку стали писать посвящения и произносить в его честь хвалебные речи. Однако сам он, ни разу не побывавший в окопах, не писал о войне так, как это делали другие поэты, например Зигфрид Сассун или Уилфред Оун, но видел и чувствовал достаточно, чтобы понять, что война не возвышенное и благородное дело. «Это чертово кровопролитие, – писал он через три месяца после начала конфликта. – Половина молодежи Европы сгорела, ушла в небытие в непрекращающейся механической бойне современных сражений. Можно только поражаться человеческому упорству».

В мае пришли новые плохие известия: брат Мэллори Траффорд, поначалу воспринявший войну с восторгом, позднее писал домой о горах трупов, о тошнотворной вони в окопах, о черепе сослуживца, пробитом пулей… Вскоре он получил тяжелое ранение в ногу, но, к счастью, выжил. Через несколько дней Мэллори узнал, что еще один его хороший друг Гарри Гарретт погиб в Галлиполи. Наивно полагая, что служба пилота безопаснее службы солдата, Мэллори написал Эдди Маршу, ища связи, которые могли бы помочь пройти комиссию в Королевском летном корпусе, но из этой затеи ничего не вышло. Той весной в Чартерхаусе у Мэллори в классе было 20 учеников. Все, за исключением одного, ушли на войну, четверо погибли в бою. Лето 1915 года Мэллори провел в Пен-и-Пасс, в это время британская армия во Франции готовилась к битве при Лоосе.

В сентябре Рут родила девочку, которую назвали Клэр, одновременно пришло известие о гибели Хью Уилсона – друга Мэллори и его напарника по восхождениям. Роберт Грейвс, участвовавший в битве при Лоосе, писал, что за 8 месяцев его батальон обновил состав полностью пять раз. Лучший способ выжить на войне – получить ранение. И здесь существовала даже определенная градация. Наилучшие ранения, по совету Грейвса, можно получить тихими ночами на открытой местности, когда вероятность того, что пуля попадет в руку или ногу, наиболее высока, а спокойствие на линии фронта гарантирует, что пункты приема раненых не слишком загружены. Чтобы оказаться в такой ситуации, требовалось попасть в состав ночного патруля, прочесывавшего нейтральную полосу, хотя это занятие доставляло мало удовольствия – приходилось перебираться по трупам и наблюдать за борьбой крыс за обладание отрубленной рукой или головой.

Наконец поздней осенью 1915 года директор Чартерхауса сдался и предоставил Мэллори отпуск для вступления в армию. Джордж благоразумно добился назначения в подразделение гарнизонной артиллерии и после трехмесячного курса обучения распределился в подразделение, которое, как он заверил Рут, находится в безопасном месте за линией фронта. Накануне отправки в часть он ужинал с молодым офицером, впервые за 8 месяцев приехавшим домой в отпуск. «Подумать только, что переживают эти люди, – мрачно писал Мэллори жене, – похоже, жизнь ровным счетом ничего не значит, если в ней есть место войне».

На самом деле на фронте не существовало безопасного места. В первую же ночь на позиции немецкая пуля прошла между Мэллори и солдатом, шедшим в метре впереди. «И мы сразу тогда поняли, – писал он позднее, – что теперь смерть всегда будет рядом».

Мэллори распределили в расчет, обслуживающий четыре гаубицы. Они занимали позицию к северу от Арментьера, в 13 километрах к югу от Ипрского выступа. Командовал батареей капитан Литгоу, добродушный и пылкий шотландец. Младший лейтенант Джордж Мэллори делил комнату с лейтенантом Беллом, который отвечал за орудие № 4. Впервые Мэллори попал под артиллерийский обстрел в ночь на 14 мая 1916 года. Еще через 10 дней немецкий снаряд угодил в заднюю часть постройки, где они находились, но само помещение чудом уцелело. Он писал Рут 27 мая: «До сих пор я нисколько не нервничаю. Нас не сильно обстреливали. Постоянно слышишь то долгий нарастающий свист и следом взрыв, то быстрый свист и взрыв. Ухо быстро тренируется различать изменения тона звука и определять приблизительное расстояние до взрыва».

Два дня спустя, когда после интенсивной бомбежки пошел черный дождь, подразделение получило приказ переместиться южнее и занять новую позицию в Пикардии под Альбером, плацдармом для наступления на Сомму. «Очевидно, мы прибыли в горячую точку, – писал Джордж Рут. – Держись, милая. Я пришел сюда, чтобы сражаться».

