Весть о том, что Тибет разрешил экспедицию к Эвересту, облетела Лондон утром 11 января 1921 года после официального заявления, сделанного накануне Янгхазбендом на вечернем заседании Королевского географического общества. Пресса, контролируемая Бакеном, не подкачала. Все британские газеты от Ливерпуля до Глазго и от Плимута до Эдинбурга сообщили об этом событии на первых полосах. Газеты вещали о предстоящем приключении, однако ведущие британские альпинисты остро ощущали грандиозность и сложность задачи.

Несколькими неделями ранее опытный гималайский альпинист сэр Мартин Конвей, видевший сложности такого предприятия во всей полноте, сообщал на страницах газеты Daily Chronicle, что, несмотря на ажиотаж, об Эвересте ровным счетом ничего не известно. Ни один европеец не побывал у его подножия, и ближайшие подступы к нему оставались неисследованными. Почти не было информации о геологическом строении горы, рельефе, характере ее снегов и льдов. Неделю спустя Конвей пошел еще дальше в интервью газете Observer. Он отмечал, что на верхних склонах Эвереста ни один человек не сможет подниматься более чем на 600 метров в сутки. Это означало, что минимум два лагеря придется устанавливать на отметках 7600 метров и 8200 метров, а на таких высотах еще никто не бывал, не говоря уже о ночевках. Самой большой высоты на тот момент достиг герцог Абруцци – во время одиночного восхождения в Каракоруме он поднялся до отметки 7500 метров, а самую «высокую» ночь на 7138 метрах провел английский альпинист Чарльз Мид на горе Камет в Гархвальских Гималаях в 1913 году. Что будет с человеческим организмом выше, оставалось полной загадкой.

В ходе печально известного эксперимента в 1875 году французский метеоролог Гастон Тиссандье совершил быстрый подъем на воздушном шаре на огромную высоту. Преодолев восьмикилометровую отметку, он потерял сознание, а придя в себя обнаружил, что оглох, а оба его спутника мертвы. В Первую мировую летчики обычно надевали кислородные маски на высоте 5,5 километра и сообщали о серьезных проблемах со здоровьем на отметке более 6 километров, если живительный газ был недоступен. Акклиматизация, конечно, должна была смягчить некоторые последствия кислородного голодания. Тем не менее выше 7600 метров люди попадали в зону, почти такую же неблагоприятную и неизведанную, как поверхность Луны. «Человек, который надеется взойти на Эверест, – предсказывала газета Daily Mail, ссылаясь на известного английского альпиниста того времени Джорджа Абрахама, – должен быть в состоянии без подготовки пробежать на хорошей скорости последние 100 метров до вершины Монблана». При этом бежать придется, дыша воздухом, содержащим лишь треть от нормы кислорода на уровне моря.

12 января Фрэнсис Янгхазбенд провел первое официальное заседание Комитета Эвереста. Альпийский клуб представляли его президент Перси Фаррар и два самых видных члена – Норман Колли и Чарльз Мид. От Королевского географического общества были Янгхазбенд, полковник Эван Джек и банкир Эдвард Сомерс-Кокс, которого назначили почетным казначеем комитета. Комитет постановил, что целью экспедиции является вершина Эвереста. Главной задачей первого года исследований была разведка. Если время и условия позволят, исследовательская партия сможет подняться как можно выше, но только после того, как район горы и сам Эверест будут изучены, и альпинисты определят наиболее оптимальный маршрут восхождения.

Очевидно, что обе организации интерпретировали цель и ее достижение по-разному. Для Альпийского клуба во главе угла стояло восхождение. У Королевского географического общества имелось еще несколько целей, в частности исследование и картографирование неизвестных районов в окрестностях горы. По настоянию Янгхазбенда в состав партии вошли топографы и картографы из Индийской геодезической службы, геолог из Геологического управления Индии и натуралист, которому предстояло собрать зоологические и ботанические образцы. Но первым делом назначили двух почетных секретарей комитета – Артура Хинкса из Королевского географического общества и Джона Итона из Альпийского клуба. Вскоре Хинкс с молчаливого согласия Янгхазбенда фактически узурпировал административные полномочия, сведя деятельность Итона к нулю и отобрав власть даже у Фаррара. После многочисленных споров с Хинксом Фаррар вышел из состава Комитета в 1922 году.

У Артура Хинкса был тяжелый характер. Этот блестящий математик и картограф, точнее, даже мировой авторитет в сфере картографических проекций, по иронии судьбы мало интересовался полевыми исследованиями и вовсе не имел опыта работы в экспедициях. До прихода в Королевское географическое общество в 1913 году Хинкс работал в обсерватории Кембриджа, в частности занимался вычислением массы Луны. Он родился в 1873 году и весьма скептически относился ко многим современным вещам и событиям. «Телефон – это большая ошибка, – убеждал он генерала Брюса, – вам лучше от него избавиться. Я бы ни за что не стал держать такой аппарат в своем доме». Хинкс был нетерпим к людям, саркастичен, скуп и начисто лишен такта и скромности. При этом он пребывал в постоянном восторге от собственного таланта и был убежден в непогрешимости своих суждений. Как видно из писем, этот человек только и делал, что презирал и возмущался.

Вместе с тем его отличали поразительные трудолюбие, скрупулезность и требовательность. С самого начала Хинкс занимался организацией и решением всех экспедиционных вопросов – от сбора средств и приглашения участников до закупки припасов и создания нового снаряжения. Ни одна деталь не ускользала от его внимания, будь то колебание цен на билеты в Индию, подбор подходящего шоколада для альпинистов, проектирование специальных горелок для большой высоты, соответствующие модификации фотокамер, экспедиционные запасы топлива, кислородные баллоны, альпийские ботинки, солнцезащитные очки или химикаты для проявки пленки и печати фотографий в горных условиях. Хинкс руководил всеми контактами с прессой, контролировал все поездки, вел переговоры о публикации отчетов об экспедициях, производстве фильмов, продаже фотографий и ботанических образцов, составлении карт, бронировании международных лекционных туров. Последнее сыграет немаловажную роль в подогревании интереса общественности к экспедициям. Любое решение, конфликт или спор проходили через письменный стол Хинкса, и, хотя этот человек вообще не выбирался за пределы Лондона, он, без сомнения, стал связующим звеном всего предприятия, своего рода клеем, который удерживал все вместе. Его корреспонденция заполняет около 40 коробок и десятки папок в архивах Королевского географического общества. Хинкса почти никто не любил, и все же без его несгибаемой воли и маниакальной тяги к контролю экспедиции могли бы просто не состояться.

Еще до официального вступления в должность Хинкс с головой ушел в работу. Начал он с проверки людей и набора команды. Уже 30 декабря 1920 года он написал Джону Ноэлю, который в то время служил в Школе стрелковой подготовки в графстве Кент. Ноэль сразу же согласился участвовать в экспедиции, однако отметил, что военное ведомство, скорее всего, не даст ему отпуск. Так и произошло. Поэтому позже Ноэль уволился со службы, чтобы войти в состав экспедиции в 1922 году.

Том Лонгстафф, легко переживший войну в Индии в составе Гилгитских скаутов и в октябре 1917 года комиссованный в результате прямого удара мячом для поло в висок, предложил свою кандидатуру в качестве врача экспедиции, притом что он не был заинтересован в докторской работе. Лонгстаффу тоже придется подождать 1922 года. Пока Хинкс думал над очередной кандидатурой, Норман Колли, член Комитета Эвереста, предложил включить в список себя. Колли было 62. То, что такое предложение вообще возникло, показывает, насколько мало знали тогда об ужасных условиях, с которыми придется столкнуться в Тибете. Предложение Колли было вежливо отклонено. Джон Хазард, весьма опытный альпинист, которого Александр Келлас пригласил в экспедицию на Камет в 1920 году, также получил отказ, хотя поддерживал связь с Хинксом насчет Эвереста с 1919 года. В числе имевшихся у Хазарда проблем были незаживающие раны на спине и бедре, полученные в битве на Сомме. Время Джона Хазарда наступит в 1924 году, когда, несмотря на постоянную боль, он поднимется на Северное седло Эвереста.

За несколько дней до момента официального объявления об экспедиции, пока Хинкс рассматривал список известных британских альпинистов, Королевское географическое общество получило десятки писем с заявками. Некий Уильям Брадфорд из Техаса писал о священном огне внутри себя – о внутренней силе, которая никогда его не подводила. Отмечалось также, что Брадфорд умеет ездить верхом и хорошо стрелять. Из Индии пришло письмо от полицейского, свободно владеющего просторечным и почтительным тибетским[55], а также непальским и бенгальским языками. Юноша, состоящий членом Королевского географического общества и работающий в банке Barclays, описывал свои таланты стенографиста и машинистки, а также умение водить автомобиль и обращаться с «различными туземными племенами». Большинство авторов писем были военными в отставке. Пронзительный призыв поступил от некоего Ф. Ванкинсбурга, который получил тяжелое ранение в битве при Галлиполи, а затем едва не погиб, когда его госпитальное судно торпедировали немцы. «Я служил во время Египетской, Палестинской и Сирийской кампаний, – писал он. – Мне 24 года. С момента демобилизации я работаю на складе и чувствую, что задыхаюсь. Постоянно думаю об открытых пространствах, бескрайних пустынях и, кажется, отдал бы все, чтобы уехать куда-нибудь за границу». Из Бирмингема пришло письмо от мужчины по фамилии Мейсон, который с гордостью сообщал только одно: он провоевал с ноября 1914-го по апрель 1919-го и за все это время провел всего неделю в госпитале. Очевидно, этот человек был и вынослив, и удивительно удачлив. То, что он никогда не бывал в горах, по его мнению, не имело никакого значения.

Пожалуй, наиболее неожиданным был отказ Хинкса двум участникам злополучных экспедиций в Антарктиду. Эрнест Джойс служил под началом Роберта Скотта и Эрнста Шеклтона, и его обращение к Хинксу было подкреплено рекомендациями самого сэра Клемента Маркема, знаменитого географа, бывшего президента Королевского географического общества и известного покровителя полярных исследований. В 1915 году Джойс отправился через море Росса, чтобы заложить склады для экспедиции Шеклтона, которая должна была пересечь Антарктиду. Оставшись в одиночестве на корабле «Аврора», группа Джойса преодолела затем около 3 тысяч километров по льду за полгода. Часто бывало так, что они за 15 часов проходили всего 3 километра. Путешественники страдали от мороза и цинги, в итоге трое мужчин умерли. Джойс, питаясь сырым тюленьим мясом, терпеливо ждал экспедицию, которая так и не появилась. Два года он просидел, не имея никакой связи с внешним миром и ничего не зная о судьбе предприятия, для обеспечения которого рисковал жизнью.

Шеклтон отплыл из Лондона 1 августа 1914 года, в день, когда Германия объявила войну России. Он предлагал повернуть назад, но сам Черчилль, будучи тогда первым лордом Адмиралтейства, призвал Шеклтона не отказываться от экспедиции и отправил единственное слово: «Продолжайте». 18 января 1915 года корабль Шеклтона «Эндьюранс» был заперт льдами в море Уэдделла на девять месяцев, затем льды разрушили судно. Экипаж разбил лагерь на льдине и дрейфовал еще пять с половиной месяцев, прежде чем достиг открытой воды и острова Элефант (остров Мордвинова), скалистого утеса примерно в 1300 километрах от Южной Георгии, ближайшей земли. Шеклтон с пятью членами команды отправился в одно из самых эпических морских путешествий – на открытой лодке исследователи плыли 17 суток в тяжелейших зимних условиях и сумели успешно высадиться на берег Южной Георгии. 20 мая 1916 года они наконец добрались до китобойной станции и узнали, что война в Европе продолжается. Восстановив силы всего за три дня, Шеклтон пустился в обратный путь, чтобы спасти своих людей. Непогода долго не давала сделать задуманное, он достиг острова Элефант только с четвертой попытки, спустя 18 недель после отплытия. Ни один член команды Шеклтона не погиб. В январе 1917 года в рамках новой экспедиции Шеклтон высадил Джойса на побережье моря Росса.

