10 марта 1919 года сэр Томас Хангерфорд Холдич, президент Королевского географического общества, подъехал к Эолиан-холлу на Нью-Бонд-стрит и поспешил в фойе. Пройдя мимо мраморных колонн и миновав большой выставочный зал с отделанными дубом стенами, заставленный новейшими моделями пианол и других музыкальных инструментов нью-йоркской компании, которой принадлежало здание, Холдич вошел в концертный зал, располагавшийся в задней части первого этажа. Он опоздал – помещение было заполнено до отказа его коллегами и гостями общества. Восьмое собрание в этом году обещало стать судьбоносным. В зале присутствовали патриархи британского альпинизма: Дуглас Фрешфилд, описавший путешествие к Канченджанге; президент Альпийского клуба Перси Фаррар; Норман Колли, который участвовал в экспедиции на Нанга-Парбат в 1895 году с Альбертом Маммери и Чарльзом Брюсом и который сменит Фаррара на посту президента клуба в 1920 году. Также присутствовали Александр Келлас и Фрэнсис Янгхазбенд, который специально организовал эту встречу в надежде на новую волну интереса к штурму высочайшей горы.

Холдич поднялся на сцену, чтобы сказать приветственное слово и представить приглашенного докладчика. Он осмотрел зал, и мысль его ненадолго погрузилась в прошлое. Холдичу исполнилось 76, войну, которая завершилась всего год назад, он помнил смутно, однако воспоминания о Тибете и Эвересте были по-прежнему ярки. В 1906 году Холдич опубликовал книгу «Таинственный Тибет», посвященную экономическому потенциалу региона – почти безграничным, по мнению автора, запасам шерсти, серебра, мускуса, меди, свинца, железа и, прежде всего, золота. Все это, считал Холдич, может быть освоено после состоявшегося британского вторжения в Тибет. Он утверждал, что тибетские ресурсы превосходят все, что удалось найти на Юконе и в Клондайке в 1898 году. В книге Холдич также отдавал должное подвигам Сесила Роулинга и Чарльза Райдера и восторженно отзывался об их экспедиции к истокам Брахмапутры. Будучи географом, Холдич знал, что одним из главных интересов Британии в Тибете была торговля. Тем не менее он, как и многие члены Королевского общества его возраста, чувствовал то, что можно назвать зовом Гималаев, – британцев не один год влекло к высочайшим горам. В 1912 году один из авторов журнала Badminton Magazine задался вопросом, почему Эверест до сих пор не покорен. «Только в прошлом веке, – отмечалось в статье, – на достижение полюсов потратили более 25 миллионов фунтов стерлингов, погибли около 400 человек, было потеряно 200 кораблей. И никто так и не предпринял серьезных усилий достичь вершины Эвереста, на это не потратили ни пенса, не погиб ни один альпинист».

19 декабря 1918 года, спустя месяц после окончания войны, Холдич написал министру по делам Индии Эдвину Монтегю письмо относительно экспедиции к горе. Черновик письма распространили среди членов общества за неделю до отправки, текст отредактировал Фрешфилд и одобрил Фаррар. В письме автор обозначил несколько проблем, которые предстояло решить. В частности, необходимо было разработать шлем, который каким-то образом обогащал бы кислородом разреженный воздух, и продумать диету, рассчитанную на пониженный аппетит и плохую усвояемость пищи на большой высоте.

«Стоит организовать предварительную экспедицию на высокую, но доступную гору, – говорилось в письме, – например, повторить попытку восхождения на Камет (7756 метров) в Гархвальских Гималаях, до сих пор не покоренную, но известную Брюсу, Келласу, Лонгстаффу и Мамму. На этом восхождении требуется исследовать проблему кислородного голодания и найти пути ее решения. Подход к Эвересту должен осуществляться с севера, через Тибет, при содействии Геодезической службы Индии, на которую можно рассчитывать в плане подготовки людей, поскольку ее сотрудники на собственном опыте знают, что такое работа в отдаленных и труднодоступных районах Гималаев». Послание заканчивалось предупреждением, что, если не начать действовать незамедлительно, то первыми на вершине Эвереста могут оказаться иностранцы. Это письмо стало первым в канцелярии министра в новом году, его получили 17 января 1919 года.

Шли недели, а власти хранили молчание. И тогда Янгхазбенд сказал Холдичу, что стоит поднажать. Поэтому и решили пригласить выступить в Обществе малоизвестного исследователя, но с уникальной историей.

Джон Ноэль вышел на сцену под бурные аплодисменты. Собравшиеся увидели высокого тридцатилетнего мужчину с пронизывающим взглядом и тонкими чертами лица. Ноэль взялся руками за пюпитр, словно хотел найти в нем опору, и по его сигналу зал погрузился в темноту. Освещался лишь силуэт лектора на фоне потрясающего изображения Гималаев, проецируемого на экран из глубины помещения. Проектор на мгновение ослепил Ноэля. Луч пронизывал дым многочисленных сигар и сигарет.

«В последние несколько лет все больше исследователей уделяют внимание Гималаям, – начал он. – Теперь, когда на обоих полюсах побывали люди, считается, что следующая не менее важная задача – исследование Эвереста. Наверное, пройдет не так много времени, и нога человека ступит на вершину высочайшей горы, а окрестные хребты, долины и ледники сфотографируют и нанесут на карту. Возможно, мы бы уже сделали это, если бы не война и не гибель генерала Роулинга. Исследование Эвереста было мечтой всей его жизни. Так давайте воплотим ее в память о нем!»

Зал разразился овациями. Все встали, отдавая дань уважения павшему герою, и Ноэль смог рассмотреть присутствующих. Большинство были одеты в черные вечерние смокинги и платья, но около 30 человек в форме защитного цвета невольно притягивали взгляд. Они сидели в разных местах зала – такие же военные, как и Ноэль, пережившие бойню, грохот орудий, разреза́вшие колючую проволоку и видевшие серые лица мертвецов. Только эти люди могли понять, чем, по крайней мере, для него стал Эверест: дозорным неба, целью и одновременно местом надежды и искупления, символом целостности в сошедшем с ума мире.

* * *

Сесил Роулинг участвовал во многих тяжелых битвах Первой мировой. Он выжил в бою в самом опасном месте Ипрского выступа – так называемом Уголке преисподней летом 1915 года, и был в деревне Хуге, в трех километрах от Менинской дороги, 30 июля, когда немцы в 3:15 ночи впервые в истории атаковали британские войска с помощью огнеметов. Солдаты, которые уцелели в огне, сражались до утра врукопашную, а с рассветом отступили. Контратака в середине дня позволила отвоевать часть потерянных позиций, но вечером второго дня британцам пришлось пережить еще одну огнеметную атаку. Таковы были будни Роулинга в те мрачные дни – весьма далекие от его мечтаний об Эвересте, снеге и льде.

Даже когда наступало относительное затишье в боевых действиях, британцы теряли погибшими и ранеными на Ипрском выступе около 300 человек в сутки. Когда Роулинг готовил свои войска в конце лета, он знал, что южнее назревает еще одно сражение, первое серьезное наступление британцев в войне. Среди офицеров оно было известно как «Большой удар» – отчаянная попытка прорвать немецкую оборону и сдвинуть линию фронта, а то и победить. Неудача была немыслима, потому что немцам приходилось сражаться с русскими на востоке, а союзники во Франции превосходили противника по численности по меньшей мере на 300 тысяч человек.

Но, как выяснилось, британцы оказались не готовы. Не хватало снарядов, орудий, и было очень мало пулеметов. Однако имелся хлор, и 25 сентября 1915 года британские войска провели первую газовую атаку, погубив больше своих солдат, чем солдат неприятеля. Генералы отправили территориальные силы[44] и остатки регулярной армии в бой, однако немцы заняли отличные позиции среди терриконов и угольных шахт Лооса. Британская пехота в сопровождении верховых офицеров продвигалась вперед десятью колоннами, в каждой насчитывалось более тысячи человек. Как отмечалось в полевом дневнике 15-го немецкого резервного полка, «никогда еще пулеметчикам не доводилось так эффективно выполнять свою работу: они просто перемещали раскаленные стволы туда-обратно в заданном диапазоне, поливая огнем вражеские ряды. Каждый пулемет выпустил в тот день порядка 12,5 тысячи пуль. Некоторые бойцы даже покинули огневые точки, поднялись на брустверы и, буквально ликуя, стреляли в массу людей, наступавших по открытому полю. Вся вражеская пехота оказалась в зоне поражения, и эффект был сокрушительным».

Той же ночью на место перебросили еще 22 британских батальона. Не евшие более двух суток люди со стертыми до крови после тяжелого марша ногами сразу вступили в бой. Немцы не могли поверить своим глазам. Из 10 тысяч человек, атаковавших в первой волне, британцы потеряли убитыми и ранеными 385 офицеров и 7861 солдата. «Эта резня, – докладывал командир немецкого батальона, – была тошнотворна». Масштабы бойни оказались таковы, что немецкие солдаты после провала пятого и последнего британского штурма 26 сентября из жалости прекратили стрельбу и просто наблюдали, как уцелевшие солдаты противника, кто спотыкаясь, кто ползком, покидают поле боя. В сражении, которое длилось две недели, погибло более 60 тысяч англичан. В их числе оказались поэт Чарльз Сорли, в окровавленном кителе которого обнаружили первые строки нового стихотворения о «миллионах умолкнувших мертвецов», и Джон Киплинг, отец которого Редьярд Киплинг после Лооса больше не напишет ни одного художественного произведения.

Пережить Лоос означало пережить тысячи смертей. После битвы поэт Роланд Лейтон отправил письмо своей невесте – впоследствии известной английской писательнице Вере Бриттен, которая потеряла на войне брата и двух лучших друзей, а вскоре потеряет и жениха: «Блиндажи почти все уничтожены, проволочные заграждения взорваны, в хаосе искореженного железа, расщепленных деревьев и вспаханной взрывами земли видны почерневшие обожженные кости солдат. Пусть тот, кто считает войну славным делом, кто любит говорить о патриотизме, любви к родине и взывать к чести… Пусть он посмотрит на эту кучу грязно-серых лохмотьев, прикрывающих половину черепа, берцовую кость и то, что осталось от ребер, или на этот скелет, лежащий на боку с поджатыми ногами и без головы, но все еще в лоскутьях обмундирования… Пусть он поймет, насколько это великое и замечательное дело – превратить молодость, радость и жизнь в кучу отбросов! Ни один из переживших бойню не скажет, что победа стоит гибели хотя бы одного из этих ребят».