«Никогда не забуду ночь, когда мы вышли из Арментьера и направились в Вими, – вспоминал денщик капитана Литгоу по фамилии Рэмси, который шел с Мэллори. – Лошади едва тащили повозки со снарядами и пушки. Мы еле-еле продвигались вперед. Солдаты пригибались как можно ниже к грязной колее, стараясь не намокнуть под дождем».

«После нескольких дней бомбардировки Вими, – писал Рэмси, – мы направились к Сомме, объединились с другой батареей и заняли позицию на Пионер-роуд, недалеко от Альберты… Это место хорошо запомнилось. Мы беспрерывно разгружали и подавали снаряды, стволы орудий были раскалены от постоянной стрельбы так, что не прикоснешься. Всюду, куда ни глянь, горы снарядов и пушки разного калибра и назначения, и все они стреляли, обрушивая снаряды на немецкие позиции. Пока мы работали, соседняя батарея потеряла всех своих офицеров – немецкий снаряд прилетел в столовую, где они ужинали. Двух наших младших офицеров отправили на замену, но на следующую ночь убило и их».

Мэллори не упоминал об этих потерях, лишь рассказывал в письме Рут от 16 июня об опасности обстрела с воздуха. Но была и другая «разновидность» ужаса – огромное количество трупов. Любая попытка что-либо вырыть в земле заканчивалась тем, что копавший натыкался на полуразложившееся тело. На новой позиции Мэллори жил в землянке, вырубленной в меловой породе. Под землей пахло гнилью и крысами, на поверхности – порохом, потом и кровью. Подразделение Мэллори, 40‐ю осадную батарею, прикрепили к 30-й группе тяжелой артиллерии, которая, в свою очередь, входила в состав 2-го артиллерийского корпуса. Для наступления на Сомме британцы установили по гаубице или миномету на каждые 15 метров немецкой линии. За семь дней, начиная с 24 июня, орудия выстрелили по немецким траншеям больше снарядов, чем было выпущено за весь первый год войны. Мэллори, Белл и их команды работали круглосуточно, сменяя друг друга каждые четыре часа. Новое утро начиналось с тяжелейшего обстрела, длившегося полтора часа, причем орудия работали так по всей линии фронта. Остаток дня темп бомбардировки несколько снижался, однако стрельба все равно шла без перерыва, и каждое орудие выпускало около тысячи снарядов. Ночью часть артиллеристов отдыхала, так как в ход шли тяжелые пулеметы, обстреливавшие тыл немецких линий с целью свести на нет попытки противника пополнить ряды.

Когда немцы открыли не менее мощный ответный огонь, земля вокруг позиции Мэллори начала дрожать, а воздух стонал от летящих снарядов, взрывы которых задували лампы и сотрясали бревна в самых глубоких укрытиях. Накануне штурма, 1 июля, Мэллори написал Рут длинное письмо, «судорожное размышление», как он его назвал, о природе религии и надеждах на духовное воспитание дочери. Он отмечал: «Понятие Бога должно формироваться постепенно на основе собственного духовного опыта ребенка».

Через три дня подошел грозовой фронт и наступили холода. Батарея продолжала стрелять круглосуточно, в темноте стволы орудий светились красным. Время от времени приходил полевой артиллерист и рассказывал чудовищные истории из окопов. Мэллори искал утешения в Шекспире, перелистывая карманное издание четырех пьес: «Ромео и Джульетты», «Гамлета», «Отелло» и «Короля Лира». Отцу он писал о погибших и умирающих, о целых полках, «сметенных пулеметами». 11 июля, перед началом второй фазы сражения, Джорджа отправили на передний край, в окопы, где в течение трех суток он занимал наблюдательный пункт, «малозаметное проволочное ложе в сырой глиняной яме». Его задачей было регистрировать артиллерийский огонь по дальнему редуту, ветряной мельнице на расстоянии более 7,5 километра. Открывавшийся ландшафт был истерзан разрывами снарядов, кое-где гротескно торчали остатки деревьев, а траншеи – полны «гниющих тел и разнообразных ужасов». В те дни Мэллори впервые увидел, как огнеметы сжигают заживо людей и как «жидкий огонь взрывается с огромными вспышками».