Среди спасенных на острове Элефант был Томас Орде-Лис, который неоднократно писал Хинксу, добиваясь места в экспедиции на Эверест. Орде-Лис отметил свой рекорд – «73 парашютных спуска с аэропланов» и в письме от 26 января 1921 года приложил тайно сделанную фотографию самого себя в свободном падении незадолго до раскрытия парашюта. Орде-Лис был убежден, что на Эверест невозможно подняться без искусственного кислорода, и изложил план сбрасывания баллонов с самолета. Почти наверняка можно сказать, что такое предложение покоробило Хинкса, считавшего, что восхождение с кислородом – это не по-джентльменски. Не получив ответа, Орде-Лис написал последнюю записку 14 июня 1921 года: «Мне 42 года. Я окончил школу в Мальборо, 20 лет прослужил в армии и был с Шеклтоном в его последней экспедиции. Шесть месяцев на льдине, четыре с половиной месяца жизни под лодкой на безлюдном покрытом льдом острове в условиях нехватки продуктов. Десять с половиной месяцев я не мылся и не снимал одежду. Я могу вынести все и, хотя считаю себя безбожником, дал себе слово никогда не ругаться в этой экспедиции, и слово сдержал и даже не выходил из себя».

И раз уж письма от таких людей, как Джойс и Орде-Лис, не пробили броню Хинкса, можно только представить его реакцию на запрос, направленный Министерством по делам Индии, от австрийца, военного офицера, который все четыре года провоевал на стороне немцев. Хинкс дал едкий ответ чиновнику министерства: «Благодарю Вас за письмо от 17 сентября, в котором Вы просите нас ответить герру Лехнеру. Сегодня я направил ему официальное заявление о том, что, по моему мнению, нет никакой возможности рассмотреть его кандидатуру. До сих пор я сразу же отправлял в мусорную корзину все заявления от бывших врагов на участие в экспедиции».

Хинкс был непреклонен в том, что экспедиция должна быть исключительно британской, и это убеждение шло вразрез с желанием Фаррара пригласить самых лучших альпинистов из других стран, например выдающегося картографа Марселя Курца[56]. Исключение всех иностранцев – позиция, одобренная комитетом, – создавало фундаментальную проблему, которую Том Лонгстафф весьма сдержанно обозначил в записке редактору Alpine Journal Сиднею Спенсеру: «Из-за войны количество молодых альпинистов у нас меньше, чем раньше».

Наверное, именно этим можно объяснить ошибочный выбор шотландца Гарольда Рэберна в качестве руководителя альпинистов в первой эверестовской экспедиции. На бумаге выбор казался разумным. Рэберн был известным альпинистом и орнитологом, его книга «Искусство альпинизма» (Mountaineering Art), опубликованная в 1920 году, получила восторженные отзывы. Он совершал восхождения без гидов и часто в одиночку, был первопроходцем на Бен-Невисе – наивысшей точке Британских островов, установил не один рекорд в Альпах и Гималаях и сделал девять первовосхождений на Кавказе. Но в свои 56 Рэберн уже был, по выражению Мэллори, «сварливым и дряхлым стариком». Срыв и серьезное падение на одном из склонов Шотландии лишило его веры в собственные силы. Кроме того, Рэберн страдал от болей в животе – предположительно, от недиагностированной язвы желудка или двенадцатиперстной кишки. Если добавить сюда жесткий характер, желание постоянно защищать себя и полное отсутствие чувства юмора, то очевидно, что работать с Рэберном было очень нелегко. Он выживет после первой экспедиции на Эверест, но столь непосильное бремя сведет его с ума. По окончании экспедиции это будет сломленный человек, уверенный в том, что из-за него умер доктор Келлас. В сумеречном состоянии сознания Рэберн доживет до 61 года и умрет в 1926 году.

Очевидным кандидатом на руководство экспедицией, включая восхождение, был Чарльз Брюс. Выступление генерала на собрании Королевского географического общества 8 ноября 1920 года в Эолиан-холле, в котором он рассказал об истории и задачах экспедиции на Эверест, широко освещалось в британских газетах, его речь полностью опубликовали в Geographical Journal – официальном издании Общества в январе 1921 года, как раз в то время, когда подбиралась команда. Уже 12 ноября 1920 года газета Western Mall сообщила, что генерал станет руководителем экспедиции.

Однако у Артура Хинкса, который относился к Брюсу весьма нейтрально, были другие планы. Через несколько дней после публикации имени Брюса как руководителя Хинкс, действуя от имени Комитета Эвереста, предложил возглавить экспедицию Чарльзу Говарду-Бери. 21 января 1921 года Говард-Бери написал из своего поместья в Ирландии, что согласен, хотя и намекнул на внутренние политические проблемы, которые через несколько месяцев превратят в пепел один из домов его матери: «Здесь сейчас довольно спокойно, но никто не знает, что произойдет завтра». Неделю спустя Говард-Бери направил второе письмо в Комитет Эвереста, в котором предложил назначить Брюса руководителем следующей экспедиции, отметив: «Будет правильно, если Брюс возглавит первую серьезную попытку восхождения на Эверест».

Официально об утверждении кандидатуры Говарда-Бери стало известно 24 января. Генерал Брюс, как указывалось, не смог участвовать в экспедиции, поскольку получил новое назначение в армии. Это кажется сомнительным. Летом 1920 года Брюс официально уволился с действительной службы, и объявленное назначение, по сути, было не переводом на новое место, а своего рода церемониальной должностью, стандартной для офицеров индийской армии, которые возвращались на пенсию в Англию. Трудно представить, что Брюс не смог бы получить отпуск, как он и сделал в 1922 году. Очевидно, что Комитет Эвереста считал Говарда-Бери более подходящей кандидатурой, о чем Хинкс сообщил в письме от 22 января Джону Шакбургу из Министерства иностранных дел: «Мы объявим в понедельник вечером, что начальником экспедиции назначен полковник Говард-Бери, его хорошо знает и правительство Индии, и тибетцы благодаря поездке в Тибет от Королевского географического общества в прошлом году. Я думаю, министр по делам Индии может быть уверен, что экспедиция, возглавляемая Говардом-Бери, сделает все возможное, чтобы упрочить отношения с правительством Индии и Далай-ламой, и что взаимодействие с тибетцами будет наилучшим».

Говард-Бери заслужил право возглавить экспедицию, наладив отношения с Чарльзом Беллом и другими ключевыми фигурами в индийском правительстве, кроме того, он обладал всеми необходимыми дипломатическими навыками. Деликатность, такт и осторожность не были сильными сторонами генерала Брюса. Кроме того, оставалось неясно, способен ли генерал физически справиться с трудностями. Закрывая заседание Королевского географического общества 8 ноября в Эолиан-холле, Янгхазбенд поблагодарил Брюса за его доклад и напомнил аудитории о звездном послужном списке генерала: «Вероятно, большинству из вас известно, что в Галлиполийской кампании одно его присутствие стоило целой бригады». Собственно, в этом и заключалась проблема. После того, что Брюсу пришлось пережить в бою, было неясно, сможет ли он вообще ходить, не говоря уже о восхождении на Эверест.

* * *

Чарльз Брюс направлялся в экспедицию в Ладакх, когда узнал о начале войны в Европе. К ноябрю 1914 года Брюс со своим 1-м батальоном 6-й стрелковой дивизии гуркхов прибыл в Египет для защиты нефтяных месторождений Месопотамии и Суэцкого канала – спасительного пути в Индию. Поначалу интенсивность боевых действий была весьма низкой. За пять месяцев бойцы получили больше травм, играя в регби, лазая по пирамидам или борясь с командиром, чем в сражениях с турками. Однако весной 1915 года обстановка изменилась.

Призрак бесконечной войны к тому времени вовсю преследовал британцев. Первый лорд Адмиралтейства Уинстон Черчилль был одним из немногих чиновников, кто содрогался при мысли о генералах, «подставлявших под немецкий пулеметный огонь бравых английских пехотинцев». Став членом парламента, Черчилль отказывался замалчивать происходящее в окопах: «Я каждый день говорю себе: “Что происходит, пока мы сидим здесь, пока ходим на обед или сладко спим? Около тысячи наших мужчин каждые сутки превращаются в куски мяска в окровавленном тряпье, чтобы быть поспешно зарытыми недалеко от поля боя”». Черчилль не разделял мнение ряда военачальников о том, что войну можно выиграть во Франции, и задумал стратегическую альтернативу – морское нападение на наиболее уязвимое место вражеского альянса: Дарданеллы. Победа здесь позволила бы захватить Константинополь, что выбило бы Турцию из войны и существенно облегчило положение русских, открыв линию снабжения через Босфор, то есть из Средиземного моря в Черное.

Это был опасный план. К западу от Дарданелл лежат засушливые земли Галлиполийского полуострова, на востоке – горы Анатолии. Пролив, отделяющий Европу от Азии, тянется на 60 километров от Эгейского до Мраморного моря и в одном месте сужается менее чем до 1,5 километра. По обоим берегам турки установили орудийные батареи, а в самом проливе было полно мин.

18 марта 1915 года союзные войска на десяти линкорах в сопровождении миноносцев и крейсеров вошли в пролив. В течение нескольких часов три британских линкора были уничтожены, четвертый получил серьезные повреждения, потери составили около 700 человек. Французский линкор Bouvet взорвался и затонул за три минуты. Не желая подвергать флот столь большой опасности, британцы решили заставить замолчать турецкие орудия, высадившись на Галлиполийский полуостров с запада в ходе крупнейшей морской десантной операции за всю войну.

Однако с самого начала все пошло не по плану. Организация кампании в Англии оказалась из рук вон плохой – настолько, что все силы пришлось высадить в Египте, только чтобы реорганизовать подразделения и пути снабжения. Каждый докер в Александрии и Порт-Саиде знал, что будут делать британцы с точностью до дня, а турецкие и немецкие агенты в Каире докладывали в Берлин о каждом их действии. Британский командующий сэр Ян Гамильтон планировал кампанию по двум туристическим путеводителям, устаревшей карте и учебнику по турецкой армии 1905 года. Он рассчитывал на небольшое сопротивление и надеялся захватить южную часть полуострова за три дня.

25 апреля 29-я британская дивизия при поддержке 30 тысяч солдат Австралийского и Новозеландского армейских корпусов высадилась на мысе Геллес на южной оконечности Галлиполийского полуострова. Турки встретили их во всеоружии. Австралийцам и новозеландцам пришлось сходить не на пологий берег, как планировалось, а на скалы в бухте под шквальным огнем турецких пулеметов. Шлюпки, полные мертвых солдат, плавали в окрестных водах несколько дней. Чуть южнее переоборудованный под перевозку людей углевоз с 2 тысячами ирландских солдат сел на мель и попал под такой сильный обстрел, что солдаты в отчаянии прыгали в море, где их, как писал один турецкий офицер, «добивали, словно рыбу». Убитых ирландцев на мелководье было столько, что англичане, прибывшие чуть позже, перебирались к берегу по трупам.