Эти строки можно назвать предзнаменованием того, что будет преследовать нацию на протяжении многих лет: непреодолимая пропасть между отвоевавшими и теми, кто сидел далеко от фронта и воспевал войну, пустословя, пытаясь сохранить ощущение нормальности и рассуждая о мире, саму память о котором уничтожили в окопах. В Англии газеты скрупулезно, как подобает, перечисляли имена погибших – четыре полных колонки в Times только за 25 сентября – и при этом лгали о судьбе солдат. «Наконец-то две настоящие победы», – с триумфом провозглашала Daily Mail 29 сентября, через пять дней после сражения. Однако через неделю, когда последствия катастрофической атаки стали очевидными, газета умерила пыл и опубликовала новую порцию лжи. Но кто сидел в окопах, знали правду, а газетная риторика не вызывала ничего, кроме ненависти.

В тех же газетах публиковались заметки о забастовках на заводах по производству боеприпасов. Забастовки порою начинались по пустяковым причинам, но приводили к потере миллионов человеко-часов – времени, за которое можно было произвести снаряды и патроны. Солдаты, рисковавшие жизнью за мизерное жалованье – шиллинг в день, не испытывали сочувствия к профсоюзам, защищавшим права тех, кто остался в тылу. Каждый военный знал, что в случае дезертирства его ждет трибунал и расстрел, поэтому можно понять негодование военных, когда они узнавали, что рабочие устроили стачку, только чтобы побыстрее вернуться к домашнему очагу. Отпуск у рядовых военнослужащих был редкостью. По закону солдату полагались 10 дней отдыха за 15 месяцев полевой службы, но уже в 1916 году многие рядовые не видели родных по 20 месяцев кряду.

У офицерского состава дела обстояли иначе. С началом войны офицеры стали получать больше отпусков, но во время отдыха они все глубже чувствовали и понимали абсурд происходящего. Писатель Пол Фассел позднее назвал это «отвратительной близостью фронта» – менее чем в 100 километрах от окопов отпускника ждали комфорт и спокойная жизнь. Это ничтожное расстояние одновременно поражало и углубляло психологический разрыв. От Лондона до Ипра всего 200 километров. Канонаду можно было слышать в графстве Кент. Для тех, кто жил вдали от фронта, единственной связью с ушедшими на войну родственниками была армейская почта, которая к 1916 году обрабатывала более 11 миллионов писем в неделю и 60 тысяч посылок в день, отправляемых буквально в пустоту, поскольку вместо адреса указывалось только имя получателя и название полка. Сидевшие в землянках и окопах в грязи и вони молодые офицеры получали письма из дома, пахнущие духами, свежие номера журналов Country Life, Tatler, Spectator и Sphere, а также посылки с пряниками, паштетом, шоколадом и вишневым бренди, специально упакованными для военных магазинами Harrods и Fortnum & Mason. Получив двухнедельный отпуск, эти самые молодые офицеры утром выбирались из окопов и уже вечером могли отужинать со своими женами и родителями в лондонских ресторанах или отправиться в театр или клуб.

Такие встречи, как писал Роберт Грейвс, порою превращались в агонию, ведь домашние не имели ни малейшего представления о том, что пришлось пережить их молодому родственнику. По воспоминаниям участников войны, им при встрече с родными иногда хотелось кричать, но почти всегда это желание удавалось в себе подавить. В итоге разговоры велись банальные, правда скрывалась не только из опасения за близких, но и потому, что не существовало слов, чтобы описать реальность войны, и любые попытки были бессмысленны. А постоянно звучащие патриотические речи, иллюзия нормальности, за которую отчаянно цеплялись матери, отцы и жены, вдруг видевшие в родном и близком им человеке незнакомца, оставляли у воевавших чувство пустоты и злости.

Пропасть между теми, кто пережил ужасы войны, и теми, кто лишь слышал о них, станет определяющей особенностью жизни общества в послевоенные годы. Воевавшие долго не могли поверить, что война закончилась. Осенью 1918 года немецкий фронт рухнул, Германия оказалась на грани голода и революции. Но немецкие войска контролировали поле боя до самого конца, и ни один солдат союзников не приближался к берегам Рейна. С началом немецкого весеннего наступления в марте 1918 года бои стали еще более ожесточенными. В ходе контрнаступления, которое закончилось победой союзников, британцы потеряли 300 тысяч человек менее чем за три месяца. Пушки стреляли буквально круглосуточно. Когда 11 ноября весть о мире разнеслась по фронту, ее встретили, с одной стороны, с облегчением и ликованием, а с другой – с оцепенением и неверием. Люди будто приходили в себя после долгой серии бурных галлюцинаций. Британцы готовились к тому, что война продлится еще два года, многие солдаты думали, что она будет продолжаться вечно.

Политики, уговорившие население своих стран ввязаться в войну, не представляли, что натворили. Около миллиона погибших только в Великобритании, около 2,5 миллиона раненых, 40 тысяч потерявших конечности, 60 тысяч лишившихся зрения. Итог: два с четвертью миллиона инвалидов через десять лет после окончания войны, включая 65 тысяч человек, которые так и не смогли оправиться от психических травм. И тогда это казалось грандиозной победой, несмотря на ужасные потери. Германия и ее союзники были повержены, в России бушевали революция и гражданская война, Францию обескровили настолько, что никто не знал, смогут ли французы оправиться от потерь как нация. Англичане вышли из конфликта с самой мощной армией в мире, превосходным военно-морским флотом, а государство стало еще больше благодаря новым колониальным приобретениям. К 1935 году Британская империя достигла наибольшего географического охвата.

Рядовые граждане далеко не сразу поняли, что война уничтожила благосостояние, которое создавалось столетиями. То, что этот конфликт породит нигилизм, разочарование в новом веке и массу психических расстройств, тоже никто не мог предугадать. В военные годы поумерить аппетит пришлось даже наиболее состоятельным жителям Англии. Крикет и скачки не проводились, а надевать вечернее платье в театр считалось дурным тоном. Продукты начали нормировать для всех, они стали настолько дефицитными, что законодательно запретили бросать рис на свадьбе, кормить голубей и бродячих собак, и это при известной любви англичан к животным. Из-за недостатка угля люди постоянно мерзли, особенно в страшную зиму 1917 года – одну из наиболее суровых за последнее столетие. Пабы закрывались рано, чтобы на военных заводах трудились трезвые рабочие. Такие ограничения, безусловно, раздражали общественность, но не шли ни в какое сравнение с лишениями, которые терпели солдаты в окопах.

Отвоевавшие возвращались совсем в другой мир, причем сами они тоже сильно изменились. Молодые ветераны, потерявшие годы – часто лучшие – своей жизни и перенесшие невыразимые страдания, попадали в общество, которое хотело предать забвению все, что связано с войной. Ветераны тоже многое бы отдали, чтобы забыть ее. Роберт Грейвс и Томас Лоуренс, более известный как Лоуренс Аравийский, даже договорились, что никогда не заговорят о ней. Они жаждали тишины. Но Грейвс, как и многие другие, ничего не мог поделать со своей памятью. Война возвращалась ночью в виде кошмаров, и люди просыпались, крича от ужаса.

Грейвс учился под началом Джорджа Мэллори в Чартерхаусе, и Мэллори был шафером у него на свадьбе. В 19 лет Грейвс записался в полк Королевских уэльских фузилёров. 20 июля 1916 года, когда его подразделение находилось в резервной траншее в ожидании атаки на Сомме, немцы накрыли сектор из артиллерии. Треть бойцов погибла сразу, Грейвс был тяжело ранен. Один осколок снаряда раздробил ему палец, другой прошил бедро с внутренней стороны, третий пробил грудь и правое легкое. Потерявшего сознание юношу посчитали мертвым, отнесли на перевязочный пункт и сложили вместе с телами других погибших. Извещение о гибели сына мать Грейвса получила через четверо суток, в день, когда ему исполнился 21 год и когда его имя появилось в «Почетном списке погибших» в Times. Однако Грейвс пережил первую ночь, и когда утром 21 июля пришли могильщики, оказалось, что он еще дышит. Пострадавшего переправили в другой медпункт, где из-за огромного количества раненых он пролежал на носилках в летнюю жару пять суток, прежде чем его наконец эвакуировали в госпиталь в Руане. Еще через два дня Грейвса привезли на вокзал Виктория в Лондоне – Ворота прощания, где пересекались судьбы живых и умирающих и где толпы родных провожали новобранцев на войну и встречали раненых с фронта.

Грейвс получил не только физические травмы. Когда объявили мир, он психологически оказался совершенно не готов к нему и позднее вспоминал, что война никуда не делась. Ему снились разрывы снарядов, а лица незнакомых людей на улице вдруг превращались в лица погибших друзей. Он не мог пользоваться телефоном, от поездки на поезде ему становилось плохо. Если за день Грейвс встречал более двух незнакомцев, то не мог заснуть. Он был не в состоянии пойти по открытой местности, не проведя заранее рекогносцировку. Гром и вообще любой резкий звук, например громко закрытая дверь, заставляли его бросаться на землю. Запах спиленного дерева и струганых досок сразу вызывал в памяти подвергшийся артиллерийскому обстрелу лес и трупы, наколотые взрывами на сломанные сучья. Брак Грейвса распался, и он уехал из Англии на Майорку, чтобы больше никогда не возвращаться на родину.

О войне Грейвс, как и многие ветераны, молчал просто потому, что сам язык не давал возможности выражения. Не существовало слов, чтобы описать пережитое. После войны, как отмечал писатель Джон Мэйсфилд, «требовался новый термин для грязи, новое слово для смерти». «Счастливы те, кто умолк навсегда», – говорила писательница Вирджиния Вулф. Понимали это только те, кто воевал. «Люди, пережившие войну в самом худшем ее проявлении, – писал Зигфрид Сассун, – оставались навсегда с этим клеймом и разительно отличались от других».