25 июля он дочитал роман Генри Джеймса «Крылья голубки» и написал Рут о чистоте и правде – о том, чем он дорожил в их отношениях. Реальность, однако, была совершенно ужасной. «Мои нервы не страдают от увиденного, чего не скажешь о носе. Слишком часто я вижу трупы. И испытываю гнев, потому что никто их не хоронит».

29 июля Мэллори оказался на волосок от гибели. Он сопровождал нескольких солдат в тыл от линии фронта, в какой-то момент группа попала под артобстрел. Позади Мэллори шли два его бойца, несших тяжелый моток колючей проволоки. Когда со всех сторон стали рваться снаряды, Мэллори и еще несколько человек тут же прыгнули в соседний окоп и переждали шквал огня. Когда наступила тишина, Мэллори выбрался наружу и увидел валявшуюся катушку с проволокой, а оба парня лежали в грязи и крови. Уцелевшие провели с телами весь день. Оба погибших были шотландцами из Порт-Глазго. Джону Форресту недавно исполнилось 22, а Александру Крейгу было всего 19. Мэллори настоял, чтобы их отнесли на станцию помощи, хотя все понимали, что они мертвы: взрывной волной им почти полностью оторвало головы.

Письма, написанные в течение долгого лета на Сомме, свидетельствуют о нарастающем отчаянии. 2 августа из грязной, кишащей крысами норы, в которой приходилось спать, Мэллори писал: «Куда ни глянь, везде неописуемое запустение, кое-где виднеются маленькие кресты… Бои очень тяжелые… Дело идет медленно. Я не герой и постоянно задаюсь вопросом: сколько еще осталось?» Через две недели, 15 августа, он признался Рут: «Я спокойно отношусь к мертвецам вокруг, но только если они недавно погибли. Обнаружил, что могу порассуждать с ними: между мной и вами разница лишь в одном – как между жизнью и смертью. Мужчин убивают на войне, это банальная истина, и вы тому подтверждение. А различия между нами не так уж и велики. Лишь отвисшая челюсть, меняющийся цвет кожи и все еще сочащаяся кровь из ран. С ранеными иначе. Всегда больно смотреть на них».

Через два дня Джордж узнал от Рут, что имя Роберта Грейвса опубликовали в списках погибших в Times, а затем – о чудо! – оказалось, что он выжил. Мэллори отреагировал на новость несколько странно, по всей видимости, его чувства сильно притупились – он уже привык к постоянному присутствию смерти. «Я не увидел имя Роберта в списках погибших, – написал он Рут 18 августа. – Я смотрю списки в Weekly Times. Должно быть, ему посчастливилось спастись. Он милый юноша, но я разочарован его стихами, жаль, что он их опубликовал».

Снова оказавшись на передовой в середине сентября, Мэллори в один из дней торопился по своим делам, но вдруг, проходя мимо какого-то солдата, остановился, чтобы рассмотреть его лицо. Он словно вглядывался в свое прошлое. Поначалу Мэллори даже не понял, жив этот человек или нет, видит он настоящего солдата или призрак. Он писал Рут: «Я сразу понял, что этот человек обладает качеством, которого почти ни у кого в окопах не осталось: для него явно существовал мир и за пределами фронта. У него были прекрасные проницательные глаза, и он задумчиво смотрел на меня, отвечая на вопросы. Уверен, что спроси я его осторожно: “Вы, наверное, ненавидите все это?”, он, вероятно, ответил бы очень сдержанно».

К октябрю мир Мэллори представлял собой плоскую, пустынную равнину до горизонта, покрытую топкой грязью. Он вспоминал, что не было ни сантиметра земли, не изрытого взрывами, и на всем пространстве не росло ни травинки. В этой трясине незаметно тонули люди. «Если когда-нибудь я скажу другу: “Иди в ад”, – размышлял Мэллори в письме домой, – он, вероятно, ответит: “Мне все равно. Разве я там уже не был?”»

4 октября пришло долгожданное известие о том, что Роберт Грейвс остановился погостить у Рут. 29 октября Грейвс написал Эдди Маршу, сообщив, что у Мэллори уже долго нет отпуска. В письме домой от 9 декабря Мэллори сообщил, что за 20 дней ни разу не видел солнца. «Нравится ли мне жизнь? – размышлял он после очередного дежурства на передовой. – Пожалуй, лучше сказать, что мне нравится жить».