Через три дня после первой высадки настала очередь Чарльза Брюса и его гуркхов вступить в бой. Они высадились сразу после полуночи у крепости Седд-эль-Бар, чтобы усилить 29-ю индийскую бригаду – единственное британское резервное соединение. Бойцы покидали плавсредства в свете вспышек в ночном небе – британский флот обстреливал турецкие позиции. Когда подразделение продвинулось от береговой линии вглубь на 1,5 километра, последовала серия отчаянных лобовых атак турок, которые продолжались днем и ночью до 6 мая, когда британцы так же безуспешно контратаковали. Обе стороны понесли потери и были сильно измотаны. На левом фланге у британцев по-прежнему оставался скальный девяностометровый утес, и эту высоту надлежало взять. Два штурма 8 и 9 мая, предпринятые Королевскими Мюнстерскими и Дублинскими фузилёрами, закончились провалом. Вечером 9 мая Брюс и гуркхи получили приказ возобновить атаку с наступлением темноты 12 мая. Преодолев овраг, простреливаемый пулеметным огнем, атакующие пробились к основанию массива, но были отброшены с большими потерями. В течение десяти дней гуркхи прятались в траншеях в считаных метрах от противника. Но 22 мая турки внезапно атаковали британскую линию и сошлись с британцами врукопашную. В результате ожесточенной схватки с обеих сторон были сотни погибших, многие попали в плен. Трупы никто не убирал, они долго разлагались на солнце, а в оврагах, воздух которых был пропитан запахом тимьяна и сожженного пороха, умирали раненые, брошенные на произвол судьбы.

Утром 27 мая выяснилось, что британский флот покинул Галлиполи в поисках более безопасной стоянки. В то же утро гуркхи заняли крайний левый фланг британской линии. Тщетные, точнее даже отчаянные атаки британцев продолжались. Кульминация наступила 4 июня, когда наиболее масштабная атака захлебнулась буквально в нескольких десятках метров от цели. На левом фланге гуркхи сумели выбраться на утес, но были снова отброшены турками и потеряли 7 офицеров и более 120 рядовых. На следующее утро Брюс получил приказ возобновить атаку, на этот раз с 5-м отрядом гуркхов, которым он ранее командовал. Он понимал, что это почти верная гибель. «Не припомню, – отмечал Брюс позднее, – чтобы получал более страшный приказ, я прекрасно осознавал, насколько опасна задача, и был уверен, что последний раз вижу своих друзей. Разумеется, атака провалилась».

Выжившие вернулись в окопы и следующие недели страдали от жары и дизентерии. Мух было так много, что порою под ними солдаты не могли разглядеть свою форму, а вонь разложения – столь сильной, что приходилось затыкать ноздри и дышать ртом. Генерал Гамильтон приказал снова атаковать 28 июня. Согласно поставленной задаче, гуркхам предстояло штурмовать пять линий турецких окопов. 1 июля, находясь в безопасности на борту эсминца в море, Гамильтон записал в дневнике: «Хорошие новости с мыса Геллес… Гуркхи во главе с полковником Брюсом, которого они обожают, вновь заняли траншею и впервые смогли как следует использовать свои кхукри[57], рубя головы. На рассвете полбатальона турок попытались контратаковать вдоль кромки обрыва и были уничтожены».

На самом деле почти полностью оказались уничтожены силы гуркхов – офицеры, кроме врача, получили ранения или погибли. Брюс потерял всех своих друзей в батальоне. Самому ему пулеметным огнем едва не оторвало ноги. Позже он лаконично вспоминал: «Я получил маленький подарок – отбыл с полуострова в Англию, в госпиталь, почти на год». В медицинской карте Брюса указано, что одна пулеметная пуля вошла в голень правой ноги и вышла с обратной стороны чуть ниже коленного сустава, а вторая раздробила малоберцовую кость левой ноги. Лежа на койке госпитального судна, Брюс мог лишь беспомощно наблюдать через иллюминатор, как немецкая подводная лодка потопила два корабля его конвоя, причем оба судна находились всего в 1,5 километра. В Англии врачи посоветовали полковнику вести спокойный образ жизни, соблюдать осторожность при ходьбе и никогда не носить тяжести.

* * *

Разобравшись с Брюсом и утвердив кандидатуры Говарда-Бери и Рэберна, Хинкс обратился к своему старому другу с предложением занять место врача и натуралиста экспедиции. Александр Фредерик Ричмонд Уолластон, или Сэнди, как его называли друзья, был застенчивым, но благородным человеком с немного странным чувством юмора. Уолластон мог, как писал его друг Джон Мейнард Кейнс, «словом и взглядом открывать сердца, а также умел сохранять силы тогда, когда у остальных энергии уже не оставалось». К началу войны Уолластону было 39. Он служил хирургом на торговом крейсере, переоборудованном под военные нужды, который патрулировал Северное море от шотландской гавани Скапа-Флоу до Норвегии и от Фарерских островов до Исландии. Плавание проходило в условиях зимних штормов, когда, по воспоминаниям Уолластона, «море вздымалось не волнами, это были горы», и где слово «ветер» «неприменимо к той силе, с которой двигался воздух в этих широтах». Через девять месяцев службы он перешел на Agincourt – самый большой дредноут британского флота.

Боевое крещение Уолластон прошел в начале 1916 года, получив приказ присоединиться к морскому десанту в Германской Восточной Африке[58]. 80 тысяч британских солдат при поддержке полумиллиона туземцев-носильщиков должны были найти врага и вступить с ним в сражение среди колючих кустарников и лесов, по площади вдвое превышающих размеры Германии. Эта забытая пятимесячная военная кампания стала борьбой на истощение – от болезней погибло больше людей, чем от боевых действий. Проведя два года в Африке, Уолластон вернулся на море и служил до 1919 года, пока наконец в октябре, после нескольких тяжелых плаваний в Мурманск, его не демобилизовали.

Жизнь в Лондоне оказалась невыносимой. «Если знаешь кого-нибудь, кто не наживался на войне и поддерживает сейчас географические исследования, пожалуйста, познакомь меня. Я не нахожу общего языка с людьми этой страны», – писал Уолластон другу в начале 1920 года. Можно представить его радость, когда в январе 1921 года пришла записка от Хинкса с вопросом, не заинтересован ли он участвовать в экспедиции на Эверест. 16 января Уолластон написал ответное письмо: «Если, по вашему мнению, я хоть сколько-нибудь подхожу для этой работы, то это большой комплимент, который я очень ценю. Ответ, конечно же, положительный. Я не думал отправлять запрос в Комитет Эвереста, полагая, что наверняка на примете много других, более подходящих людей, но если есть хоть какой-то шанс принять участие… Роулинг хотел, чтобы я участвовал в планируемой им экспедиции в 1914 или 1915 году, которая не состоялась из-за войны. Я не разочаруюсь, если мне откажут, но если отправлюсь в Гималаи, то буду безмерно счастлив».

Неделю спустя Уолластон отправил Хинксу новую записку: «Ничто не обрадовало меня больше, чем приглашение в экспедицию». 6 февраля Хинкс ответил, официально предложив Уолластону место в команде и спросив, готов ли он взять на себя свои расходы. Они встретились на следующий вечер, и Уолластон, по словам Хинкса, согласился «добраться до Дарджилинга за свой счет».

Для Уолластона, как и для Говарда-Бери, покупка билета в Индию не представляла сложности, да и добраться он мог, в общем-то, куда угодно. Можно сказать, что род Уолластона в Королевском географическом обществе был представлен больше всех других фамилий Великобритании – сплошь ученые и художники. Его отец – заведующий пансионом Клифтонского колледжа был беспощаден и строг и охотно порол провинившихся учеников, в том числе собственного сына. Единственный брат Уолластона благоразумно сбежал из дома, уехав в Канаду, и Сэнди рос в окружении шести старших сестер. Спасение от всего этого он находил в природе, на открытых болотах Вест-Кантри и в сосновых лесах Лапландии, куда попал в возрасте 21 года, будучи студентом Кембриджа. Мысль стать врачом была противна, но он выбрал медицину как единственную профессию, которая позволит путешествовать. Учась в медицинской школе в Лондоне, Уолластон сбежал оттуда зимой 1901 года, чтобы составить компанию банкиру и энтомологу Чарльзу Ротшильду в зоологической экспедиции в Судан. Став членом Альпийского клуба в 1903-м, в год окончания учебы, Уолластон спасся от незавидной доли рядового доктора – Ротшильд вновь пригласил его в Судан в очередную экспедицию, в ходе которой они собрали более 600 видов редких птиц и млекопитающих.

Благодаря покровительству Ротшильда и дружбе с ним Уолластон предпринял несколько путешествий на Цейлон, в Австралию, Новую Зеландию, а затем на архипелаг Бисмарка, по острову Новая Гвинея и через Голландскую Ост-Индию. Путешествия лишь разожгли желание к настоящим исследованиям. Уолластон вернулся в Лондон в 1905 году и предпринял попытку образумиться – устроился хирургом в больницу Адденбрука в Кембридже. Он продержался на работе целых два дня. А затем узнал об экспедиции Британского музея в горы Рувензори на границе Уганды и Бельгийского Конго, которая отбыла в Африку без ботаника, энтомолога и врача. Уолластон знал и то, и другое, и третье. Он добрался на корабле до города Момбаса на юге Кении и сел на поезд до озера Виктория. Затем на пароходе прибыл в колониальный форпост Энтеббе. Отсюда рикша доставил его в Кампалу, столицу нынешней Уганды, и дальше Уолластон предпринял двухнедельный марш-бросок через тропические леса. В целом ему потребовалось три месяца, чтобы догнать экспедицию.

Следующие восемь месяцев он прожил в этих джунглях, изобилующих, по его воспоминаниям, удивительной флорой и фауной. Здесь Уолластон собирал все, что было новым для него, а значит, и для науки. Дикая природа очаровывала, но его всегда тянуло к горам, поэтому он взобрался на одну из самых высоких вершин Рувензори, заснеженный пик высотой более 4500 метров. Узнав, что герцог Абруцци со свитой из 400 человек также проводит исследования где-то на этих безграничных просторах, Уолластон предпринял «прогулку», преодолев около сотни километров по девственным джунглям, чтобы засвидетельствовать герцогу свое почтение и дать научные советы, если потребуется. Абруцци оценил этот поступок и назвал в честь Уолластона безымянную гору – жест, который тот, как джентльмен, признал, но от которого отказался, поскольку предпочитал, чтобы в таких случаях использовались местные названия.

Когда экспедиция подошла к концу, Уолластон и натуралист Дуглас Каррузерс отправились через всю Африку на запад. Следуя по одному из старых маршрутов арабских работорговцев, они месяц шли через болота и заросли слоновьей травы, пока не достигли притока большой реки. Отправившись вниз по течению на выдолбленном из ствола дерева каноэ, они день за днем плыли мимо деревень, украшенных человеческими черепами, а дети на берегу кричали, показывая на них пальцами: «Мясо! Мясо!» Оба исследователя увидели дикость и зло Бельгийского Конго во всем великолепии: мальчишку, получившего 25 ударов плетью за разбитую чашку; молодого солдата, обезумевшего от страха, из-за того что буквально за каждым кустом путешественника поджидали хищники или каннибалы; тронувшегося умом торговца, который наряжался к ужину в лучшие одежды и ел в компании воспитанного шимпанзе, хлебавшего из тарелки суп серебряной ложкой…

Позднее Уолластон утверждал, что главное в путешествии по Африке – разбивать лагерь перед рассветом, когда трава блестит от росы, и идти позади носильщиков на хорошем расстоянии. «Невозможно привыкнуть, – писал он, – к своеобразному аромату африканцев». Контролировать туземцев, по его словам, было тяжелым трудом, требующим большого количества табака и хорошей работы палкой, которую англичане пускали в ход по любому поводу. Уолластон мог спокойно влепить пощечину африканцу, требовавшему непомерную плату за свой труд, а однажды сломал зонтик о голову носильщика. «Не смейтесь над туземцами, – советовал он, – но выучите их приветствия и не отказывайтесь проходить любой обряд кровного братства». Что касается поддержания морального духа и благопристойности в путешествии по дикой африканской природе, то все, что нужно англичанину, – «ежевечерняя горячая ванна или обтирание мочалкой, неизменная каша на завтрак, ночная доза Livingstone Rouser[59] и хорошая книга». Руководствуясь этим замечательным сводом правил и принципов, Уолластон и Каррузерс прошли всю реку Конго и стали первыми со времен британского исследователя Генри Мортона Стэнли европейцами, совершившими путешествие через весь Африканский континент.