После заключения мира солдаты и офицеры вернулись в страну, где и в социуме, и в политике доминировали те, кто не знал, что такое война. Поэт Герберт Рид, награжденный Военным крестом и орденом «За выдающиеся заслуги» и потерявший брата в последний месяц войны, писал: «Во мне укоренилась мысль, что я не в состоянии говорить с этими людьми на одном языке и тем более взаимодействовать с ними. Это не презрение, я искренне им завидовал. Но между нами была завеса ужаса и насилия, и через нее невозможно было столковаться. Такие чувства испытывали все воевавшие. Мы остались по другую сторону и были теперь словно изгнанники в чужой стране».

* * *

Аудитория Джона Ноэля в Эолиан-холле олицетворяла образовавшийся раскол. Фрешфилд родился в 1845 году, Фаррар и Колли – десятилетием позже, Холдич – в 1843-м. Келлас всю войну работал совместно с профессором Джоном Холдейном в Министерстве авиации и продолжал свои исследования по изучению влияния высоты и кислородного голодания. Эта работа стала более чем актуальна, когда пилоты Королевских ВВС начали летать на высотах, немыслимых в начале войны.

Янгхазбенд в военные годы стал агитатором, воодушевляя британскую общественность на борьбу. Он начал свою миссию в пьянящие дни августа 1914 года, когда война все еще казалась возвышенным и славным делом. Благодаря духовному импульсу, полученному в Лхасе, и мистическому чувству патриотизма Янгхазбенд нашел новое призвание – служение в национальном движении «Борьба за правду». «Мы будем бороться, – гласил манифест движения, – не за Высокое, но за Наивысшее – за небо над вершиной горы! Мы добьемся того, что кодекс джентльмена, а не обычай варвара станет правилом всех народов». Англия «вела битву за все человечество», и Янгхазбенд призывал всех мужчин и женщин служить священному делу и поддерживать тех, кто взял в руки оружие и готов умереть. В широко распространенном памфлете объявлялось о намерении движения организовать по всей Великобритании в воскресные дни серию собраний, на которых люди, вдохновленные борьбой за правду, посредством музыки, песен и речей будут делиться этим вдохновением и поднимать боевой дух нации.

Первая такая встреча состоялась 7 ноября 1915 года в том же самом Эолиан-холле. Эти мероприятия стали небольшим утешением для тех, кто воевал, но служили интересам правительства, которое все больше беспокоилось из-за роста недовольства в обществе. В конце августа 1914 года министр иностранных дел Эдвард Грей и тогда еще канцлер казначейства, а впоследствии военный министр Дэвид Ллойд Джордж создали Бюро военной пропаганды для продвижения британских интересов как внутри страны, так и за рубежом. 2 сентября на встрече в помещении Бюро, расположенном недалеко от Букингемского дворца, собрались самые известные британские писатели: Томас Харди, Герберт Уэллс, Артур Конан Дойл, Джон Мейсфилд, Редьярд Киплинг, Джордж Тревельян, Гилберт Честертон и Джеймс Барри. Накануне в Times поэт-лауреат Роберт Бриджес назвал конфликт священной войной, и эти слова напечатали в манифесте, который появился в газете две недели спустя и который подписали все перечисленные писатели. В течение нескольких месяцев некоторые авторы, включая Мейсфилда и Конан Дойла, были приняты на работу в правительство. За год Бюро пропаганды выпустило и распространило 2,5 миллиона экземпляров книг и памфлетов.

Бриджес написал всего три стихотворения за годы войны. Почти все время у него ушло на создание и редактирование антологии поэзии «Дух человека», в которой намеренно собрали стихи не по военной теме. Антология, предназначенная для воодушевления общества после поражений и потерь 1915 года, по сути, представляла собой поэзию как пропаганду. Что любопытно, именно эту книгу Мэллори взял с собой на Эверест и именно из нее он читал вслух своим спутникам в лагере на высоте более 7 километров.

В 1917 году Бюро пропаганды перешло в ведение Департамента информации, и его возглавил Джон Бакен, который, будучи другом Сесила Роулинга, Тома Лонгстаффа и Фрэнсиса Янгхазбенда, ранее привлекался к проведению рекламной кампании в прессе экспедиций на Эверест в 1913–1915 годах, которые пришлось отменить из-за войны. К 1917 году, как писал Ллойд Джордж, «страшные потери без ощутимых результатов вызвали чувство разочарования и усталости от войны у всей нации». Задача Бакена заключалась в том, чтобы свести на нет пацифистские настроения и поддерживать мысль, что война – по-прежнему нечто благородное, даже когда политики во многих странах стали призывать к прекращению бойни и к переговорам. «Если бы народ действительно знал всю ситуацию, – сказал однажды Ллойд Джордж редактору газеты Manchester Guardian (ныне – The Guardian) Чарльзу Скотту в декабре 1917 года, – война бы закончилась уже завтра».

Задачей Бакена было сделать так, чтобы народ ничего не узнал. В этом его ближайшими союзниками стали братья Хармсворт – лорд Нортклифф, владевший Times и Daily Mail, и лорд Ротермир, контролировавший издания Daily Mirror, Sunday Pictorial и Glasgow Daily Record. Вместе они задавали тон всей британской прессе, контролируя важнейшие из 37 ежедневных газет. Цензура позволяла журналистам давать волю воображению – писать можно было что угодно, лишь бы это очерняло врага и поднимало боевой дух. «Если говорить о Британии, – вспоминал Бакен, – без газет война не продлилась бы и месяца». Сама правда стала жертвой пропаганды. «Пока одни патриоты отправлялись на войну и гибли, – писал автор работы “Европейская пропаганда и американское общественное мнение” Альберт Бьюканан, – другие оставались дома и лгали ради нее».

Когда Джон Ноэль выступал в Эолиан-холле в тот вечер, он вновь вспомнил Эверест, вздымающийся над гребнем безымянного хребта, противостояние с дзонгпёном и его свитой, разочарование, потому что не удалось сфотографировать гору из-за бури… Возвращаясь из воспоминаний к реальности, Ноэль снова видел перед собой прокуренный зал, сидевших в первом ряду Янгхазбенда, Фаррара и Бакена. Янгхазбенд вновь нанял Бакена для работы с прессой. Предполагалось, что продажа отчетов и докладов о ходе экспедиции, о чем Бакен договорился с Times, обеспечит значительную часть бюджета. Позднее Бакен употребил все свое красноречие, говоря о цели миссии на Эверест: «Война высветила лучшие качества человеческой натуры. С наступлением мира возникла опасность, что мы вновь скатимся к унылому материализму. Взяться за дело, не имеющее материальной ценности, – значит подтвердить идеализм, присущий человеческому духу». Такие слова мог произнести только человек, ничего не знающий о войне, тем не менее они раскрывают чувства, заставившие отчаявшуюся нацию предпринять штурм Эвереста как жест имперского искупления.

Для Ноэля эти слова мало что значили. В зале сидели ветераны, для которых само выживание стало наградой. Из 15 человек, принятых в тот вечер в члены Королевского географического общества, 10 были старшими офицерами, 7 – в звании капитана. На фронте в их обязанности входило написание похоронок, извещавших семьи о гибели сыновей. Это были нежные послания, сладкая ложь, призванная смягчить боль. В письмах говорилось о мужестве и доблести, о славных походах и великих подвигах. С течением войны эти похоронки становились все более абстрактными, а их язык – таким же трафаретным, как и текст почтовых открыток, прошедших цензуру перед выдачей солдатам, в которых требовалось ставить галочки: «здоров», «ранен, но здоров», «болен, но выздоравливаю». Правда перекочевала во фронтовые дневники, и эти тексты не были доступны широкой аудитории. Например, капитан Теодор Уилсон сделал в своем блокноте запись 1 июня 1916 года: «Вчера пришлось собрать куски мяса и кости, сложить в мешок и похоронить, а всего несколькими минутами ранее это был наш товарищ, который думал, смеялся и разговаривал».

Эти люди, как и Ноэль, прекрасно понимали, что на самом деле произошло с Сесилом Роулингом. Роулинг пережил долгую зиму 1915 года в Ипрском выступе и битву на Сомме, взятие Фрикура, Маметц-Вуда и Гедекура. Получив звание бригадного генерала, он провел весну и лето 1917 года в боях на линии Гинденбурга[45], а затем получил приказ выдвинуться на север для наступления на Пашендейл – эту битву историк Алан Тейлор назвал «безрассуднейшей бойней безумной войны».

Целью наступления стала очередная фантазия Дугласа Хейга, который решил вырваться из Ипрского выступа и захватить Антверпен и порты Бельгии. Для британских солдат это оказалась самая страшная битва за всю войну. Земля была без единой возвышенности и насквозь промокшей, изрытой взрывами. В первую ночь атаки, начавшейся 31 июля, пошли дожди, которые после короткой паузы в сентябре не прекращались до ноября. 3 тысячи британских орудий выпустили более 4 миллионов снарядов – почти 5 тонн взрывчатки на каждый метр немецкой траншеи. В результате образовалась черная трясина, бесконечное море жижи и ям от снарядов с трупами людей и лошадей, по которым сновали крысы размером с кошку. А надо всем этим висели облака желтого и коричневого тумана, невыносимая вонь гнили и разложения, перебиваемая иногда вдруг ароматом фиалок. Это был аромат смерти – так пах отравляющий газ.

Чтобы передвигаться по топкой поверхности, сооружали дощатые настилы. Сойти, особенно раненому, с этой деревянной тропы почти всегда означало утонуть в бездонной грязи. Артиллеристам приходилось работать по пояс в воде. При передвижении по открытой местности трупы убитых часто использовались как ступеньки и точки опоры. На следующий день после очередного штурма старший офицер британского штаба, приближенный Хейга, генерал-лейтенант сэр Ланселот Киггел впервые в своей жизни посетил фронт. Проехав на машине настолько далеко, насколько позволяла местность, Киггел разрыдался, потрясенный увиденным. «Боже правый! – восклицал он. – Неужели мы послали людей сражаться в этом?!» Сидевший рядом с ним сопровождающий офицер, который участвовал в боевых действиях, резко ответил: «Дальше будет только хуже».