* * *

Рождество 1916 года принесло долгожданные перемены. Благодаря вмешательству Эдди Марша Мэллори наконец получил отпуск и смог провести 10 дней дома с Рут и Клэр. По возвращении на службу его переподчинили одному из многочисленных полковников, которые обретались при штабе далеко от линии фронта. И забот у Мэллори оказалось не очень много, поскольку полковник, насколько можно судить, ничего не делал. Он напоминал, как писал Мэллори, китайского мандарина из оперы Гилберта и Салливана. Денщик Мэллори на гражданке работал парикмахером, так что теперь утро Джорджа начиналось с бритья в постели. После всех ужасов передовой жизнь полковничьего камердинера, которого, в свою очередь, балует собственный слуга, казалась совершенно сюрреалистичной. «Чувствую себя изгнанником в чужой стране», – писал он Рут 4 февраля 1917 года. Через три дня Мэллори узнал, что его рекомендовали на штабную должность офицера связи с французским командованием. После двух месяцев утомительного сидения в штабе он подал прошение о возвращении в свою батарею. 7 апреля Мэллори вновь оказался на передовой, сидел в открытом наблюдательном пункте и корректировал огонь артиллерии в подготовке к битве при Аррасе. За 6 дней, начиная с 9 апреля, 14 дивизий союзников при поддержке 2817 орудий продвинулись на 5 километров, и канадцы захватили хребет Вими. Потери составили 40 тысяч убитыми и 128 тысяч ранеными. Британцы считали это большой победой.

За день до битвы Мэллори по счастливой случайности выбыл из строя. Уже несколько месяцев его беспокоила лодыжка, поврежденная 8 лет назад в карьере возле родительского дома в Биркенхеде. Травма, которую тогда так и не диагностировали, на самом деле оказалась серьезной: это был перелом, кость срослась неправильно и теперь буквально разваливалась на части. Единственным решением была операция. К началу мая Мэллори вернулся в Лондон и прошел курс лечения в офицерском госпитале на Портленд-Плейс. Он не чувствовал стыда за то, что избежал таким образом смерти на фронте. Травма стала избавлением. «Траффорд, мой дорогой Траффорд, – писал Мэллори брату вскоре после возвращения в Англию, – я вернулся навсегда, слава богу».

Но пауза оказалась недолгой. Лодыжка зажила только к сентябрю, но уже летом Мэллори вернулся на действительную службу. Его командировали в Винчестер учиться использовать тяжелую артиллерию – новые орудия с дальностью стрельбы более 10 километров. Каждые выходные он был свободен и все время проводил с семьей. К тому времени Рут вновь была на последнем сроке беременности. Джеффри Янг, узнав об этом, писал из Италии, что с радостью станет крестным отцом. Ребенок у Мэллори родился в третью неделю сентября, в день, когда они с Рут получили ужасное известие о том, что Джеффри, раненный в начале месяца, потерял ногу. Для Мэллори это стало равносильно гибели мечты. «Это словно порча безупречной, идеальной вещи, – писал он матери Джеффри леди Элис Янг. – Мы обещали друг другу, что не вылезем из гор, если оба выживем, и я чувствую боль Джеффри как свою собственную».

В октябре Мэллори произвели в лейтенанты и направили во Францию. В Бельгии битва при Пашендейле продолжалась с конца июля. После трех месяцев непрерывных бомбардировок вся территория, подконтрольная британской армии, представляла собой дерновую пустошь из топкой грязи, отравленную газом и усыпанную военным мусором вперемешку с телами убитых людей и животных. Единственным способом избежать попадания в трясину было, как уже отмечалось выше, перемещение по дощатым настилам, проложенным поверх грязи. Эти настилы, являясь жизненно важными линиями снабжения, днем просматривались и простреливались врагом, передвигаться по ним можно было только по ночам. И люди шли в полной темноте вслепую, цепляясь за натянутые вдоль досок леера, а из темноты доносились стоны, причитания и отчаянные крики раненых, когда кто-нибудь все же сбивался с пути и тонул в бездонной грязи. «Чудовищный позор Пашендейла, – писал драматург Роберт Шеррифф, который был ранен в этом сражении, – доказательство того, что генералы полностью утратили связь с реальностью».

Избежав боя под Аррасом благодаря старой травме, Мэллори чудом пропустил и битву при Пашендейле. 8 октября он ехал на мотоцикле в Винчестер, чтобы отправить письмо, и заднее колесо заблокировалось на повороте. Мотоцикл занесло, Мэллори выбросило из седла, он врезался в столб ворот, раздробив правую ногу и вдобавок повредив большой палец. 16 октября его выписали из госпиталя Магдалены, все еще нетрудоспособного.