Не успела книга Уолластона «От Рувензори до Конго» выйти из печати, как он присоединился к экспедиции Британского союза орнитологов в Новую Гвинею в 1909 году. Возглавлял ее не кто иной, как Сесил Роулинг. Экспедиция планировала найти путь к неизведанным горам острова и нанести на карту местность от мангровых болот побережья до горы Карстенз – самой высокой точки Австралии и Океании и самой высокой островной вершины мира.

Эта огромная экспедиция была, в общем-то, обречена с самого начала: 6 исследователей-натуралистов, 3 голландских солдата, 40 яванских солдат, 10 гуркхов, 60 каторжников и десятки носильщиков из Восточной Индии. Последние объявляли забастовки, калечились и умирали с ужасающим постоянством. Из-за разлива рек и залитых водой лесов в низменностях потребовался почти год, чтобы просто перетащить припасы и багаж экспедиции на расстояние 30 с лишним километров от побережья до передовой базы, откуда можно было начать поход вглубь острова. «Никогда не доводилось видеть такой отвратительной страны, – писал Уолластон коллеге-ботанику. – В ней нет ничего прекрасного, ничего романтического, ничего, что взволновало бы душу. Если я не ступлю на этот снег на горе, то можно считать, что год жизни прошел впустую».

В ходе экспедиции один исследователь умер, еще двое так мучились от лихорадки, что их пришлось отправить домой. Два работника из числа заключенных поссорились из-за еды и зарезали друг друга. Еще один исследователь заблудился в джунглях, его нашли мертвым. Один солдат подвинулся рассудком и сделался настолько буен, что его пришлось заковать в цепи. В дневнике Уолластон дает чудесную зарисовку повседневного быта: река снова поднимается и начинает затапливать лагерь, один из трех оставшихся белых мужчин мечется в малярийном приступе на постели, устроенной на консервных банках, чтобы ее не залило. Уолластон и еще один уцелевший исследователь ужинают, сидя за столом, вода доходит им уже до колен. Чтобы сполоснуть тарелки после первого блюда из сухарей и консервированных сардин и положить десерт в виде тех же сухарей и джема, джентльмены просто окунают тарелки в текущую под столом речную воду и продолжают разговор.

Экспедиции грозил полный крах, но в какой-то момент из леса появились два обнаженных туземца, если не считать чехлов на гениталиях в виде небольших и узких тыкв, удерживаемых на талии веревкой[60]. Взяв в проводники этих странных людей, Уолластон предпринял последнюю попытку – марш-бросок наверх, в облачный лес, и далее, за линию деревьев на безлесные склоны горы, откуда он впервые за год смог увидеть горизонт. Лесной ковер уходил к морю, от которого исследователи так и не сумели далеко уйти. А выше громоздились снега и льды горы Карстенз. Измученные пятнадцатимесячным пребыванием в джунглях, англичане были не в силах добраться до вершины.

Поразительно, но уже через год Уолластон вернулся в Новую Гвинею, чтобы повторить попытку восхождения. Сначала он прибыл на остров Борнео и набрал 70 человек из племени даяков – охотников за головами, которым, однако, он доверял. Получилась огромная экспедиционная партия – 220 человек, для которых пришлось закупить 17 тонн риса, тонну сушеной свинины, полтонны сушеной рыбы. И это не считая палаток, одеял, кроватей, винтовок и прочего снаряжения. За четыре месяца экспедиции удалось продвинуться на 160 километров и оказаться на склоне горы, но снова смерть, болезни и плохая погода заставили Уолластона развернуться примерно в часе ходьбы от вершины.

Во время отчаянного отступления Уолластон, пробиравшийся сквозь джунгли в малярийном бреду, имел виде´ние, которое будет преследовать его до конца жизни. Сквозь туман и ливень он разглядел европейца, который шел впереди, словно показывая путь к морю. Европеец двигался невероятно быстро, но тем не менее всегда держался неподалеку. Добравшись до побережья, Уолластон сразу навел справки, и тут выяснилось, что других белых людей в этих краях нет. Годы спустя, примеряя как-то костюм в одной из лондонских мастерских, Уолластон взглянул в зеркало и вдруг увидел знакомую фигуру – плод его воображения, ангела-хранителя в образе исследователя и проводника.

В 1912 году Уолластон опубликовал свою вторую книгу «Пигмеи и папуасы». Два года спустя, когда он собирался вернуться в Новую Гвинею для третьей попытки восхождения на Карстенз, пришло известие, что Великобритания объявила войну Германии. Уолластон тотчас же отправился в Адмиралтейство и добровольно записался на фронт хирургом.

* * *

Хинкс, обсуждая с Уолластоном экспедицию к Эвересту, параллельно редактировал для Geographical Journal заметку о проблеме кислорода на большой высоте, написанную автором, которого по умолчанию включили в состав экспедиции, и всеми это воспринималось как само собой разумеющееся. На самом деле его кандидатуру не следовало рассматривать – по сути, этот человек стал первой жертвой Эвереста. После восьми экспедиций в Гималаи доктор Келлас имел больше опыта восхождений на высоту более 6 километров и знал о подходах к Эвересту больше, чем любой из живших тогда исследователей. Он определил шерпов как лучших местных носильщиков. Он рассмотрел и отверг как непрактичный вариант поддержки экспедиции с воздуха. Эксперименты, проводимые в военное время, дали Келласу колоссальный объем знаний о влиянии высоты и кислородного голодания на организм, и он часто делился этими данными с Уолластоном. Они активно переписывались всю войну, даже когда Уолластон служил в Африке и на Северном море.

В июне 1920 года Келлас отправился в Дарджилинг и вместе с Генри Морсхедом из Индийской геодезической службы начал серию научных экспериментов. Англичане стали проверять конструктивные особенности кислородных баллонов и практичность переноски сжатого газа на высоту. Поднявшись на отметку 7200 метров на горе Камет, Келлас пришел к выводу, что вес аппарата – очевидный недостаток, сводящий на нет все преимущества, которые дает искусственный кислород. Келлас также выяснил, что горелки Primus, предназначенные для использования на Эвересте, очень капризны, что их фактически невозможно разжечь выше 6 километров. Всю эту, а также другую важную информацию Келлас передал Хинксу в отчете, который готовился три недели и был отправлен 12 января 1921 года, на следующий день после того, как информация об экспедиции на Эверест появилась в газетах. Почти одновременно Хинкс написал Келласу с приглашением стать участником. Доктор в тот же день отправил Хинксу записку, посоветовав включить в состав только британских альпинистов: «Экспедиция будет в некоторой степени скомпрометирована, если в ней примут участие горные гиды-иностранцы. Их наличие даст повод для упреков всех заинтересованных сторон. Кому-то может показаться, что мы не в силах все сделать сами».

Эти слова наверняка стали музыкой для Хинкса. Он, наравне с многими, восхищался достижениями Келласа как в лаборатории, так и в полевых условиях и не принимал в расчет, что в 53 года Келлас был староват для Эвереста. Сам доктор тоже, кажется, подошел несколько недальновидно к этому вопросу. В письме, написанном 9 апреля, после того как Говард-Бери, Мэллори и другие участники экспедиции отплыли из Англии в Индию, Келлас поделился своими надеждами на то, что к экспедиции присоединится еще один человек – Норман Колли, которому на тот момент исполнилось 62.

Однако кое-кто все же проявлял осторожность. 27 января Говард-Бери написал Янгхазбенду и пообещал предоставить Гарольду Рэберну как руководителю альпинистской группы полную свободу действий на горе. Это скорее был реверанс, поскольку Говард-Бери испытывал серьезные сомнения относительно здоровья и физической формы Рэберна. Уолластону было 46, Рэберн был на 10 лет старше. Говард-Бери в свои 37 выглядел молодо, хотя, учитывая поставленную задачу, тоже мог испытывать сложности. По политическим и логистическим соображениям число участников восхождения было ограничено четырьмя, и Говард-Бери настаивал, чтобы двое из них были молодые альпинисты, хорошо подготовленные как в физическом, так и в профессиональном плане.

Наилучшим образом под эти критерии подпадали два человека, выделявшиеся профессиональными качествами из всех восходителей Великобритании на тот момент. Первый, разумеется, Джордж Мэллори – лучший скалолаз своего поколения, переживший войну. Кандидатура второго была куда более противоречивой. Если Мэллори представлял собой идеал британского альпиниста и джентльмена – учился в Кембридже, был мужественным и очень красивым внешне, то Джон Финч появился на свет среди выжженных солнцем скал австралийской глубинки, а родители его бросили вызов ортодоксальности и не признавали иллюзий о совершенстве викторианского общества. Такого человека во время войны империя с радостью отправила на убой и не хотела признать своим. Финч, безусловно, обладал весьма непростым характером. Но на льду и снегу он не имел себе равных, и именно это было важно для Перси Фаррара, который определился с кандидатурой Финча для Эвереста еще в марте 1919 года.

Джордж Ингл Финч родился в Новом Южном Уэльсе на юго-востоке Австралии в августе 1888 года. Детство его прошло в основном на свежем воздухе, в частности, приходилось ездить в школу на пони 16 километров в одну сторону, а партнерами для игр были брат Макс и ядовитая гадюка, которую Финч держал в качестве домашнего питомца и кормил молоком. Отец мальчиков Чарльз, которому на момент рождения Джорджа исполнилось 45, приходился четвертым сыном богатому владельцу ранчо. Мать Джорджа Лора была на 24 года моложе мужа, а замуж ее выдали не по любви, а чтобы покрыть долги ее отца.

Жизнь на скотоводческой ферме в глухомани оказалась не по душе рожденной в высшем обществе молодой женщине, которая всегда носила с собой серебряную коробочку с кусочком тоста «Мелба», чтобы инструктировать официантов, как правильно готовить хлеб для завтрака[61]. Когда Джорджу было шесть, Лора попала в Сиднее на лекцию известного теософа Анни Безант и настолько вдохновилась идеями о существовании скрытых сил и Вселенского братства, что уговорила мужа отвезти семью в Париж, где в 1902 году они поселились в особняке с видом на Люксембургский сад – дворцово-парковый ансамбль в центре города. Когда через год мужу потребовалось вернуться в Австралию, жена отказалась ехать. Сердце Чарльза Финча было разбито. Он продолжал содержать семью до конца своих дней, но больше никогда не видел сыновей и жены и не упоминал ее имя. Впрочем, для Лоры это не имело значения. Она с головой ушла в богемную жизнь Парижа, влюбилась во французского художника и вскоре забеременела. Спиритуализм, оккультизм, легенды о таинственном Востоке и тому подобные вещи, описанные в трудах мадам Блаватской, стали ее навязчивой идеей. Чем глубже Лора погружалась в мистику, тем больше отдалялась от сына. Джордж Финч не простил матери то, как она поступила с отцом.