Спустя три месяца, в течение которых погибли более 400 тысяч британцев, деревня Пашендейл, которую Хейг планировал захватить в первый день атаки, так и не была взята. И снова, как и в битве на Сомме, в официальных документах отмечалось, что «нет возможности установить точное число потерь». Немецкое командование сравнивало Пашендейл с Верденом – сражением, в котором погибли или были тяжело ранены более миллиона французских и немецких солдат. «Ужас Вердена, – вспоминал немецкий генерал Эрих Людендорф, – был превзойден. Это нельзя назвать жизнью. Это невыразимые страдания. И в этом мире грязи медленно, но неуклонно тащились вперед британские солдаты. Попав в зону нашего огня, они просто падали, и мало кому из них удавалось уцелеть в воронках от снарядов».

Немцы в итоге просто отступили на вторую и третью линии обороны. Генералы умоляли Хейга отменить атаку, но он отказался. Когда наступила зима и орудия умолкли, Хейг спросил своего старшего связного во французском штабе Сиднея Клайва: «Неужели мы потеряли полмиллиона человек?» Да, именно такие потери понесла армия, продвинувшись при этом всего на 8 километров. Среди погибших был бригадный генерал Сесил Роулинг, убитый 28 октября снарядом, разорвавшимся рядом с его полевым штабом в Хуге. Останки Роулинга так и не нашли. Тела более чем 90 тысяч британцев, погибших при Пашендейле, были изуродованы так, что не подлежали опознанию. Роулинг оказался в числе примерно 42 тысяч бесследно пропавших.

* * *

Джон Ноэль более чем кто-либо из собравшихся в зале мог разделить судьбу Роулинга. В начале войны, когда подразделение Ноэля все еще находилось в Индии, он был прикомандирован к Королевскому Йоркширскому полку легкой пехоты. В расположение полка, расквартированного в Дублине, Ноэль прибыл 13 августа 1914 года, за день до отправки во Францию. Уже через неделю Ноэль оказался в городе Монсе, на оборонительных позициях на южном берегу канала, когда немцы начали масштабное наступление. Бои 23 августа были крайне интенсивными, и, хотя британская линия держалась, вечером пришел приказ отступать. Немцы прорвали оборону французов справа, а поступившие сообщения о том, что вражеская кавалерия перемещается по открытой местности между британцами и морским побережьем, свидетельствовали о том, что британские экспедиционные силы оказались под угрозой окружения.

Полк Ноэля отступил, пройдя за ночь более 30 километров, чтобы днем 25 августа занять позиции для битвы при Ле-Като. На рассвете следующего дня англичане столкнулись с превосходящими силами немецкой армии. К полудню Саффолкский полк, занимавший позиции правее, оказался уничтожен, таким образом обнажился фланг, и в последовавших атаках полк Ноэля потерял 600 солдат и 20 офицеров. В официальном списке потерь, опубликованном в Times, Ноэль значился как «пропавший без вести, считается погибшим». На самом деле он попал в плен, оказавшись одним из немногих выживших. Ему чудом удалось сбежать из-под конвоя, пока группу пленных вели в лагерь для заключенных. Десять суток Ноэль ночами пробирался обратно к своим – без карты, без компаса по абсолютно неизвестной местности, ориентируясь только по звездам. Единственным источником пищи было то, что он находил в карманах и ранцах мертвецов на поле боя.

Представить, что Ноэль увидел, почувствовал и пережил в эти дни, невозможно, поскольку не поддается описанию. Он не шел, а перебирался по полям через горы изуродованных тел. 5 сентября Ноэль добрел до британской части, и его сразу эвакуировали в Англию, чего удостаивались только тяжелораненые. Согласно медицинскому заключению, сделанному 14 сентября в военном госпитале королевы Александры в Лондоне, врачи решили не допускать Ноэля к боевым действиям по крайней мере два месяца, по истечении которых вновь проверили его психическое состояние. И вновь доктора посчитали, что отправлять его на фронт нельзя, несмотря на то что опытные офицеры были крайне необходимы. Состояние Ноэля описали как «перенапряжение вследствие военной службы» – любопытный эвфемизм, наводящий на мысль, что врачи не имели ни малейшего представления о том, что творилось с их подопечным. В медицинском отчете указывалось, что «пациент страдает от сильного нервного расстройства, очень слаб и истощен».

На раннем этапе войны никто не говорил о так называемом снарядном шоке – диагнозе, который впоследствии будет уточняться и расширяться. В ходе прошлых войн солдаты, несомненно, страдали от подобных расстройств, но потребовались сражения Первой мировой, беспрецедентные по масштабам и длительности, чтобы стало понятно, что солдаты, особенно пехотинцы, получали такие психические травмы, для которых в медицине просто не существовало классификации. На понимание ситуации ушел год, поскольку только после битвы при Лоосе британский офицер-медик капитан Джонсон заметил взаимосвязь между тем, что он наблюдал после этого катастрофического сражения, и тем, что он видел во время отступления из Монса. А видел он мужчин – от молодых до зрелых – скрюченных, с искаженными чертами лица, немых от страха, трясущихся, словно в ознобе, с безумным взглядом. Они вернулись из мест, которые Зигфрид Сассун назвал «надвигающимися сумерками ада». Днем такие больные находились в состоянии ступора и не реагировали на внешние стимулы, подобно глухонемым. Ночами они изрыгали проклятия, рыдали и кричали, возвращаясь во снах на тот участок фронта, где впервые столкнулись с посиневшими лицами мертвецов.

Прошло еще два месяца, и Ноэль вернулся на действительную службу. Он провел первую военную зиму на Ипрском выступе и был там и 22 апреля 1915 года, когда немцы впервые применили газ. Несколько британских бригад были уничтожены, и только самоотверженное сопротивление 1-й канадской дивизии предотвратило прорыв противника. Газ разъедал легкие, и человек умирал, захлебываясь и исходя пеной. «Бойцы бежали с передовой, падали и бились в конвульсиях, – писал капитан Куинтон из 2-го Бедфордского полка фузилёров. – Я никогда не видел людей, охваченных таким ужасом, они кричали во все горло с выпученными глазами. Кто падал, уже не могли подняться из-за того, что по ним в панике бежали напиравшие сзади. Потом падали и эти, и тела мертвых лежали в несколько слоев».

Ноэль стал свидетелем атаки и в тот же день едва не погиб от фугасного снаряда, взорвавшегося неподалеку. Его эвакуировали в Англию с тяжелой контузией. Через 11 дней, 3 мая 1915 года, медицинская комиссия отмечала: «В сентябре прошлого года Ноэля отправили домой по той же причине, но позднее он вернулся на службу. Пациент находится в очень возбужденном психическом состоянии и угрожает покончить с собой». У Ноэля диагностировали, помимо контузии, тяжелую неврастению, и предполагалось, что его состояние улучшится не ранее, чем через три месяца. На самом деле он больше не вернулся на фронт. 3 августа медкомиссия отметила, что состояние пострадавшего «медленно улучшается, но он по-прежнему не может спать и очень слаб». Повторное обследование, проведенное в военном госпитале в городе Грантеме 6 ноября, показало, что «все еще наблюдаются выраженные симптомы неврастении, которые, вероятно, сохранятся в течение многих месяцев». Только 9 марта 1917 года, спустя почти два года после травмы, медицинская комиссия пришла к выводу, что Ноэль «почти выздоровел». Остаток 1917 года он провел в должности инструктора по стрельбе в корпусе пулеметчиков и писал армейские пособия, в том числе книгу рецептов для солдат в окопах и руководство по оказанию первой ветеринарной помощи лошадям. Лишь в феврале 1918 года Ноэль вернулся на фронт и в составе небольшого отряда из 6 тысяч человек отправился на север Персии для участия в Месопотамской кампании. Впоследствии сам он никогда не рассказывал о состоянии своего здоровья во время войны.

* * *

По завершении лекции Ноэля в соответствии с традицией Королевского географического общества высказывались уважаемые члены из числа присутствующих. Первым выступил Фрешфилд, который сделал несколько общих замечаний о климате и географии и поддержал идею подхода к горе через Тибет во избежание проблем с непальскими властями. Келлас согласился и подробно описал различные маршруты с севера и востока, включая тот, по которому Ноэль шел к Эвересту в 1913 году. Затем Фаррар предложил использовать дирижабли для решения проблемы снабжения – слабое место любой подобной экспедиции, что, по его словам, «затрудняло работу исследователей прошлых лет». Что еще более важно, Фаррар как президент Альпийского клуба пообещал финансовую поддержку и услуги «двух или трех молодых восходителей, способных справиться с любыми альпинистскими трудностями, которые встретятся на Эвересте». Затем слово предоставили Янгхазбенду, который выступил от имени Королевского географического общества.

«Прошло уже 26 лет, – начал он, – с тех пор как наш старый друг капитан Брюс, а ныне генерал Брюс впервые обсудил со мной идею восхождения на Эверест. Тогда дальше разговора дело не пошло, но спустя годы, в 1903 году, я оказался в Кампа-Дзонге и в течение трех месяцев мог наслаждаться великолепными видами Эвереста… Выступавший только что лектор выразил надежду на то, что первым на гору взойдет англичанин или шотландец. Могу сказать только: все мы убеждены, что это должна быть британская экспедиция. Королевское географическое общество заинтересовано в проекте, и мы слышали президента Альпийского клуба, сказавшего, что у него есть великолепные молодые альпинисты, готовые отправиться на восхождение. Мы должны сделать это».

Когда стихли аплодисменты, Холдич завершил вечер, поблагодарив оратора за великолепный рассказ о «самом авантюрном и дерзком путешествии». Затем он сказал, что ему не терпится узнать больше о предполагаемой экспедиции, и выразил убеждение, что любую попытку добраться до горы стоит предпринимать через Непал.