3 ноября все отпуска в британской армии отменили, а те, кто находился в отпуске, спешно возвращались к месту службы. На фронте назревал кризис. Старшие офицеры на передовой требовали прекратить сражение во Фландрии. Фельдмаршал Хейг, наоборот, продолжал наступать, с каждым днем пересматривая стратегические и тактические цели, чтобы рационализировать бессмысленную бойню. Мэллори смирился со смертью. «Со своей стороны, – писал он Джеффри Янгу 5 декабря, – я не намерен оставаться в живых до конца во что бы то ни стало». К счастью, ранение в ногу оказалось достаточно серьезным, и только после Рождества Мэллори признали годным к службе. К этому моменту зима окончательно вступила в свои права, и инициатива Хейга сошла на нет сама собой.

Новый год принес небольшую радость. Роберт Грейвс в свои 22 женился на восемнадцатилетней художнице Нэнси Николсон, Мэллори был шафером. Как писал Грейвс Эдди Маршу 29 декабря 1917 года, Мэллори «мой самый старый друг, оставшийся в живых». Свадьба состоялась 23 января 1918 года и прошла, как вспоминал позже Грейвс, «одновременно бурно и сдержанно». Жених был в парадной форме и при шпаге, в сапогах со шпорами. Невеста надела голубое платье и отказывалась соблюдать другие формальности[68]. В условиях военного времени почти нельзя было достать ни сахара, ни масла, и, когда Мэллори «снял с торта гипсовую имитацию глазури, гости разочарованно вздохнули; шампанское тоже являлось крайне редким товаром, и все поспешили к столу, на котором стояло несколько бутылок. Нэнси решила получить хоть что-то от собственной свадьбы и удрала с бутылкой шампанского».

Весной 1918 года Мэллори не покидала удача. 21 марта немцы пошли в Весеннее наступление, которое началось с самой интенсивной бомбардировки за всю войну. За 5 часов на британскую 5-ю армию обрушилось более 3 миллионов фугасных и газовых снарядов. Немецкие штурмовики в считаные дни отвоевали то, что англичане захватили на Сомме за полгода. В первые сутки в плен попала 21 тысяча британских солдат, за 9 дней это число выросло до 90 тысяч. Немцы захватили 1300 британских орудийных позиций. 9 апреля они вновь атаковали Ипр, и Хейгу пришлось воззвать к своим войскам: «Нас прижали к стене, но мы, веря в справедливость своего дела, будем сражаться до конца». К началу июня немцы достигли Марны и вышли на позиции для удара на Париж, как и летом 1914 года. Отчаянно пытаясь переломить ход сражения, британцы погнали на фронт всех трудоспособных мужчин. Только из госпиталей ежемесячно возвращалось 60 тысяч солдат, чьи раны и травмы признали «достаточно вылеченными», чтобы снова бросить этот человеческий материал в пекло войны.

Получив необъяснимым образом назначение на учебу, на этот раз на курсы командиров батарей в артиллерийской школе в Лидде, Мэллори остался дома. В его переписке имеется перерыв с конца 1917 года по сентябрь 1918 года, когда он счастливо жил с Рут и ее семьей в приморской деревушке Литтлстоун. Из портов Ла-Манша можно было слышать звуки канонады во Франции. Летом 1918 года, когда французы контратаковали на Эне, а американцы, приняв боевое крещение, выбили немцев из Белло Вуд, когда 15 тонн газа обрушились на линию союзников в ходе всего одной атаки, а немецкие потери превысили миллион убитыми и ранеными, Джордж и Рут отправились в отпуск в Шотландию, чтобы заняться скалолазанием. Как Мэллори удавалось не попасть на фронт 16 месяцев во время кульминации Первой мировой, остается загадкой, хотя тут чувствуется рука Эдди Марша. Когда Мэллори вновь оказался на передовой во Франции в конце сентября 1918 года, его перевели в 515-ю осадную батарею, занимавшую позицию между Аррасом и побережьем, достаточно далеко от линии фронта. Его командиром был майор Гвилим Ллойд-Джордж, сын премьер-министра. Британцы уже потеряли одного сына премьера – Раймонд Асквит был смертельно ранен на Сомме в 1916 году – и не собирались терять еще одного. Так Мэллори получил свой билет на выход из войны.