Джордж презирал метафизические бредни, из-за которых, как он считал, разрушилась его семья, и стремился к рациональному познанию мира, используя для этого любые возможности. Сначала он учился медицине в парижском университете, затем в Швейцарском технологическом институте в Цюрихе, кроме того, завершил изучение физической химии в Женеве. Став лучшим учеником и получив золотую медаль, Джордж сразу же продал ее, чтобы профинансировать альпинистскую экспедицию. Впервые его потянуло в горы в 1907 году, когда он жил в Цюрихе. Финч с самого начала привнес в альпинизм дисциплину и новаторство, которые позволили ему преуспеть и как ученому. В то время, например, большинство британских альпинистов носили на восхождениях те же твидовые пиджаки, в которых отправлялись на загородные прогулки. Финч разработал и сшил легкую ветрозащитную куртку, беспрецедентную по практичности. Для Эвереста он изобрел первый пуховик. В статье, опубликованной в 1913 году, Джордж превозносил технику современного альпинизма и прозрачно намекал, что средний возраст членов Альпийского клуба превышает 50 лет. Он, кроме того, утверждал, что традиционная зависимость от местных проводников – а восхождение с гидом считалось единственно правильным для английского джентльмена – весьма опасна, поскольку притупляется чутье и не дает возможности приобрести личный уникальный опыт.

Финч был сильным альпинистом – не хуже любого швейцарского гида, при этом он не желал, чтобы кто-то руководил им в горах. Он совершал восхождения в одиночку или вместе с братом, всегда тщательно планируя маршруты, учитывая состояние снега и льда, солнечное освещение, изменение температуры в течение дня и ночи, если восхождение было ночным. Его репутация росла с каждым первопрохождением: северная стена Кастора в Пеннинских Альпах в 1909 году, юго-западный гребень Эгюй-дю-Миди в массиве Монблана в 1911-м, западный гребень Бифертенштока в Гларнских Альпах в 1913‐м. В 1909 году, всего через два года после того, как Финч всерьез занялся восхождениями, признанный итальянский альпинист граф Альдо Бонакосса назвал молодого австралийца великим скалолазом и наиболее выдающейся личностью в Альпах. Высокий, статный Финч с глазами цвета ледникового льда, по словам графа, обладал «экзотической внешностью и был совершенно не похож на других мужчин Швейцарии».

Перси Фаррар спокойно относился к тому, что Финч австралиец с неанглийским образованием, поскольку сам тоже учился в Германии и Швейцарии. Но все это сильно взволновало не только Хинкса, но даже Янгхазбенда, который отмел кандидатуру Финча, не соизволив даже написать в объяснении его фамилию: «Лучшего альпиниста вряд ли можно найти, но некоторые особенности характера, по мнению нескольких членов Комитета Эвереста, знающих его, могут вызвать трения и разрушить сплоченность коллектива, которая жизненно необходима в экспедиции на Эверест». На самом деле единственным аргументом против Финча были его неанглийское происхождение и отличная от английской культура. Между тем сам Финч считал себя британцем и отреагировал на начало войны в истинно имперском духе.

Тем не менее 16 февраля Комитет Эвереста под влиянием Джеффри Янга, который состоял в дружеской переписке с Финчем с 1911 года, проголосовал за включение Джорджа Мэллори и Джорджа Финча в состав экспедиции. Финч прошел первое собеседование 9 февраля и получил официальное письмо с предложением 17 февраля. Одновременно Хинкс написал в очень провокационной манере записку, в которой спросил Мэллори, готов ли он ночевать в одной палатке на высоте 8 с лишним километров с таким человеком, как Финч. Мэллори хорошо знал Финча, первый раз они встретились на перевале Пен-и-Пасс в 1912 году. Будучи редактором журнала Climbers’ Club Journal, Мэллори опубликовал драматический отчет Финча о его попытке восхождения на Эгюй-дю-Дрю в 1911 году. Летом 1920 года они вместе совершили восхождение в Альпах, поднявшись на Маттерхорн и Цинальротхорн. Мэллори ответил Хинксу, что ему все равно, с кем делить палатку, лишь бы оба добрались до вершины.

Таким образом, несмотря на неприятие Хинкса, Янгхазбенда и особенно Брюса, который сильно недолюбливал норовистого австралийца, Мэллори и Финч, два лучших альпиниста Британии, один – мастер в скалолазании, другой – в ледолазании, должны были отплыть в Индию на корабле Sardinia 8 апреля 1921 года. Оставалось всего семь недель, чтобы подготовиться и разработать план восхождения.

7 марта все участники, а также те, кто был причастен к саге об Эвересте, собрались на заседание Королевского географического общества, чтобы обсудить организацию экспедиции. Первым выступил Янгхазбенд, который повторил свой призыв, упомянув Керзона и покойного Роулинга. Норман Колли сообщил о научных перспективах экспедиции, предполагалось, что более половины растений и животных Тибета неизвестны науке. Говард-Бери сказал просто, что предвкушает «замечательную экспедицию, в которой будет много интересного». «Когда мы вернемся, надеюсь, будет что рассказать», – добавил он. Рэберн подчеркнул необходимость поиска защищенного маршрута на вершину, чтобы солнце по утрам смягчало воздействие холода и высоты. Полковник Джек рассказал об оптических приборах, которые требовалось взять с собой, о карманных анероидах и фотоаппаратах, а Мид, поднявшийся на Камет на высоту 7138 метров, подчеркнул важность качественного снаряжения – солнцезащитных накидок для палаток Уимпера, прочных ботинок с чехлами для них, а также вкусной еды для высокогорных лагерей, где пропадает аппетит. Уолластон отметил, что самые интересные наблюдения будут проводиться над людьми, над их разумом и телом. «Мне говорили, что, когда поднимаешься выше 4800 метров, портится характер, – заметил он. – Что с ним будет, когда они поднимутся на высоту Эвереста, предстоит выяснить». Ноэль рассказал о трудностях и прелестях процесса фотосъемки в горах, на снегу, о необходимости использования желтых фильтров для уменьшения ультрафиолетового излучения и специального проявителя.

Наиболее предметно и по делу говорил Финч – человек со стороны. Он предсказал, что альпинисты столкнутся с огромными трудностями и опасностями. Сравнение с полярными экспедициями, затяжными многомесячными походами на выносливость по большей части было бессмысленным. Подступы к Эвересту восходители будут исследовать на своих двоих, подъем на высоту 6 километров при условии, что удастся найти подходящий маршрут, обойдется без серьезных опасностей. Но оставшиеся 3 километра до вершины, последние 10 дней восхождения потребуют «колоссальных усилий, каких не требовала ни одна экспедиция». «Каждый из нас должен будет вспомнить весь опыт работы в снежных условиях», – отметил Финч. Ссылаясь на эксперименты Келласа, он напомнил аудитории, что на вершине Эвереста температура в минус 50 даже очень вероятна. «Само по себе это может показаться несерьезным, но следует помнить, что на больших высотах скорость обезвоживания и теплопотеря гораздо выше, чем на уровне моря. То же касается и мощности ультрафиолетового излучения. На уровне моря мы защищены атмосферой. На высоте солнечные лучи при попадании на кожу буквально сжигают ее, а у восходителя начинается лихорадочное состояние, которое, на мой взгляд, вряд ли способствует нормальной работе», – сказал Финч.

Неизвестно, прислушался ли к этим словам Янгхазбенд, который в завершение вечера еще раз напомнил о британской храбрости. Какой бы трудной ни была задача, сказал он, «вы можете рассчитывать на то, что эти молодые люди поднимутся так высоко, как только возможно».

* * *

Внезапно возникла проблема. Менее чем за две недели до отъезда Мэллори и Финча в Индию Хинкс и Уолластон предложили обследовать альпинистов у двух врачей, выбранных Комитетом Эвереста, – доктора Андерсона и доктора Ларкинса, работавших в Лондоне на Харли-стрит, 75. Почему решили провести обследование так поздно, точно неизвестно, но результаты оказались в высшей степени драматичными. В медицинском заключении Андерсона указано, что Мэллори при росте метр восемьдесят, весе 72 килограмма, окружности грудной клетки от 89 до 94 сантиметров, пульсе 68 и кровяном давлении 115 «идеально готов для экспедиции». Ларкинс вторил своему коллеге, утверждая, что Мэллори – «человек во всех отношениях подходящий». С Финчем дела обстояли гораздо хуже. В отчете Ларкинса, датированном 18 марта, говорится, что Финч плохо питается, имеет усталый общий вид, бледный цвет лица, плохое телосложение, налицо признаки недавно перенесенной малярии, 17 зубов отсутствуют. «Этот человек, – заключил Ларкинс, – находится не в лучшей форме, теряет вес, у него наблюдается небольшая анемия, отсутствует много зубов. Возможно, состояние улучшится после тренировок». Андерсон пришел к аналогичному выводу: «бледный, плохо питается, худой, дряблый, физическое состояние плохое». 18 марта, в тот же день, когда Финч написал Хинксу, что выбрал для них с Мэллори места на судне Sardinia, эти медицинские отчеты были переданы Уолластону, за которым как за врачом экспедиции оставалось последнее слово. 22 марта Уолластон сообщил Хинксу следующие новости: «Мэллори превосходен во всех отношениях, Финч охарактеризован как “не в состоянии отправиться в экспедицию в настоящее время”. Я твердо убежден, что требуется найти замену, если это возможно». Новость опубликовали в прессе 24 марта. Всего за несколько дней до отплытия в Индию Финчу объявили, что он исключен из состава экспедиции по состоянию здоровья.

И Перси Фаррар, единственный член Комитета Эвереста, хорошо знавший Финча, и сам Финч были в ярости, они сразу же заподозрили, что за этим стоят либо Хинкс, либо Брюс. Справедливости ради стоит отметить, что вопросы о физической форме Финча возникали еще весной. Зная, что ни Келлас, ни Рэберн не смогут подняться выше 7 километров, если вообще будут нормально себя чувствовать даже на более низких высотах, Мэллори 21 февраля написал Джеффри Янгу и выразил беспокойство относительно здоровья Финча. 3 апреля, после того как Финча исключили, Мэллори снова написал Янгу: «Мне всегда казалось, что приглашать Финча в экспедицию – это риск. Он не выглядел здоровым, и я не уверен в его выносливости. Мне жаль Финча. Медобследование надо было провести гораздо раньше. Но его поведение сводит на нет мое сочувствие».

И все же очевидно, что отношение врачей к Финчу оказалось более чем предвзятым. Всего год спустя те же самые Ларкинс и Андерсен вновь по просьбе Комитета Эвереста признали годным для экспедиции генерала Брюса, которому на тот момент исполнилось 56, у которого давно было диагностировано заболевание сердца, требующее медикаментозного лечения, и который с трудом ходил из-за тяжелых боевых ранений. Мало того, личный врач Брюса настоятельно советовал ему остаться дома, вести размеренную жизнь и не ездить даже в Дарджилинг. «Если смотреть только с точки зрения врача, – писал Ларкинс о Брюсе в отчете от 27 октября 1921 года, – то можно сделать вывод, что этот человек непригоден. Но если посмотреть шире, то я считаю его очень подходящим для экспедиции. Различные травмы, полученные в результате несчастных случаев и ранений, не имеют никакого значения». Так что Ларкинс, возможно, не без помощи третьей стороны, легко поступился медицинской этикой, чтобы сделать заключение в пользу Брюса. Таким образом, в аналогичной ситуации он наверняка бы одобрил участие Финча. Это подтверждается результатами другого и куда более тщательного обследования Финча, которое провели всего через несколько дней.