По правде говоря, никто из присутствовавших в тот вечер, за исключением, пожалуй, Келласа, Ноэля и Янгхазбенда, не имел ни малейшего представления, что ждет тех, кто отправится к Эвересту. Эту наивность обыграли в вышедшем на следующее утро репортаже «Гималайцы за игрой», опубликованном в юмористическом журнале Punch. «Сэр Фрэнсис Олдмид сообщил, что предпочтительный путь на вершину проходит по долине Юлмаг до границы Чиккима в Лор-Луми, затем требуется пересечь Пилдаш в Гонгламе и обойти глубокое ущелье Спудгьял… Председатель выразил сожаление, что сэр Маркон Тинвей не присутствовал на встрече и не рассказал о своих экспериментах с воздушными змеями, могущими поднять человека, и дрессированными альбатросами. После исполнения тибетского национального гимна собравшиеся разошлись».

Янгхазбенд, воодушевленный успехом заседания, не говоря уже о внимании прессы, сколь бы сатирически она его ни освещала, 28 марта 1919 года отправил письмо министру по делам Индии Эдвину Монтегю с просьбой о встрече. Однако его вера в добрую волю и разум властей не оправдалась. Телеграмма Министерства по делам Индии 19 апреля напомнила лондонскому правительству, что японцы стремятся взять под контроль все радио- и телеграфные станции Китая. В противовес британцы начали тайные переговоры с тибетцами, желая получить разрешение на установку радиостанций в Гьянцзе и Лхасе. Эти контакты пока не привели к результату, однако, отмечалось в телеграмме, «присутствие британского исследовательского отряда на границах Тибета может помешать реализации этих намерений».

Янгхазбенд не собирался сдаваться и совместно с Фарраром стал разрабатывать план восхождения на Эверест, во многом повторяющий предложение Роулинга: сначала разведывательный отряд, который найдет подходы и определит маршрут восхождения, затем, годом позже, вторая – альпинистская экспедиция. Фаррар взял на себя подбор кандидатур восходителей и продумывание логистики, а Янгхазбенд направил всю энергию на решение политических проблем. В июне 1919 года он сменил Холдича на посту президента Королевского географического общества, и подойти к решению этой задачи стало проще. Янгхазбенд считал, что стоит связываться непосредственно с вице-королем и индийским правительством, минуя Уайтхолл и Министерство по делам Индии, поскольку именно власти в Калькутте так или иначе взаимодействовали с властями Тибета. Требовалось найти кого-то, кто имел соответствующие связи и кому можно было поручить столь деликатное дело. И Янгхазбенд знал такого человека.

* * *

Подполковник Чарльз Кеннет Говард-Бери, имевший колоссальный опыт выживания на войне, награжденный всеми медалями за доблесть, за исключением Креста Виктории, был связан кровными и классовыми узами с высшими слоями британского общества. А являясь воспитанником своего двоюродного брата лорда Лансдауна, бывшего вице-короля Индии, он имел свободный доступ во властные кабинеты в Симле и Калькутте.

Говард-Бери ничего не знал об обращении Холдича к властям в последние недели 1918 года и не слышал об официальных планах проведения экспедиции на Эверест. Гора оставалась в его воображении, Говард-Бери вынашивал свои идеи в течение почти пяти лет войны и плена. В декабре 1918 года он находился в немецком лагере для военнопленных в городе Клаусталь-Целлерфельд в Нижней Саксонии, куда его перевели после побега из лагеря в Фюрстенберге.

Побег иначе как дерзким назвать нельзя. Сослуживцы Говарда-Бери отвлекли внимание охраны, а он прорвался через три ряда колючей проволоки, разорвав в клочья не только одежду, но и кожу. Однако в последний момент побег заметили и открыли стрельбу. Под градом пуль Говард-Бери сумел добежать до лесополосы, но едва успел отдышаться, как послышался лай собак и крики охранников, обыскивавших подлесок. Беглец заполз в канаву, заросшую крапивой и камышом, и лег в воду. Она была ледяной, но Говард-Бери пролежал около двух часов, не двигаясь, даже когда один из преследователей раздвинул камыши в паре метров от его головы, чтобы умыться. Дождавшись наступления темноты, англичанин покинул убежище, но почти сразу наткнулся на часового, который стал стрелять в него из револьвера. Говарду-Бери удалось скрыться в лесу. Он прятался оставшуюся часть дня, а с наступлением ночи снял оставшиеся лохмотья защитного цвета и переоделся в крестьянскую одежду – фермерские штаны с жилетом и черное пальто, дополнив наряд немецкой фетровой шляпой. Зеленый рюкзак довершил маскировку, и, сделав себе крепкую палку, англичанин начал долгое путешествие на север, к датской границе.

В темноте под проливным дождем и мокрым снегом он преодолевал каждую ночь по 30–40 километров. Из еды было только то, что удавалось найти на полях: сырые репа, капуста, картофель. Днем Говард-Бери прятался где мог, но из-за холода и снега найти подходящее укрытие, чтобы вздремнуть, не удавалось. Девять суток он почти не спал. На десятый день удача отвернулась от него. Говард-Бери смог заснуть, но менее чем через час пробудился от лая собаки и увидел направленное в лицо дуло винтовки. Его отвезли на поезде в ближайшую тюрьму и посадили в карцер на несколько дней, пока не прибыл конвой и не доставил беглеца обратно в Фюрстенберг. Случись такой побег во Вторую мировую, англичанина наверняка застрелили бы на месте. Но в Германии 1918 года храбрость чтили и уважали врага, особенно из аристократов.

Говард-Бери был завидным пленником. Он приходился правнуком шестнадцатому герцогу Саффолку. Отец Чарльза, капитан Королевской легкой кавалерии Кеннет Говард, увлекался ботаникой, много путешествовал, охотился на крупную дичь и был хорошим художником, предпочитавшим писать акварелью. Матерью Говарда-Бери была ирландка из богатой семьи, леди Эмили Альфреда Джулия Бери. Родители познакомились в Алжире во время ботанической экспедиции, а после свадьбы поселились в Шарлевиле, готическом замке в Ирландии, который стал родовым поместьем семьи. Когда Чарльзу было три года, отец умер, и лорд Лансдаун, доверенное лицо и советник короля Эдуарда VII, стал его опекуном. Однако подавляющую часть времени Чарльз оставался с матерью, переезжая из Шарлевиля в семейное шале в Доломитовых Альпах и обратно. Именно в Альпах Говард-Бери полюбил ходить в горы и стал заниматься альпинизмом. Получив домашнее образование под руководством немецкой гувернантки, Чарльз поступил в Итон в 1897 году, где преуспел в истории и языках. Дальше можно было выбирать между Оксфордом или Кембриджем, но Говард-Бери выбрал армейскую карьеру и поступил в Сандхерст в 1902 году, окончив его три года спустя в чине капитана.

В 1905-м в Индии Говард-Бери начал путешествовать всерьез. Он замаскировался и незаконно пробрался в Тибет, к священной горе Кайлас, впоследствии получив от Керзона строгий выговор за эту авантюру. Затем Говард-Бери переключился на Россию и в 1906 году отправился из Санкт-Петербурга на юг, на Памир и в Русский Туркестан, снова замаскировавшись и покрасив кожу в коричневый цвет соком грецкого ореха. Годом позже он получил отпуск, который провел в Кашмире и Каракоруме. Его всегда тянуло к сакральному. Говард-Бери читал работы Джидду Кришнамурти и Халиля Джебрана, посещал и буддийских монахов в Ангкор-Вате, и настоятелей монастырей в Китае, и мистиков в Тибете. В Индии он отправился в паломничество вдоль русла Ганга, чтобы приобщиться к учению брахманов в Бадринатхе. А вскоре получил известность, застрелив в священном городе Амаркантак в Центральной Индии тигра-людоеда, погубившего 21 человека, в том числе паломников и факиров. Блестящий писатель, прекрасный фотограф, увлеченный натуралист, Говард-Бери был еще и полиглотом – владел 27 азиатскими и европейскими языками. Неудивительно, что в рапорте от 17 декабря 1908 года командование характеризовало его как «великолепного кандидата на дипломатическую или разведывательную работу или на любую тайную службу, требующую серьезной умственной и физической деятельности».

Однако военная карьера Говарда-Бери закончилась в 1912 году, после того как он унаследовал Бельведер – огромное поместье на берегу озера Лох-Эннелл в ирландском графстве Уэстмит. Вместе с землей и усадьбой, построенной в качестве охотничьего дома в 1740 году, к нему перешла большая коллекция произведений итальянского искусства, включая работы Тициана и Рафаэля. В возрасте 31 года Говард-Бери стал очень состоятельным человеком и вскоре уволился со службы, чтобы посвятить жизнь путешествиям. В 1913 году со своим единственным постоянным спутником, любимой собакой Нагу, он поехал в Сибирь, откуда отправился к Тянь-Шаню, Небесным горам, которые гораздо древнее Гималаев и ограничивают с севера Таримскую впадину, где по дюнам пустыни Такла-Макан проходит Шелковый путь. Путешествие заняло полгода. Говарда-Бери привлекли оазисы и места паломничества древнего торгового пути, на котором даосская мысль встретилась с мудростью Будды, а религиозные воззрения Греции и Персии – с верой монголов. Он занимался исследованиями, собирал растения, записывал впечатления и жил свободной жизнью.

В Омске Говард-Бери буквально завалил свое купе полевыми цветами, купленными за копейки у оборванцев, торговавших на перроне. Позже он посадил лужайки этих цветов в Бельведере в память о русских детях, погибших во время революции. В путешествии на Тянь-Шань Говард-Бери купил на одном из местных рынков дикого медвежонка, которого назвал Агу. Он выхаживал детеныша на протяжении всей экспедиции, возил его с собой на лошади и в конце концов привез домой в Ирландию. Агу вырос в двухметрового зверя и прожил всю свою жизнь в саду в Бельведере. Борьба с медведем стала для Говарда-Бери одним из любимых видов физической активности[46]. Он также привез из Центральной Азии горных жаворонков в надежде, что их прекрасные песни будут напоминать о землях, которые так вдохновляли его.