3 ноября Ллойд Джордж был вызван в Париж – его отец желал увидеться с сыном. «Счастливчик! – писал Джордж Рут. – Хотел бы я, чтобы мой отец был премьер-министром». Пять дней спустя, «прекрасным морозным и солнечным утром», Мэллори объявил о намерении «отправиться сегодня куда-нибудь, возможно, на поиски Джеффри Кейнса, который находится примерно в 30 километрах отсюда». Кейнс служил в пункте эвакуации раненых под Камбре. Вечером 11 ноября друзья поставили палатку и легли спать, но вскоре проснулись от криков и рева моторов. Выглянув наружу, они увидели, как весь фронт вспыхнул тысячами огней, зажженных в честь наступления мира. Брат Мэллори Траффорд присоединился к ним на следующий день, и они отметили мир вечеринкой в офицерском клубе в Камбре.

«Это был отличный вечер, – написал Джордж Рут утром, – таким должен быть обычный вечер британского офицера, обучающегося в государственной школе. Самое большое чувство, которое переполняет меня, – это восторг, который приходит после напряженной игры или гонки, после выигранной борьбы, где каждый израсходовал себя без остатка. И какая свобода сейчас! Меня захлестывают волны безудержной радости, какой мы не знали все эти четыре года. Сомневаюсь, осознавал ли я раньше, какой груз мы постоянно тащили на себе… Хочется сбросить с себя суровость, забыть об истерзанных нервах и стать прежде всего спокойным и добрым. Я чувствую, что победа нужна более всего, чтобы мы имели возможность успокоиться и стать добрее».

Роберт Грейвс не праздновал окончание войны. Он чувствовал лишь отчаяние и боль. Когда во Фландрии замолчали пушки, он вышел на улицу и в ту ночь «шел в одиночестве вдоль дамбы, проклиная войну, рыдая и думая о погибших».

* * *

С окончанием войны сразу возникла необходимость демобилизовать 6 миллионов человек и как-то их трудоустроить, притом что в экономике, поставленной на военные рельсы, две трети промышленных мощностей и рабочей силы были заняты производством оружия.

На бумаге победа была полной. Британия стала еще сильнее, ее города и пашни остались невредимыми, флот – непобедимым, армия – сильной, а враги были побеждены. На самом же деле война разделила нацию, духовно истощила ее и разорила финансово. Золотые запасы оказались исчерпаны, а государственный долг превысил валовой национальный продукт. Инфляция и безработица достигли невиданного уровня за последние 100 лет. Одни только налоги, в том числе пошлины на наследство, стали причиной настоящей экономической агонии – с 1918 по 1921 год четверть всех английских земель сменили владельца, переход богатств и собственности произошел в таких масштабах, каких не наблюдалось со времен Нормандского завоевания.

Старый друг Мэллори Джон Мейнард Кейнс констатировал: «Осенью 1919 года, когда я пишу эти строки, мы находимся в полнейшем застое. Усталость от напряжения, страхов и страданий последних пяти лет достигла апогея. Наша способность чувствовать, заботиться, выходящая за рамки вопросов личного материального благополучия, временно отключилась. Величайшие события и самые страшные предзнаменования не сдвинут нас с места… Мы совершенно выбились из сил и хотим отдыха. Никогда еще в наше время огонь в душе человека не горел так тускло». К 1922 году 2 миллиона безработных и полмиллиона ветеранов жили на улицах и побирались, выпрашивая одежду и еду.

Долгий кошмар войны вызвал всеобщее оцепенение и меланхолию, чувство изоляции, потерю жизненных ориентиров, желание к постоянной перемене мест – все это писатель Кристофер Ишервуд назвал «огромным музеем уродств нашего поколения». У некоторых, как, например, у Роберта Грейвса, война наложила колоссальный отпечаток на всю взрослую жизнь, каждый момент которой, как он вспоминал позже, вызывал внутренний крик и желание бежать без оглядки.

«Мы вышли из войны, – писал Герберт Рид, – точно такими же, какими попали в нее: ошеломленными, равнодушными, неспособными создавать и творить. У всех появилось лишь одна новая черта: истощение и изнеможение». Любая деятельность после войны, писала Вера Бриттен, была «не чем иным, как страстным жестом отрицания – отрицания всего того, чему нас научила бесконечность боли». Она потеряла жениха, брата и двух лучших друзей-мужчин, и ей более «не с кем было танцевать». «Война закончилась, началась новая эра, но мертвые не оживут», – констатировала Бриттен.