За четыре дня до официального исключения Финч, все еще считавший себя участником экспедиции, отправился в Оксфорд, чтобы поработать с профессором Перси Унной над улучшением конструкции экспедиционных горелок. Фаррар выхлопотал Финчу разрешение на испытания в барокамере, созданной во время войны для подготовки пилотов к полетам на больших высотах. Профессор Джордж Дрейер, являвшийся пионером в использовании искусственного кислорода в Королевских военно-воздушных силах, подверг Финча тщательному медицинскому осмотру, обязательному для всех, кто собирался войти в декомпрессионную камеру. В заключении Дрейера от 28 марта, то есть спустя всего десять дней после вердикта врачей с Харли-стрит, говорится, что Финч чуть располневший, однако отличного телосложения и с настолько хорошей физической подготовкой, что «способен переносить серьезные нагрузки на большой высоте лучше, чем большинство людей». «Необычная способность Финча адаптироваться к воздействию высоты» была столь поразительной, что Дрейер назвал его самым здоровым из тысячи молодых людей, обследованных в этом центре: «Мы не сталкивались ни с одним подобным случаем, когда испытуемый обладал бы столь отличными характеристиками». Пропорции тела Финча были нормальными, объем грудной клетки – идеальным, жизненная емкость легких на 40 % выше средней, кровяное давление чуть ниже нормы.

29 марта Фаррар написал Хинксу: «Исключение Финча сейчас расстраивает все планы. Я крайне удивлен таким решением, поскольку в пятницу в Оксфорде наблюдал за Финчем в барокамере в течение двух часов – он работал с примусами, будучи “поднят” на высоту 9130 метров с подачей кислорода. Его поведение было абсолютно нормальным, он спокойно с нами общался, делал необходимые для работы записи. На следующий день по предложению профессора Дрейера он провел еще два часа в барокамере, на этот раз без искусственного кислорода, на “высоте” 6400 метров и с шестнадцатикилограммовым грузом на спине, делая различные физические упражнения. Полный отчет об этом эксперименте будет чуть позже. Вот такого “слабака” вы выбросили на улицу!»

Финч в итоге провел лето 1921 года в Альпах, совершив несколько выдающихся восхождений, в частности по маршруту Экклеса на Монблан с ледника Френе. В письме от 9 сентября Фаррар сообщил Хинксу, что «ваш инвалид Финч участвовал в самом серьезном восхождении, совершенном в Альпах этим летом».

Но в этой истории было нечто большее. Конечно, у Финча имелись враги, как альпинист он шел против ценностей и предубеждений английского классового общества, которое не любило чужаков. Королевское географическое общество, равно как Альпийский клуб, явно не представляли собой меритократию. Известен случай, когда кандидата в члены Альпийского клуба Арнольда Лунна, впоследствии сэра Арнольда Лунна, исключили только потому, что его фамилия совпадала с названием популярной туристической компании, хотя он никак не был связан с этой фирмой. Имел место и другой весьма показательный случай. Редактор Alpine Journal Сидней Спенсер, обсуждая ситуацию вокруг Финча со Скоттом Расселом, зятем и биографом Финча, увидел в окно дворника и сказал как бы между прочим, что будь он сам главой Альпийского клуба, он никогда бы не позволил такому человеку стать членом организации, пусть даже дворник будет лучшим альпинистом мира.

Все же трудно поверить, что медицинские бумаги Финча подделали только для того, чтобы не допустить его в команду. В таком случае в заговоре должен был участвовать Сэнди Уолластон – человек, по общему мнению, неспособный на обман. Мэллори так и отмечал в письме Янгу: «Не могу представить его участником такого рода интриг, как бы ни хотели получить нужные результаты те, кто выступает против Финча». В письме Уолластона Хинксу от 22 марта особо отмечается, что оба врача, Ларкинс и Андерсон, «не знали об этих двух молодых людях на момент обследования ничего, кроме их имен». Если это правда, что почти наверняка так, значит, преднамеренную попытку манипуляции результатами медицинского обследования следует исключить. Что же произошло?

Формулировки обоих медицинских заключений о Финче не оставляют сомнений в том, что осмотр проводился более чем поверхностно. Оба врача используют одни и те же термины и характеристики: цвет лица бледный, питание плохое, общий вид усталый. И слова нет о каком-нибудь серьезном диагнозе. Все, на что намекали Ларкинс и Андерсон, что на момент осмотра Финч плохо питался и выглядел не очень – истощенным и анемичным. Однако у Финча имелись веские причины для этого. События в его жизни приняли столь серьезный оборот, что могли подкосить и более сильного человека.

Началась эта история одним весенним вечером 1915 года на офицерских танцах. Младший лейтенант Королевской полевой артиллерии Джордж Финч служил на фронте с первого дня войны. Он пережил отступление из Монса и все страшные сражения первых месяцев войны и попал проездом в Портсмут в ожидании дальнейших распоряжений. Алисия Глэдис Бетти Фишер была двадцатидвухлетней начинающей актрисой, весьма кокетливой и красивой. Эти двое имели мало общего, но все решилось на первой же встрече. Не уведомив родителей, пара поженилась 16 июня 1915 года, причем Финч указал свой домашний адрес как «Ничья земля». Они решили, что Бетти переждет войну в пригороде Портсмута, пока Финч будет на фронте.

Осенью 1915 года Финч наконец получил приказ отправляться на передовую, но не во Францию, а в Египет. Вскоре после прибытия в страну, в январе 1916 года, Финч заразился церебральной, то есть наиболее тяжелой формой малярии, в результате чего на несколько месяцев потерял трудоспособность. После частичного выздоровления его отправили в распоряжение Королевского корпуса армейских орудий на Салоникский фронт в Македонии, где он провел остаток войны, экспериментируя с боеприпасами, разбирая бомбы, испытывая детонаторы и изобретая новые взрывные устройства. Среди инноваций Финча – авиабомба, которую можно было отправить на воздушном шаре и активировать удаленно с земли. Во время первого испытания бомбы Финч сбил немецкий самолет.

Но наиболее значительный вклад в победу он сделал в июле 1916 года, когда выяснилось, что почти все артиллерийские снаряды на македонском театре военных действий, а также большинство бомб Королевского летного корпуса пришли в негодность вследствие жары. Из-за высокой температуры расплавился аматол – взрывчатое вещество, представляющее собой смесь аммиачной селитры и тротила, что сделало взрыватели неработоспособными. Пути снабжения Египта оставались весьма нестабильны, и требовалось придумать, как спасти снаряды. Финч нашел, как это сделать, и заменил поврежденные взрыватели. Это была невероятно опасная работа – один взрыв едва не стоил Финчу жизни, но в итоге удалось восстановить около 60 тысяч боеприпасов. За эту работу Финч стал кавалером Ордена Британской империи, который ему вручили на церемонии в Букингемском дворце в декабре 1919 года.

В последние дни 1916 года Финч узнал, что его жена серьезно больна. Получив отпуск по семейным обстоятельствам, он примчался в Лондон в конце января и с восторгом узнал, что Бетти жива-здорова. Правда, радость тут же сменилась печалью – оказалось, что Бетти 28 сентября 1916 года родила мальчика, которого нарекли Питером. Финч выяснил, что его жена, поклявшаяся хранить верность, свое слово сдержала не больше месяца. Когда Финч отбыл в Египет, в доме, где они с Бетти жили, поселилась миссис Повис Скетчли, ее муж воевал в Галлиполи. В январе 1916 года, когда Финч едва не умер от малярии, брат миссис Скетчли капитан Уэнтворт Кэмпбелл из Кавалерийского полка королевы Виктории приехал из Франции в десятидневный отпуск и, навестив сестру, соблазнил Бетти. К чести Финча стоит сказать, что он не отверг ребенка, наоборот, принял его и дал свою фамилию. В оставшиеся дни отпуска Финч отправился во Францию и разыскал своего соперника. Позже он вспоминал: «Я избил его до потери сознания, но, к сожалению, не убил».

Чудом избежав военного трибунала и взяв с жены новое обещание, Финч вернулся в свое подразделение и к концу февраля оказался на Салоникском фронте. Регулярные письма из дома приходили в течение трех месяцев, но затем переписка стала сходить на нет, и Финч, заподозрив неладное, нанял сыщика следить за Бетти. Вскоре худшие его опасения подтвердились.

Поняв, что все кончено, Финч бросился в объятия другой женщины. Ее звали Глэдис Мэй, она служила медсестрой в отряде добровольной медпомощи в Салониках. 10 октября 1918 года Финч написал Мэй письмо с рассказом о своей первой жене. В письме от 16 ноября он пообещал ей, что его прошлое не помешает их будущему: «Ты и мальчик-мечта, который у нас родится, – вы всегда будете у меня на первом месте. Питер не останется с нами, потому что моя мать, которая не знает историю его появления на свет, собирается воспитывать его вместе с моим младшим братом, которому 14 лет».

Когда удалось получить следующий отпуск, Финч вернулся в Лондон и подал на развод с Бетти. В заявлении о разводе указывалось, что она совершила супружескую измену с мистером Кэмпбеллом 4–12 апреля 1918 года в отеле Moorlands в Хиндхеде и 2–3 мая 1918 года в отеле South Western в Саутгемптоне.

Развод Финч получил 29 сентября 1920 года, пять недель спустя он женился на Глэдис Мэй. 10 апреля 1921 года она родила ему сына, который был зачат, еще когда Финч состоял в браке с Бетти. Учитывая последующие события, очевидно, что, Финч, узнав о беременности Глэдис, поступил благородно и женился на ней, как только его развод с Бетти был окончательно оформлен. Однако к тому времени его чувства к Глэдис угасли, и она осталась на пятом месяце беременности одна. 5 декабря 1920 года Глэдис отправила Финчу письмо: «Мой дорогой Джефф, я убита горем. Письмо, которое ты написал после отъезда на прошлой неделе, потрясло меня и значит для меня больше, чем ты можешь себе представить. Умоляю, вернись ко мне и давай жить как муж и жена, невзирая на прошлое. Что бы ты ни сделал, я готова забыть обо всем, если ты вернешься. Вечно любящая тебя жена, Г.».

Вскоре Глэдис получила более чем холодную записку, отправленную с лондонской улицы Сассекс-плейс, 30: «Дорогая Глэдис, я получил Ваше письмо. Когда мы расстались, я все написал и объяснил причину отъезда. С сожалением вынужден констатировать: ничто из того, что Вы можете сказать или сделать, не заставит меня изменить решение. Сожалею, что причинил Вам боль. Я буду продолжать выплачивать Вам пособие в размере ста фунтов в год. Дж. Финч».

Весной следующего года, незадолго до того, как Глэдис должна была родить, ситуация подошла к логическому завершению. 2 марта 1921 года судья вынес вердикт, что Финч уклоняется от выполнения супружеского долга. Ему предписывалось «вернуться к жене в течение двух недель и соблюдать ее супружеские права». Финча также обязали оплатить судебные издержки.

Но он сдаваться не собирался и спустя две недели намеренно создал ситуацию, которая неминуемо привела к расторжению брака. Из дальнейших судебных документов известно, что в ночь с 15 на 16 марта Финч совершил прелюбодеяние с неизвестной женщиной в номере 477 отеля Strand. Вопиющий акт супружеской неверности являлся стандартной практикой того времени – так джентльмены могли получить быстрый и легкий развод. Как и предполагал Финч, Глэдис Мэй оказалась перед выбором: быть публично униженной или дать ему развод. Финч официально развелся с женой 12 декабря 1921 года.

Через две недели Финч женится снова, и это будет любовь на всю жизнь. Агнес Изабель Джонстон родила ему троих детей и была с ним до конца его дней. Он никогда не говорил никому, даже своей любимой Агнес, что Питер не его настоящий сын. Даже после того, как Питер Финч стал известным британским актером, Джордж Финч никогда не упоминал его имени. Что касается Глэдис Мэй, Финч просто вычеркнул ее из памяти. В обширном биографическом очерке Скотта Рассела, написанном в качестве введения к переизданию классической книги Финча «Становление альпиниста», нет ни слова о его втором браке.