Когда началась война, Говард-Бери посчитал долгом вернуться на службу в свой полк. Как и Роулинг, Говард-Бери был в Хуге на Ипрском выступе в июле 1915 года, когда немцы впервые атаковали из огнеметов; участвовал в бойне под Лоосом в сентябре и пережил жестокую зиму 1915 года в окопах под Аррасом. Лето 1916 года принесло битву на Сомме, которая, подобно урагану, затянула на поле боя почти все подразделения британской армии. Говард-Бери участвовал и в этом сражении, в том числе 10 августа. Тот день закончился моросящим дождем и визитом короля на фронт, а также известием об уничтожении всего 16-го батальона в Дельвильском лесу, который британские солдаты называли исключительно Дьявольским лесом. Через пять дней Говард-Бери отпраздновал свой день рождения. Тем же вечером он получил приказ возглавить группу из 300 человек для рытья соединительной траншеи длиной около полукилометра через Лонгёваль к участку, где погиб батальон, – к окровавленным остаткам Дьявольского леса. До места начала работ было более 10 километров, и в темноте бойцы, каждый из которых нес винтовку, боеприпасы, кирку, лопату и мешки с песком, смогли добраться до места назначения по жидкой грязи только к ночи. Завершить работу требовалось до рассвета, три других подразделения объявили задание невыполнимым, так как вся территория, по которой предстояло вести траншею, простреливалась немецкой артиллерией. Говард-Бери позже писал в полковом дневнике: «Не знаю края, который мог бы сравниться с этим по ощущению запустения: нигде ни травинки, земля так изрыта воронками, что они перекрывают друг друга. Сначала мы копали прямо по ним, затем траншея прошла через бывшие фруктовые сады и дома, от которых ничего не осталось. Вонь ужасная. Приходится рыть через трупы. Они повсюду – тела наших и немецких солдат, их головы, конечности – все на последней стадии разложения, кишат личинками. Ужас этого места невозможно описать, а отвратительные виды невероятны. Едва мы начали копать, как рядом разорвались шесть или семь снарядов и ранили двух человек. Я никогда не видел, чтобы люди так быстро копали. За полчаса они вырыли ямы глубиной в человеческий рост, а затем стали соединять их, делая траншею».

Говард-Бери прошел всю войну. Каждый день приносил новые ужасы, которые он заносил в свой дневник: раненые, съежившиеся в грязи и нечистотах, солдат с оторванной нижней частью тела в окопе холодным январским утром, молодой офицер, белый от боли и плачущий, как ребенок, потому что его достали из траншеи с сожженными ногами… 11 апреля Говард-Бери получил приказ бросить своих людей в атаку, которая была равносильна самоубийству, поскольку немецкие позиции на господствующей высоте оставались нетронутыми. Он подал протест в штаб дивизии, который находился более чем в 15 километрах от линии фронта. Штабные офицеры, отдавшие приказ, не знали обстановки на месте и настаивали на продолжении атаки. В итоге британская артиллерия начала обстреливать своих. Кто сумел выбраться из окопов, погибли под фланговым пулеметным огнем, как и предсказывал Говард-Бери. Раненым пришлось целый день лежать на снегу и льду в ожидании помощи. Через двое суток немцы самостоятельно оставили возвышенность, и британцы заняли позиции без единого выстрела. Вся атака была напрасной вследствие упрямства и глупости штабных офицеров, которые, как с горечью писал Говард-Бери, «сидели в комфорте и безопасности далеко позади, за что, несомненно, получат множество орденов».

С течением времени в его дневниковых записях и письмах прослеживается все больше безысходности. День за днем Говард-Бери видел героизм своих людей, сводившийся на нет глупостью генералов. К 1917 году слово «депрессия» потеряло значимость и смысл. 15 мая он писал: «Обошел траншеи в 4 утра. Вонь страшная. Часть тел успели зарыть под бруствер, но много трупов по-прежнему не убраны». 18 августа он писал из Ипра накануне битвы при Пашендейле: «Местность, по которой я путешествовал в 1914 году, неузнаваема. Нигде ни листочка, ни травинки, только воронки от снарядов, полные воды. Запахи и виды чудовищны». Четыре дня спустя на позицию подошли танки, под их гусеницами погибли несколько солдат, которые дрожали от холода в окопах, где вода поднялась до пояса. На глазах Говарда-Бери одного часового разорвало взрывом на куски, другого сожгло и обезобразило до неузнаваемости фосфором. Обломки вооружения лежали вперемешку с частями тел. «Что это за существование, – писал он в отчаянии. – Только политики и военачальники хотят продолжения войны».

К 1918 году ряды 9-го полка Корпуса королевских стрелков обновлялись так часто, что от первоначального состава 1914 года никого не осталось, кроме Говарда-Бери. То, что он выжил, можно назвать статистическим чудом. Весной 1918 года полк отправили на юг, за Сен-Кантен, на спокойный участок Западного фронта. Однако в 4:30 утра 21 марта солдаты проснулись от грохота артобстрела, который доносился сразу отовсюду. Это была чудовищная какофония, ничего подобного за всю войну им слышать не доводилось. Говард-Бери отправился проверить провода телефонной связи, но в темноте попал в такой густой туман, что ничего не видел на расстоянии вытянутой руки. Связь с тылом прервалась из-за бомбардировки, а вскоре к туману стали примешиваться облака отравляющего газа.

Так получилось, что Говарду-Бери и его людям пришлось выдержать самую сильную германскую атаку за всю войну – Весеннее наступление 1918 года. Желая переломить ход войны на Западном фронте до того, как в бой вступят американские войска, немецкое верховное командование решило нанести по союзникам мощнейший удар. После краха России немцы перебросили свои войска на запад, доведя их общую численность до 192 дивизий. У союзников было всего 169 дивизий, разбросанных от Швейцарии до моря. Немцы сконцентрировали на этом участке фронта 730 самолетов, 3500 минометов и 6600 орудий, которые только в первую ночь выпустили более миллиона снарядов. В первый день атаки немцы захватили больше территории, чем британцы за 140 дней битвы на Сомме. К концу третьего дня у англичан осталось только 50 человек из восьми полков, удерживавших линию фронта; 7950 человек были убиты, ранены либо взяты в плен.

Туман позволил немцам проникнуть на британские позиции, и, когда он рассеялся около 11:00 утра, Говард-Бери понял, что штаб полка с небольшим гарнизоном в пятьдесят человек окружен. Он послал голубя-связного[47] в тыл с сообщением, что они пока держат оборону. Немцы начали обстреливать противника из окопных минометов и пулеметов, затем применили огнеметы. Горстка выживших, на которых враг наступал со всех сторон, была вынуждена капитулировать около 15:30. Сразу после сдачи в плен Говард-Бери сосредоточил внимание на раненых и помог перенести нескольких пострадавших в соседний блиндаж, где немцы организовали медпункт. В тылу он с удивлением увидел, что организацией германских атак занимаются штабные офицеры, находящиеся у линии фронта. Отсюда Говард-Бери начал долгий путь – сначала пешком, затем на поезде в лагерь для военнопленных в Фюрстенберге.

* * *

Одним из наиболее грустных и неожиданных результатов наступившего мира стало желание многих ветеранов отправиться куда угодно, только не домой. Для выживших, писал Пол Фасселл, путешествия стали источником иррационального счастья, радостным ощущением того, что они живы. Для этих людей Англия осталась воспоминанием о потерянной молодости, предательстве и лжи, о «четырех годах репрессий, списков жертв и массовых убийств, санкционированных епископами». Поэт и композитор Айвор Герни, отравленный газами и получивший ранение, умер в 1937 году, по-прежнему веря, что война продолжается и что он часть ее. Перед тем как окончательно сойти с ума и оказаться в психиатрической лечебнице, откуда выйти ему было уже не суждено, Герни на короткое время пришел в себя и отправился из Глостера пешком к морю, чтобы найти корабль – любой корабль, который увезет его.

Писатель и журналист Генри Томлинсон, едва не замерзший насмерть под Ипром и постоянно преследуемый воспоминаниями о разрывах снарядов, раскалывающих замерзшую мраморную землю, уехал, как только смог, чтобы греться под солнцем Карибского моря и слагать элегии о тропиках.

Морис Уилсон, получивший Военный крест и раненный в руку и спину немецким пулеметным огнем, в течение десяти лет скитался по Австралии, Северной Америке и Африке, прежде чем придумал фантастический план через десять лет после гибели Мэллори взойти на Эверест в одиночку. Он купил подержанный биплан, научился летать и добрался по воздуху до Северной Индии, где был вынужден продать самолет и нелегально пробраться в Тибет. Закончилась одиссея Уилсона гибелью на склоне Эвереста[48].

Судя по дневникам, подобные навязчивые идеи и страдания обошли Говарда-Бери стороной. Через месяц после объявления мира его и других пленных освободили и доставили поездом из лагеря в Клаустале на побережье, где англичане пересели на датское судно и отправились в Копенгаген. Там в дружеской и теплой атмосфере они четыре дня наслаждались вкусной едой и свободой, а потом отплыли домой на британском корабле, прибыв в порт Эдинбурга за неделю до Рождества, как писал Говард-Бери, «благодарные за то, что снова оказались на родной земле».

Любопытно, что человек, отвоевавший четыре года, проведший девять месяцев в плену, имевший проблемы с любимым поместьем в Ирландии, охваченной в то время волнениями и революцией, где существовала угроза всему поместному дворянству, через три месяца после возвращения с войны решил отправиться в Индию, чтобы заручиться согласием Калькутты для обращения к тибетским властям. И все это ради мечты о восхождении на Эверест. Говард-Бери написал письмо с соответствующим предложением секретарю Королевского географического общества Артуру Хинксу 19 марта 1919 года, через неделю после выступления Джона Ноэля в Эолиан-холле.