Официальные переговоры в Париже затянулись до 1919 года, и британское правительство создало Комитет мира, чтобы решить, как отметить победу. На первом заседании под председательством министра иностранных дел Керзона предлагалось провести четырехдневное празднование в августе 1919 года. Под давлением ветеранов и миллиона с лишним солдат, все еще ожидавших демобилизации, которые посчитали это пустой тратой денег, мероприятие сократили до одного лишь парада, назначенного на 19 июля. Толпы людей съехались в Лондон, чтобы посмотреть, как 15 тысяч военнослужащих пройдут маршем мимо временного памятника из дерева и гипса в Уайтхолле – кенотафа «Павшим героям». Если бы все погибшие смогли пройти по улице Уайтхолл в один ряд, парад продлился бы четыре дня. Если бы каждому погибшему отвели всего одну страницу, на которой он написал о своей жизни, то получилась бы библиотека из примерно 26 тысяч томов с объемом каждой книги в 600 страниц.

Педагогов, в том числе школьных, демобилизовали одними из первых, и к концу января 1919 года Мэллори вернулся в Чартерхаус. К тому моменту он вспомнил не одну причину, почему начал презирать директора школы (хотя Фрэнк Флетчер наверняка спас Мэллори жизнь, просто уберегая его от конфликта в первые два года войны). Он попал в стены, где витал дух убитых подростков, которых он учил. Бесконечные и заумные ритуалы и правила школы не давали Мэллори покоя, теперь он находил их еще более невыносимыми.

Мэллори попытался переосмыслить себя как учителя. Он написал письма своим старым друзьям Дэвиду Паю и Джеффри Янгу и предложил видение нового типа школы, которая не будет забирать мальчика из семьи, а наоборот, объединит ребенка с родителями. Написал о педагогике, которая будет поощрять воображение и вознаграждать эксперименты, чтобы содействовать личностному росту учеников. Мэллори также описывал школу, в которой спорт будет лишь одной из дисциплин, а не мерилом, определяющим человека.

Это была неосуществимая мечта. Понимая, что в Чартерхаусе нет будущего, Мэллори в поисках работы написал в Лигу Наций. 25 августа 1920 года у него с Рут родился третий ребенок – «здоровяк с кулачками и ножками, большим подбородком и очень толстыми щеками». Осенью Лига наняла его для подготовки репортажа о беспорядках в Ирландии. Со времен Пасхального восстания 1916 года остров был охвачен насилием[69]. Подавляющее большинство населения поддерживало «Шинн Фейн», что в переводе с ирландского означает «Мы сами», – политическую партию независимости. В ответ британцы направили 40 тысяч солдат, объявили вне закона ирландский парламент, запретили местные газеты и начали репрессии. Мэллори, симпатизировавший ирландцам, оказался в нужное время в нужном месте. Он дружил с Конором О’Брайеном, альпинистом с перевала Пен-и-Пасс, который снабжал ирландцев оружием. Мэллори написал О’Брайену и был допущен во внутреннюю структуру протестного движения. Он узнал о зловещих покоях Дублинского замка[70], стал свидетелем рейдов печально известных английских карательных отрядов, наблюдал, как Королевская ирландская полиция устраивает поголовные обыски. Однажды в Дублине его самого ночью разбудил неизвестный с пистолетом и потребовал сообщить, является ли он протестантом. «Обе стороны совершили ошибки, – писал Мэллори, – но национальные устремления и страстный идеализм наблюдается только у одной стороны. Именно к этому апеллируют ирландцы, когда восклицают: “Если бы только народ Англии знал! Если бы только они приехали и увидели!”»