Насколько Комитет Эвереста был осведомлен обо всех этих перипетиях личной жизни Финча, доподлинно неизвестно. Очевидно, что Янгхазбенд беспокоился по этому поводу и, когда пришло время собирать команду для восхождения в 1922 году, написал профессору Колли. В ответном письме от 26 ноября 1921 года Колли неодобрительно отозвался о Финче: «Разумеется, я знаю, что он прекрасный альпинист, идеально подходящий для экспедиции. Я ничего не слышал об отношениях Финча с женщинами. Если что-нибудь разузнаю, то сообщу».

Возможно, Колли действительно не знал о ситуации, в которой оказался Финч, но трудно представить, что в чопорном лондонском обществе слухи о скандале не дошли до членов Королевского географического общества и Альпийского клуба. Несомненно то, что 17 марта 1921 года, в день, когда Финча осматривали врачи с Харли-стрит, у него было много забот. Двумя неделями ранее судья приказал ему вернуться к жене, которую он презирал и которая была на последнем месяце беременности. После первой неудачной связи он взял ответственность за мальчика, носившего его имя, но не являющегося его сыном. Пытаясь избавиться от второй жены, Финч обязался бессрочно выплачивать ей ежегодное пособие в сто фунтов стерлингов – немалая сумма для того времени, особенно для человека, у которого единственным источником дохода были лекции. Все семейные деньги Финча, предусмотрительно вложенные в акции Транссибирской магистрали, превратились в ничто с началом революции в России. А в день медицинского обследования Финч собирался совершить прелюбодеяние и, таким образом, освободиться от брачных уз, чтобы жениться на женщине своей мечты. Неудивительно, что у него был «усталый вид и бледный цвет лица».

* * *

Потерю Финча для экспедиции трудно переоценить. Для него самого это было колоссальное публичное унижение, поскольку имена участников уже опубликовали в февральском номере Geographical Journal. В свою очередь Перси Фаррар был не только взбешен происходящим, но и крайне обеспокоен последствиями для команды. 4 марта он предупредил Янгхазбенда: «Если по какой-то причине Финч либо Мэллори выбывают из игры, то вынужден сообщить, что им на замену нет никого. Я наилучшим образом осведомлен о талантах как всех британских, так и многих зарубежных альпинистов и делаю свое утверждение с полным на то основанием».

Мэллори тоже был зол, особенно после того, как узнал, что Гарольд Рэберн предложил заменить Финча своим старым приятелем и партнером по восхождениям сорокавосьмилетним Уильямом Лингом, президентом Шотландского альпинистского клуба. Линг, поразмыслив, предложение отклонил. Выдвигались и другие кандидатуры, в том числе Говарда Сомервелла и Ноэля Оделла. Оба – великолепные альпинисты, которые сыграют большую роль в экспедициях 1922 и 1924 годов. Однако в 1921 году Оделл только-только женился и потому отказался, а кандидатуру Сомервелла необъяснимым образом пропустили. С Вейкфилдом, которого решили пригласить, оказалось невозможно связаться. Как писал Фаррар в письме Джеффри Янгу 25 февраля 1921 года, «Вейкфилд уехал в Канаду, и, говорят, жена не хочет его отпускать». На самом деле Вейкфилд, потрясенный событиями войны, отправился в отдаленный регион, в непроходимые леса восточной канадской провинции Нью-Брансуик в надежде переосмыслить жизнь. «Сожалею о Вейкфилде, – писал Мэллори, – в некотором смысле даже больше, чем о Финче».

В письме Янгу 24 марта, в день, когда Финча официально исключили из состава команды, Фаррар даже предложил отказаться от альпинистской составляющей экспедиции 1921 года в пользу географической разведки. Финч, по его мнению, «обладал обширными познаниями о снежно-ледовом покрове в горах, как никто другой. Если знаний у альпинистов об этих условиях недостаточно, не исключен несчастный случай. Более того, Финч – единственный лыжник в команде. Я склонен думать, что, если альпинистская партия в этом году не будет по-настоящему сильной, Географическому обществу лучше вернуться к первоначальному плану – провести в этом году только разведку, а в следующем сформировать действительно сильную альпинистскую партию. Конечно, нельзя исключать, что в следующем году экспедиция может не состояться по тем или иным причинам».

Мэллори довольно быстро стал сомневаться в силе и сплоченности команды. 9 марта, за месяц до запланированного отъезда в Индию, он написал Янгу письмо, в котором жаловался на то, что Рэберн до сих пор не приобрел высотные палатки и не подготовил провизию для высотных лагерей. «Рэберн совершенно некомпетентен. Он даже посоветовал нам не брать каски. Это, мягко говоря, упущение, которое такие люди, как Мид и Лонгстафф, считают полнейшим безумием», – заключил он.

Гораздо больше его впечатлили другие участники экспедиции и члены Комитета Эвереста. «Мне очень понравился Уолластон, Говард-Бери тоже кажется приятным человеком, хотя ощущения пока все же неоднозначные. С Финчем мы хорошо ладим, приятно видеть, что он много знает. Эти знания будут полезны в экспедиции и уже принесли плоды при выборе снаряжения. Но вот Янгхазбенд радует меня больше, чем кто-либо, – старый добрый апостол красоты и приключений! Для него экспедиция к Эвересту что-то вроде паломничества. Думаю, закончу тем, что буду сидеть у его ног, слушая рассказы о Лхасе и Читрале».

Мэллори хотел, чтобы Финч отправился с ним на гору, и был готов отказаться от экспедиции, если его обеспокоенность не примут во внимание. 27 марта он написал Хинксу: «Когда стало известно, что Финча исключили, я серьезно задумался. В команде должен быть еще один человек, которого следует выбрать не столько за мастерство, сколько просто за выносливость. С самого начала я считал, что состав едва ли достаточно сильный для такого масштабного предприятия, которое наверняка окажется тяжелым не только физически, но и психологически. Без Финча мы будем недостаточно сильны. И в этом случае приходится беспокоиться о себе – я женатый человек и не могу броситься во все это очертя голову».

В ответ Хинкс напомнил Мэллори, что в экспедицию от Индийской геодезической службы включен Генри Морсхед, который был с Келласом на восхождении на Камет. Хинкс писал: «Не думаю, что стоит беспокоиться. Вы будете находиться под руководством очень опытных альпинистов, которые позаботятся, чтобы не загружать вас невыполнимой работой. Наверняка на вас повлияло мнение Фаррара, которое мало кто разделяет, что главная цель экспедиции в этом году – взойти на Эверест. Рэберну предоставлена полная свобода действий во время восхождения, но оно состоится после полной рекогносцировки горы. Что касается Морсхеда, в конце концов, он прекрасный и очень быстрый восходитель. Полагаю, вам будет нелегко угнаться за ним после нескольких месяцев работы в полевых условиях. Это, пожалуй, наилучшая тренировка».

Снисходительный ответ человека, который никогда не поднимался по чему-либо сложнее лестницы, еще больше разозлил Мэллори. В письме Джеффри Янгу от 9 марта он одобрил участие Морсхеда: «Я очень рад, что Морсхед отправится с нами. Я знаю двух его братьев; это хорошая семья, и, судя по тому, что доводилось слышать, он наверняка отличный парень». Тем не менее вопрос оставался открытым. Мэллори согласился участвовать в экспедиции не без колебаний. Он понимал – что бы ни утверждал Хинкс, он остался единственным альпинистом, подходящим для работы на Эвересте по возрасту, опыту, физической и психической подготовке.

Мэллори попытался решить вопрос в обход Хинкса и позвать в участники своего старого школьного друга Гая Буллока. 31 марта Мэллори писал Янгхазбенду: «Вот немного фактов о Буллоке. Я познакомился с ним в Винчестере, он хорошо учился и был отличным бегуном – лучшим на длинных дистанциях, хорошо проявлял себя во всех спортивных состязаниях. Стойкий и крепкий парень, который никогда не терял головы… Он необычайно вынослив, и сейчас, оглядываясь назад, не могу вспомнить никого, кто смог бы продержаться дольше меня, за исключением него. Уверен, Буллок станет ценным кадром в экспедиции, он уравновешенный и компетентный во всех отношениях, на него можно положиться в чрезвычайной ситуации, поскольку, случись что, он сломается одним из последних».

Гай Буллок, конечно, не мог полностью заменить Джорджа Финча, однако это был действительно хороший выбор. Как и Мэллори, Буллок являлся протеже Грэма Ирвина – их учителя в Винчестере, и они совместно совершали восхождения еще в совсем юном возрасте, например поднялись на вершину Дан-Бланш (4356 метров) в Пеннинских Альпах летом 1905 года. Буллок стал членом Альпийского клуба в 1909 году в свои 22, за год до того, как в состав включили Мэллори, которому к тому моменту исполнилось 24. Буллок был хорошим альпинистом, собранным и опытным, являясь противоположностью рассеянному и забывчивому Мэллори, собственно говоря, на горе они бы представляли идеальную связку. Буллок был невосприимчив к холоду, мог заснуть где угодно и при любых условиях, не терял головы в кризисных ситуациях. Его отец работал дипломатом, был знатоком Китая и преподавал китайский язык в Оксфорде. Гай пошел по его стопам, поступив на консульскую службу в 1913 году. Первым местом работы стал Новый Орлеан, где он занимался в основном британцами, бежавшими от мексиканской революции. В апреле 1914 года Буллок отправился из Луизианы на остров Фернандо-По, где с началом Первой мировой войны организовывал операции против Германского Камеруна – на тот момент западноафриканской колонии Германской империи. В ноябре 1916-го Буллок получил назначение в Марсель и, таким образом, вернулся в Европу, однако в следующем году его отправили в столицу Перу Лиму.

До отъезда участников в экспедицию оставалось всего две недели, и Янгхазбенд немедленно написал в Министерство иностранных дел с просьбой разрешить Буллоку, который все еще находился в Лиме, присоединиться к экспедиции. Ведомство ответило отказом, аргументировав, что столь опытного сотрудника, как Буллок, невозможно отпустить с работы на восемь месяцев. Тогда Янгхазбенд обратился с просьбой непосредственно к министру иностранных дел. Эту должность в тот момент занимал лорд Керзон. Благодаря вмешательству Керзона Буллоку не только дали восьмимесячный отпуск, но и сохранили половинное жалование на время отсутствия. 1 апреля Буллок получил официальное приглашение в экспедицию. Ведомство предоставило ему отпуск до 31 декабря 1921 года без возможности продления, так что, по сути, если все пойдет, как планировалось, у Буллока будет только одна попытка взойти на гору.

* * *

У Комитета Эвереста оставалась последняя проблема: найти деньги. Еще в январе Янгхазбенд обратился к членам и друзьям Королевского географического общества с официальным призывом сделать взнос в Фонд Эвереста. «В лучшие дни, – отметил он, – Общество смогло бы собрать бо`льшую часть суммы самостоятельно. Но сейчас мы едва восстановили потери, понесенные во время войны». Поступления значительно сократились просто потому, что много членов Общества погибло во Франции. Альпийский клуб оказался в такой же ситуации. Требовалось собрать 10 тысяч фунтов стерлингов – предполагаемую стоимость экспедиций в ближайшие два года. Альпийский клуб справился с поставленной перед ним задачей, собрав к 4 марта около 2 тысяч фунтов. Королевское географическое общество сумело собрать менее половины этой суммы, несмотря на значительно большее число членов. 25 февраля Янгхазбенд опубликовал новый призыв. На этот раз дело пошло лучше, особенно после 16 марта, когда общественность узнала, что принц Уэльский пообещал пожертвовать Фонду Эвереста 50 фунтов стерлингов, а его отец, король Георг V, – вдвое больше.