Говард-Бери изложил план посещения Шигацзе и Гьянцзе с целью получить аудиенцию у Панчен-ламы. В случае отказа тибетцев он собирался отправиться в Катманду и убедить махараджу пропустить экспедицию через Непал. Кроме того, вне зависимости от результата переговоров Говард-Бери планировал встретиться с начальником управления авиации Индии, чтобы организовать вылет самолета для разведки, осмотра и фотографирования горы с близкого расстояния. Все это он собирался сделать за свой счет. Именно последнее привлекло внимание Хинкса, известного своей скупостью. Хинкс немедленно связался с Янгхазбендом, который с радостью согласился на участие Говарда-Бери в проекте. Однако правительство Индии по-прежнему выступало категорически против отправки исследовательской группы в Тибет и не желало обсуждать с Лхасой даже перспективу восхождения на Эверест. Янгхазбенд был взбешен бюрократической неуступчивостью и с сожалением пришел к выводу, что миссия Говарда-Бери в Индию пока преждевременна.

Почти год спустя Янгхазбенд написал Говарду-Бери и уговорил его прервать скитания по Северной Италии и Доломитам и вернуться в Лондон, чтобы попасть на закрытую встречу членов Альпийского клуба и Королевского географического общества 26 апреля 1920 года. К тому времени Янгхазбенд, десять месяцев занимавший пост президента Общества, сделал Эверест одной из главных целей в жизни. «Я хочу, чтобы эта идея закрепилась в умах и сердцах общественности, – цитировали его английские газеты. – Мы отказываемся признать, что самую высокую гору мира нельзя покорить. Человек, который первым станет на вершине Эвереста, поднимет дух британцев для нескольких поколений вперед и даст хороший пример для покорения других гор». Янгхазбенд верил, что альпинисты станут примером, а военные, политические агенты, географы и исследователи, не говоря уже о простом люде Великобритании, вдохновятся этим свершением. Интерес прессы к Эвересту постоянно рос: гора превращалась в мощное средство отвлечения от суровых реалий. Здесь уже чувствуется опытная рука Джона Бакена, умело подогревавшего внимание и привлекавшего все больше публики к предстоящему восхождению, которое рассматривалось как высший жест имперского искупления.

Результатом заседания 26 апреля стало принятие нескольких резолюций, которые определили параметры работ на Эвересте. Собравшиеся постановили, что подход к горе будет осуществляться по территории Тибета, а не через Непал. Королевское географическое общество будет отвечать за предварительные переговоры с британским, индийским и тибетским правительствами, а официальная делегация во главе с Янгхазбендом немедленно обратится за поддержкой к министру по делам Индии. Совместный комитет из представителей Общества и Альпийского клуба начнет работу по организации и планированию экспедиции, которая продлится два года. Все альпинисты должны быть британцами, участие иностранцев не предполагается и не допускается. Чтобы перевести заявленные планы в практическую плоскость, комитет официально обратился за помощью к полковнику Говарду-Бери и уполномочил его отправиться в Индию и воплотить в жизнь предложения, которые он сделал Хинксу в своем письме от 19 марта 1919 года.

Месяц спустя, 31 мая 1920 года, Янгхазбенд воспользовался поводом и в своей инаугурационной речи на юбилейном собрании Общества провозгласил новую эру географических исследований, в которой эстетика духа должна превалировать над материальными целями. «Землю следует рассматривать не как увеличенный бильярдный шар, а как живое существо, это Мать-Земля», – сказал он. В витиеватых выражениях, предвосхитивших его поздние метафизические труды, Янгхазбенд смело утверждал, что наиболее достойным в познании мира является красота природы, универсальная сила, которая растет «тем больше, чем больше людей ее видит». Географическое общество под его руководством, продолжил Янгхазбенд, будет требовать новых стандартов – каждый географ, отправляясь в экспедицию или проводя исследование, должен иметь чувствительность поэта и глаз художника.

В тот вечер, когда в Королевском географическом обществе вспоминали подвиги сэра Эрнеста Шеклтона в Антарктиде и обсуждали выступление генерала сэра Фредерика Сайкса о «воздушных путях империи» после войны, «теме, представляющей высочайший имперский интерес», трудно сказать, как собравшиеся восприняли взывание Янгхазбенда к духу. Но он совершенно точно использовал возможность обратиться к критикам, которые ставили под сомнение необходимость рисковать жизнью для достижения вершины Эвереста: «Если меня спросят, какая польза от восхождения на высочайшую гору, я отвечу – никакой. В этом не больше пользы, чем от пинания футбольного мяча, танцев, игры на фортепиано, написания стихотворения или картины… Однако ценность такого свершения несомненна. Этот подвиг возвысит человеческий дух, даст почувствовать, что мы обретаем истинное господство над природой… Если человек окажется на самой высокой вершине Земли, у него возрастет гордость и уверенность в себе в борьбе за превосходство над материей. Вот в чем заключается неисчислимое благо, которое принесет восхождение на Эверест».

На следующий день после инаугурационной речи, которая широко освещалась в газетах, Янгхазбенд вновь написал министру по делам Индии Эдвину Монтегю, призывая его поддержать экспедицию на Эверест. Месяц спустя делегация в составе Янгхазбенда, Говарда-Бери, Фаррара и Брюса, находившегося в отпуске, собралась в 16:55 в приемной Министерства по делам Индии в Лондоне. Оказалось, что премьер-министр неожиданно вызвал к себе главу ведомства, и члены делегации встретились с его заместителем лордом Синхой[49] и несколькими сотрудниками. Говарду-Бери предстояло отплыть в Индию через два дня, и было необходимо, чтобы он отбыл при молчаливой поддержке министерства и Уайтхолла. Янгхазбенд представил наработки и подступы к теме, задачи миссии, а затем эффектно открыл панорамную фотографию всей северной стороны Гималаев от Канченджанги до Эвереста. Панорама, составленная из снимков, сделанных геологом Генри Хейденом во время тибетского похода Янгхазбенда, потрясала, хотя масштаб был обманчив. Янгхазбенд сообщил Синхе, что подступы к горе не представляют серьезной проблемы. «С северной стороны довольно ровный склон, – отметил Янгхазбенд, – это выглядит многообещающе… По сравнению с другими пиками Гималаев форма Эвереста перспективна с точки зрения восхождения. Еще один аргумент: гора мало подвержена влиянию муссонов. В течение трех месяцев – июля, августа и сентября, когда я был в Тибете, то видел Эверест почти каждый день».

Все эти утверждения Янгхазбенда были совершенно неверны, но его уверенность, по всей видимости, поколебала лорда Синху, который дал согласие, правда, с оговоркой, что правительство Индии должно со своей стороны тоже одобрить начинание с учетом обстановки в Тибете. Не совсем то, на что рассчитывали пришедшие, однако слов Синхи было достаточно, чтобы на следующий день Янгхазбенд отправил Говарду-Бери записку с указанием сразу же по прибытии в Индию добраться до Симлы и добиться личной беседы с вице-королем. Британцы так мало знали об Эвересте, его масштабах и нраве, что Янгхазбенд наивно предложил попросить разрешения на поход по Тибету только для трех человек – «опытного альпиниста, геодезиста и их помощника-европейца», чтобы разведать подступы к горе и проложить путь для трех альпинистов, которые отправятся на вершину годом позже.

* * *

После утомительного плавания по жаре через Красное море, тяжелого перехода из Адена в Бомбей и на удивление легкой железнодорожной поездки по равнинам Индии ввиду прохладной погоды и отсутствия пыли Говард-Бери прибыл в летнюю столицу Британской Индии. Оказавшись в Симле в понедельник, 12 июля 1920 года, он не терял ни минуты. Через три дня в письме, написанном из отеля, Говард-Бери сообщил Янгхазбенду, что встретился с исполняющим обязанности генерального геодезиста Индии полковником Колдстримом, который пообещал предоставить в распоряжение экспедиции нескольких геодезистов с опытом работы в горах, жалованье которым будет выплачивать индийское правительство. Затем Говард-Бери переговорил с исполняющим обязанности министра иностранных дел Кейтером, который заверил его, что отношения с Тибетом в настоящий момент хорошие, однако вопрос довольно деликатный, так как многое зависит от важного решения, которое сейчас принимается министром по делам Индии в Лондоне. Деталей Кейтер не привел, однако очевидно, что дело касалось поставок оружия и боеприпасов, которые запросили тибетские власти. По словам Кейтера, пока этот вопрос не решится, гарантировать поддержку исследователям правительства Индии и тибетских властей невозможно[50].

Следующая встреча Говарда-Бери – в штаб-квартире Королевского летного корпуса – оказалась разочаровывающей. Воздушная разведка Эвереста влетела бы в копеечку. Самолеты того времени не могли достичь горы с существующих аэродромов в Аллахабаде и Калькутте. Военно-воздушные силы были готовы снабдить Говарда-Бери записывающей аппаратурой и консультировать его по полетам на больших высотах, но предложение создать временную авиабазу ближе к горе, в Пурнии, встретило недвусмысленный отказ[51]. Такая реакция со стороны представителей летного корпуса не понравилась вице-королю, с которым Говард-Бери встретился утром 15 июля. Лорд Челмсфорд всесторонне поддерживал Говарда-Бери и пообещал оказать экспедиции поддержку, однако сообщил, что даже у него связаны руки. Все зависело от результатов переговоров с тибетцами. Затем вице-король подал идею, которая показалась многообещающей: отправиться в Ятунг и спросить совета и содействия у политического офицера в Сиккиме Чарльза Белла. Стоило сделать все возможное, чтобы заинтересовать Белла и тибетские власти в эверестовском проекте. Ранее Говард-Бери получил такой же совет от Бэзила Гулда, занимавшего пост британского торгового агента в Тибете, в Гьянцзе в 1913 году. Казалось, что все пути к Эвересту идут через Чарльза Белла – единственного представителя британской администрации на границе с Тибетом, с которым охотно общались высшие круги тибетской знати и перед которым, очевидно, преклонялся даже вице-король Индии.

Пять дней спустя, получив официальное разрешение на пересечение границы с Тибетом, чтобы попасть в Ятунг – в британскую торговую миссию, основанную Янгхазбендом в долине Чумби у границы с Сиккимом, Говард-Бери отобедал с исполняющим обязанности министра иностранных дел Кейтером. За обедом чиновнику принесли телеграмму от Белла.