Вернувшись в Лондон в первые дни нового, 1921 года, Мэллори находился в растерянности. Он хотел уйти из Чартерхауса, понимая в полной мере, что свои литературные замыслы, какими бы они ни были, невозможно реализовать, работая школьным учителем. Оставшиеся друзья – те, кто пережил войну, – по-прежнему были рядом, но жизнь у всех изменилась. Дункан Грант, так и не попавший на фронт, после войны жил вместе с Дэвидом Гарнеттом и Ванессой Белл, которая все еще была замужем за Клайвом. В 1917 году Джеффри Кейнс женился на Маргарет Элизабет Дарвин, внучке великого натуралиста. Весной 1918 года Джеффри Янг отправился к алтарю с молодой альпинисткой и актрисой Лен Слингсби, Мэллори был шафером у него на свадьбе. В том же году, вопреки всем ожиданиям, Мейнард Кейнс, о распущенности которого в Кембридже ходили легенды, влюбился в русскую балерину Лидию Лопухову (Лопокову), танцевавшую у Дягилева, на которой в итоге женился. К 1920 году даже Джеймс Стрейчи остепенился и вместе со своей женой, психоаналитиком Аликс Сарган-Флоренс, погрузился в работу всей своей жизни – перевод трудов Фрейда на английский. Да и сам Мэллори уже был отцом троих детей, верным и преданным мужем.

Пароксизм домашнего уюта стал хорошим противоядием, но так и не смог смягчить наследие войны. Этот эффект похмелья никуда не делся, даже когда упоминания о конфликте исчезли из вежливых бесед и заменились, как насмехался Роберт Грейвс, тривиальными вещами вроде свадьбы первой красавицы Лондона, актрисы леди Дианы Мэннерс, или обсуждением победы любимой лошади на скачках. Окончательное разрушение надежд пришло вместе с Версальским договором, официально завершившим Первую мировую войну, который подписали те же политики, что развязали конфликт в 1914 году. Зигфрид Сассун назвал его «миром, который положит конец всему миру». Вера Бриттен, прочитав условия договора, была вне себя, потому что документ полностью предавал все, за что сражались и умерли столько молодых людей: «Все эти политики знали, что из-за договора вспыхнет новая война, но им было плевать».

Мэллори чувствовал то же самое, что и большинство людей его поколения. Зима 1921 года принесла полную неопределенность. Работать в школе было невыносимо, Чартерхаус стал местом призраков, а его директор ничего не знал о бойне Первой мировой и вел дела так, словно ничего не изменилось, как будто война была всего лишь коротким эпизодом.

ЕДИНСТВЕННЫМ ЯКОРЕМ В ЖИЗНИ МЭЛЛОРИ ОСТАВАЛАСЬ СЕМЬЯ, А ЕДИНСТВЕННЫМ ЗАНЯТИЕМ, В КОТОРОМ ОН ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПРЕУСПЕЛ, БЫЛ АЛЬПИНИЗМ.

«Война выбила пол в бальном зале из-под ног английского среднего класса, – отмечал писатель и поэт Стивен Спендер. – Люди напоминали танцоров, подвешенных в воздухе и притворяющихся, что они все еще пляшут».

Джордж Мэллори по-прежнему «висел в воздухе», когда 22 января 1921 года получил записку от Перси Фаррара из Альпийского клуба: «Похоже, Эверест действительно будет покорен этим летом. Альпинистская партия отправится в начале апреля и вернется в октябре. Есть планы на это время?» Поначалу Мэллори колебался, не желая оставлять семью, тем более что сыну исполнилось всего 5 месяцев. Джеффри Янг, предложивший кандидатуру Мэллори Комитету Эвереста, рассматривал экспедицию как билет Джорджа из Чартерхауса в большой мир. Рут выступила категорически против, и Мэллори едва не отказался. Но Янг отправился к ним домой и привел свои аргументы. Он вспоминал: «Я застал их обоих, и за 20 минут разговора Рут поняла мою точку зрения – как много значило бы покорение Эвереста для карьеры Джорджа и его образовательных планов. И она посоветовала ему ехать в экспедицию».

9 февраля Мэллори встретился в Лондоне с Перси Фарраром, Фрэнсисом Янгхазбендом и Гарольдом Рэберном, назначенным руководителем альпинистской партии. Мэллори, по словам Янгхазбенда, принял предложение «без видимых эмоций». Через день он поблагодарил Джеффри Янга: «Только что меня утвердили участником экспедиции… Похоже, это очень важное событие наравне с новой работой, которую я надеюсь найти по возвращении, кроме того, это неплохо, чтобы встряхнуться от устоявшейся легкости теперешней жизни. Честно, требуется более серьезная платформа для обращения к выдающимся умам, чем статус учителя в школе… Надеюсь, у меня не будет причин сожалеть о твоих уговорах в пользу Эвереста. Я прямо воодушевлен открывающимися перспективами, и Рут тоже. Спасибо тебе за это». Итак, Мэллори принял решение. Через два месяца ему предстояло отплыть в Индию.