Однако все эти усилия не помогли получить требуемую сумму, и тогда Комитет Эвереста стал изыскивать другие способы финансирования. Здесь к чести Артура Хинкса стоит отметить, что он взял на себя инициативу, отбросив и гордость, и самолюбие, и буквально выбивал средства из любого источника, какой мог найти, всеми возможными способами. В результате первые британские экспедиции на Эверест, задуманные в джентльменских традициях эдвардианской Англии, оказались удивительно современными по финансированию. Средства в конечном счете выделяло не правительство Индии, не Министерство иностранных дел и не частные общества. Это была комбинация сделок, скидок и эксклюзивных маркетинговых договоренностей о правах на материалы экспедиций – фильмы, лекции, книги и так далее. Такой способ финансирования стал общепринятым в мире альпинизма впоследствии. Отбросив ханжество, Хинкс заключал сделки и вел дела Комитета Эвереста с рвением прожженного торгаша. Он договорился о бесплатном проезде по железной дороге в Дарджилинге, сумел добиться снижения тарифов для перевозки экспедиционных грузов морем и отмены ввозных пошлин на огромное количество снаряжения, отправляемого в Индию. Он договорился о продаже ботанических и зоологических образцов Музею естественной истории в Лондоне и обязал Королевское садоводческое общество и Королевский ботанический сад Эдинбурга, а также богатых частных лиц, интересующихся ботаникой, участвовать в торгах за право получить первые семена тибетских растений, независимо от того, прорастут они или нет. Лайонел Ротшильд согласился заплатить вперед 100 фунтов стерлингов за рододендроны и магнолии, а состоятельный торговец хлопком Артур Булли, основавший Ботанические сады Несса, впоследствии включенные в британский Национальный реестр исторических садов и парков, выложил такую же сумму за право получить семена полевых цветов.

Чтобы снарядить экспедицию, Хинкс закупил товары и услуги у 33 крупных поставщиков. От каждого из них он сумел добиться скидок. Это и изготовитель лагерного снаряжения – спальных мешков и палаток Мида и Уимпера Бенджамин Эджингтон, и компания Army and Navy Stores, отвечавшая за упаковку и доставку продовольствия, и поставщик шерстяных одеял Hudson’s Bay Company, и фирма W. H. Smith, снабжавшая экспедиции писчей бумагой, бланками и канцелярскими принадлежностями. Прижимистость Хинкса не знала пределов и распространялась даже на участников экспедиции. Уолластон и Говард-Бери сами оплачивали свои расходы, однако Хинкс беззастенчиво пытался выжать деньги почти из всех остальных. Когда в 1922 году Том Лонгстафф, тоже согласившийся взять на себя свои расходы на дорогу, попросил 10 фунтов на оплату научной иллюстрации для публикации, посвященной достижениям экспедиции, Хинкс ответил с негодованием: «Печально, что никто, кроме Комитета Эвереста, не в состоянии оплатить публикацию цветных иллюстраций растений, за сбор которых он отвечал».

В дополнение к извлечению выгоды почти из всех аспектов приключения, начиная от телеграмм о ходе экспедиции, статей участников в журналах, статей экспертов, заканчивая фотографиями, картами и кинофильмами, Хинкс добился того, что Комитет Эвереста получал профит из любой возникавшей возможности. Лекции обещали быть особенно прибыльными. Когда сначала бывший президент альпийского клуба Fell and Rock Climbing Эшли Абрахам, а затем директор Имперского военного музея сэр Мартин Конвей попросили одолжить несколько снимков для своих публичных выступлений, им было категорически отказано. Та же участь постигла Библейское общество, полковой журнал 17-го уланского полка (собственный полк герцога Кембриджского) и издателя детских книг. Американскому Национальному географическому обществу недвусмысленно намекнули, что стоит хорошо заплатить, просто чтобы получить право на публикацию изображений, после того как их опубликуют в Британии. За четыре года работы Комитета Эвереста Хинкс скрепя сердце расстался только с двумя предметами: маленький пакетик семян различных растений он отправил британскому королю, и единственное фотографическое изображение Эвереста получил сын махараджи Непала, использовавший его для своей рождественской открытки.

По мнению Хинкса, нельзя было уступать ни пенни, которые могли пойти на финансирование экспедиций. В 1922 году Хинкс получил письмо от мисс Джесселл, представлявшей Ассоциацию помощи детям-инвалидам, патроном которой была ее величество королева. Мисс Джесселл попросила установить ящик для пожертвований перед рождественским показом фильма «Эверест» 1922 года. Хинкс незамедлительно ответил: «Неудобно и нежелательно проводить подобные сборы на лекциях и показах такого рода… Мне очень жаль, что приходится отказывать в вашей просьбе…»

Беспринципная погоня Хинкса за рекламой одновременно восхищала и ужасала членов Комитета Эвереста. 26 февраля Норман Колли посоветовал Хинксу поговорить с потенциальным спонсором. «Обратитесь к лорду Леверхалму – мол, дайте нам тысячу фунтов, и мы возьмем большой кусок мыла Sunlight и флаг с надписью “Sunlight Soap” и поднимем их на вершину Эвереста. Тогда он сможет говорить, что, во‐первых, мыло Sunlight побило рекорд по продажам, во‐вторых, оно “держится на высоте” и “выше всех на Земле”, в‐третьих, “с мылом Sunlight можно не беспокоиться, оно всегда позволит отдохнуть”»[62].

Секретарь Географического общества, равно как и Колли, не испытал восторга, узнав о наиболее дерзком плане Хинкса. Хинкс при содействии Джона Бакена договорился о продаже эксклюзивных прав на новости экспедиции двум газетам – Times и Philadelphia Public Ledger, а о продаже прав на фотографии – изданию Graphic. Согласно условиям сделки, любые сообщения или новости из Тибета должны были публиковаться в СМИ только через 24 часа после того, как попадут в редакцию Times. Это привело в ярость владельцев других печатных изданий как в Великобритании, так и в Индии, поскольку остальной прессе пришлось бы ждать, пока новости об Эвересте отправят по телеграфу в Лондон, а затем снова телеграфируют их обратно в Калькутту. В дело вмешался вице-король Индии, потребовав от руководителя Геодезического управления Индии полковника Райдера, чтобы участники исследовательской группы, которая не финансировалась Комитетом Эвереста, предоставляли отчеты непосредственно в индийские газеты. Здесь имелось рациональное зерно, так как в отсутствие новостей другие газеты были бы вынуждены печатать самые дикие домыслы, которые наверняка бы навредили экспедиции, не говоря уже об отношениях с Тибетом.

В ответ Хинкс заявил, что всегда презирал средства массовой информации, в которых работают сплошь «гнилые люди, акулы и пираты». В письме к Говарду-Бери Хникс писал: «Никто не сожалеет сильнее, чем я, что хорошее начинание должна освещать пресса. Я, как вы помните, всегда был против, но, к сожалению, я ограничен инструкциями и положениями Комитета Эвереста».

И действительно, прессу Хинкс не жаловал. Даже когда контракт с Times подписали, Хинкс предоставил газете лишь самую необходимую информацию, отказавшись передавать биографические сведения об альпинистах и блокировав журналистам доступ к участникам и их семьям. Он сумел даже сохранить в тайне отъезд экспедиции из Англии – ни прощальных интервью, ни фотографий репортеры сделать не успели. Уже когда Мэллори находился в Индии, Хинкс писал ему: «Мы очень горды тем, что не позволили создать шумиху вокруг вашего отъезда. Очень хочется повторить этот успех. Пожалуйста, проявите немного хитрости при возвращении. Будет очень жаль, если репортеры пролезут туда, куда до сих пор столь успешно их не пускали».

Но как бы ни боялись прессы Хинкс и Янгхазбенд, отказываться от денег никто не собирался: тысячу фунтов стерлингов Times выплатила в начале экспедиции и пообещала еще 2 тысячи, если альпинисты взойдут на вершину. 28 апреля Хинкс сообщил Говарду-Бери, что после оплаты счетов в Англии и отправки 2 тысяч фунтов в Индию в лондонском банке на счету Комитета Эвереста остался резерв примерно в тысячу фунтов.

* * *

Итак, экспедиция началась. Александр Келлас уже находился в Индии, равно как геолог Александр Херон и офицеры-геодезисты Генри Морсхед и Оливер Уилер. Гарольд Рэберн отбыл из Англии в середине марта на корабле City of Lahore. Говард-Бери к 13 апреля после тяжелого и холодного плавания по Средиземному морю находился в дне пути от Порт-Саида на судне Malwa. Три дня спустя Сэнди Уолластон и Гай Буллок отплыли из Марселя на пароходе Naldera, шедшем в Бомбей. Мэллори же отправился один с большей частью снаряжения экспедиции 8 апреля, став 43 пассажиром первого класса до Калькутты на судне Sardinia.

Глава Альпийского клуба Перси Фаррар после отъезда участников по-прежнему испытывал сомнения. 12 апреля он писал Джеффри Янгу: «Не думаю, что экспедиция многого добьется в этом году. Состав, на мой взгляд, недостаточно сильный, опыта зимних восхождений нет почти ни у кого». В письме в Комитет Эвереста Янг был еще более откровенен: «Мэллори и Буллок имеют ограниченный альпинистский опыт, они не ходили в связке, поэтому речь идет о недостатке квалификации для продолжения разведки выше места, где Рэберн окажется не в состоянии руководить». Янг мало что знал о Буллоке, но не сомневался в Мэллори, который, как он предполагал, вряд ли будет ограничиваться в своих амбициях указаниями Рэберна. Правда, Янг по-прежнему видел скорее образ Мэллори, составленный по рассказам Фаррара и Янгхазбенда. Когда на обеде 9 февраля Мэллори предложили место в экспедиции, он, как отметил Янгхазбенд, согласился «без видимых эмоций, будто взвалил на плечи ношу, уготованную судьбой».

26 апреля в Лондон поступила большая телеграмма от Чарльза Белла из Лхасы. В ней содержался сделанный Беллом перевод указа Далай-ламы XIII для дзонгпёнов Пхари, Тингри-Дзонга, Кампа-Дзонга и Кхарты – всех поселений на пути через Тибет к Эвересту. Именно этот документ являлся паспортом экспедиции и вступал в силу, когда ее участники пересекут тибетскую границу. Указ гласил: «Правительство Великобритании направило группу сагибов для осмотра горы Ча-Ма-Лунг. Это проявление дружбы по отношению к тибетцам. Великий министр Белл попросил нас издать указ о том, что сагибов надлежит снабжать пони для верховой езды, вьючными животными и носильщиками. Таким образом, по прибытии сагибов и их слуг вы обязаны обеспечить их необходимым транспортом, расценки на который стоит установить к взаимному удовлетворению и в соответствии с действующими в стране тарифами. Любая иная помощь, которая потребуется сагибам в любое время дня и ночи в пути или на остановках, должна быть добросовестно оказана ради дружеских отношений между британским и тибетским правительствами. Отдайте соответствующие приказы своим подчиненным. Отправлено в год Железа-Птицы»[63]. Печать.

28 апреля 1921 года Янгхазбенд отправил телеграмму Говарду-Бери в Дарджилинг: «Мы выпьем за экспедицию на юбилейном ужине 31 мая и надеемся, что к этому времени получим телеграмму, что вы достигли Тибета». Двумя неделями ранее Янгхазбенд написал Говарду-Бери длинное письмо с указаниями относительно важности сообщений от экспедиции, отметив, что «в зрителях, неотрывно следящих за вами, буквально весь мир». Главе Геодезического управления Индии Райдеру Янгхазбенд отправил более осторожную записку: «Чтобы начатое увенчалось успехом, им придется работать вместе, как братьям».