«Белл говорит, что возле Эвереста похоронен какой-то святой поэт, – писал Говард-Бери в письме Янгхазбенду от 20 июля, – и что тибетцы, вероятно, с подозрением отнесутся к альпинистам… Боюсь, что Белл – еще одно препятствие, и пока он занимает нынешний пост, трудностей не избежать».

Полное содержание депеши, посланной Беллом 19 июля, приведено в телеграмме вице-короля с пометкой «Тайный Эверест», отправленной в Министерство по делам Индии в Лондон 24 июля: «Относительно экспедиций на Эверест через Тибет в 1921 и 1922 годах… В окрестностях горы есть несколько священных мест, там жил тибетский поэт-святой Миларепа, достигший просветления. Тибетцы не хотят, чтобы европейцы передвигались по этим местам. Они не верят, что исследования проводятся только в интересах науки, и подозревают, что за этим что-то кроется. Пока тибетский вопрос не будет урегулирован, экспедиции к Эвересту крайне нежелательны».

В телеграмме содержалась приписка от лорда Челмсфорда: «Пока не будет решен вопрос о поставках оружия и боеприпасов, а также несколько других политических моментов в отношении Тибета, мы не можем обращаться к тибетскому правительству от имени Королевского географического общества. Я разъяснил положение дел Говарду-Бери».

Неделю спустя, 27 июля, Говард-Бери снова написал Янгхазбенду: «Проблема в том, что ни Монтегю, ни Керзон не соглашались на просьбу правительства Индии продать оружие Лхасе». Он попросил Янгхазбенда использовать свое влияние, чтобы решить вопрос с поставками оружия, и добавил: «Чем больше узнаю о Белле, тем меньше рассчитываю на его помощь. Все говорят, что с ним очень нелегко иметь дело – он крайне медлителен и осторожен и не допускает ошибок».

Эта оценка, как вскоре убедился Говард-Бери, была неверной. Чарльз Белл действительно не совершал ошибок. Он проявлял осторожность, потому что знал, что в его руках без преувеличения будущее Тибета. Белл, разумеется, был лоялен британской короне, однако с Далай-ламой XIII его связывала крепкая дружба, мало того, его святейшество считал англичанина близким и доверенным лицом. Янгхазбенд назвал нелепостью опасения Белла по поводу святых поэтов, в телеграмме в Министерство по делам Индии он писал, что «священные места, о которых говорит Белл, можно легко обойти». Говард-Бери, однако, с бо`льшим пиететом относился к религиозным чувствам тибетцев и подозревал, что у Белла имеется определенная личная заинтересованность. Однако, наведя справки – побеседовав с различными официальными лицами в Калькутте, Говард-Бери узнал достаточно об удивительной биографии Белла, чтобы воздержаться от дальнейших поспешных суждений.

Чарльз Альфред Белл родился в Индии в 1870 году, учился в Винчестерском колледже и Оксфорде, а в 1891-м поступил на индийскую гражданскую службу. В 1900-м его направили в Дарджилинг, и здесь он всерьез увлекся Тибетом. Белл выучил тибетский язык, свободно на нем изъяснялся и впоследствии составил первый словарь и грамматику разговорного тибетского языка. В 1906 году Белла назначили исполняющим обязанности политического офицера в Сиккиме, официально он сменил Джона Клода Уайта на этом посту в 1908 году и прослужил до 1918 года, после чего ушел в отставку и занялся научными исследованиями. В отличие от Янгхазбенда, Бейли, О’Коннора и большинства политических агентов и офицеров на северных границах Британской Индии, Белл был не военным, а ученым с глубоким и искренним интересом к Гималайскому региону, что сразу поставило его особняком от большинства проживающих в Индии британцев. Отношения Белла с Далай-ламой XIII завязались в годы изгнания его святейшества, когда тибетский правитель жил в Дарджилинге, начиная с 1910 года.

Во многом благодаря Беллу Лхаса во время Первой мировой войны заняла сторону британцев. В 1914 году Далай-лама собрал отряд в тысячу человек, чтобы отправить его сражаться на стороне Лондона. Предложение его святейшества было дипломатично и со всеми реверансами отклонено. Тем не менее военное подразделение оставалось в полной боеготовности на протяжении всей войны, а в монастырях Тибета проводились специальные религиозные церемонии в поддержку британцев. Именно дружба с Чарльзом Беллом побудила Далай-ламу написать: «Таким образом, народ Тибета и я стали единомышленниками, а британцы и тибетцы – одной семьей». Такое заявление всего через десять лет после вторжения отряда Янгхазбенда в Тибет и устроенной им резни само по себе весьма примечательно.

31 июля Янгхазбенд получил сообщение, что правительство Индии официально отказало Комитету Эвереста. Он воспринял эту новость стоически и немедленно написал Говарду-Бери, призывая его отправиться в Тибет и встретиться с Беллом, который к этому моменту стал их последней надеждой.

* * *

Чтобы добраться до Ятунга, где в тот момент находился Белл, Говард-Бери проследовал по маршруту вторжения англичан, за один день поднявшись из тропических лесов Сиккима к снегам Джелеп-Ла на высоту почти 4400 метров, а затем немного спустился в умеренный климат долины Чумби. После пиявок и муссонных дождей южных склонов Гималаев посланник Янгхазбенда оказался среди серебристых елей и рододендроновых рощ, прошел по лугам, заросшим ломоносом, ирисами и дикой земляникой. Однако дорога вымотала его. Восхождение на Джелеп-Ла, как писал Белл, «похоже на подъем по бесконечной лестнице. Вверх. Вверх. Прямо на крышу мира. Голова кажется пустой и легкой, а конечности – свинцовыми, слышится лишь шумное дыхание людей и мулов, нарушаемое периодическими приступами кашля».

Говард-Бери добрался до Ятунга и, даже не поужинав, лег в постель из-за недомогания вследствие высоты. На следующее утро, 14 августа, он проснулся полностью восстановившимся и устроил себе небольшой отдых: прочитал почту и несколько относительно свежих газет. На карте того времени Ятунг выглядит изолированным, на самом деле это был хоть и небольшой, но оживленный перевалочный пункт, через который проходила половина всей торговли между Тибетом и Индией. Непрерывный поток яков и мулов доставлял с Тибетского нагорья шерсть, соль, мускус и лекарственные травы. Из Индии тибетцы получали чай и промышленные товары. Путь в 280 километров от Гангтока в Сиккиме до Гьянцзе в Тибете занимал 11 дней, если нигде подолгу не задерживаться, но тибетские гонцы и посыльные преодолевали это расстояние всего за 72 часа. Письма и газеты из Калькутты доходили до Лхасы за 10 дней. Во многих отношениях связь в 1920 году была намного лучше, чем 50 лет спустя. Со времен вторжения Янгхазбенда британцы поддерживали в рабочем состоянии не только телеграфную линию до Гьянцзе, но и 11 хорошо обставленных придорожных постоялых дворов, расположенных в дне пути друг от друга, и небольшими чайными лавками при них, где чиновники могли купить продукты и предметы первой необходимости. Предшественник Белла, Джон Уайт, запретил тибетским торговцам и паломникам останавливаться в этих заведениях, опасаясь, что они станут непригодными для европейцев, Белл же этот запрет немедленно отменил.

Позднее в то утро Говард-Бери встретился с британским торговым агентом Дэвидом Макдональдом, назначенным на эту должность Беллом в 1909 году. Макдональд – сын шотландского чайного плантатора и матери-лепча из Сиккима – с рождения носил фамилию Дордже, но воспитывался в британской традиции, посещая школу-интернат в Дарджилинге, а позже принял христианство под влиянием жены, которая сама была полуангличанкой-полунепалкой. Макдональд был близким другом Белла, свободно владел многими местными языками и наречиями. В 1904 году он сопровождал британцев в Тибет, дошел с ними до Лхасы и некоторое время работал переводчиком Янгхазбенда в ходе Тибетской кампании.

В полдень Белл пригласил Макдональда и Говарда-Бери отобедать, по пути в резиденцию англичан сопровождал тибетский военный оркестр с барабанами, горнами и флейтами, весьма затейливо исполнивший гимн Великобритании. Белл произвел на Говарда-Бери приятное впечатление, был гостеприимен и общителен, однако чувствовалось, что в своих взглядах политический офицер непреклонен. В письме к Янгхазбенду Говард-Бери сообщал, что Белла сильно беспокоит нерешительность Лондона, который по-прежнему тянет с вопросом отправки оружия в Лхасу: «Он откровенно сказал, что ему не нравится идея с экспедицией, пока не решится вопрос отношений Китая, Индии и Тибета… В то же время он дал понять, что может спросить тибетское правительство и, мало того, выразил уверенность, что экспедицию разрешат, но не думает, что это целесообразно в настоящее время».

Белл разрешил Говарду-Бери предпринять путешествие вверх по долине Чумби, но при условии, что он не пройдет дальше Пхари и не обмолвится ни словом местным властям о планируемой экспедиции. Просьба вернуться в Сикким через Кампа-Дзонг была отклонена как дипломатически провокационная. Говард-Бери отбыл из Ятунга 15 августа, оставшись под большим впечатлением от личности Белла. Он миновал британское кладбище на окраине города, стал подниматься по ущелью реки Амо-Чу и по-прежнему думал об этом удивительном человеке, чьи знания языка и культуры Тибета оказались поистине энциклопедическими. Белл по вечерам читал классиков в оригинале на греческом, а занимаясь прямыми должностными обязанностями, проявлял такую интуицию, что учитывал все тонкости и особенности тибетского этикета и церемоний. Эта чувствительность поразила Говарда-Бери, который, как отмечалось выше, сам был далеко не чужд всему духовному и метафизическому. Он узнал, что Белл специально ездил на лошади определенного цвета, который считался благоприятным у тибетцев, и планировал все дипломатические дела в соответствии с тибетским календарем. Когда монахи оставались дома в сезон дождей, боясь случайно раздавить и тем самым лишить жизни насекомых, коих появлялось на поверхности земли во множестве, Белл не осуждал их и не смеялся над ними. Он считал небесные похороны не диким и варварским обычаем, а правильным и эффективным способом погребения умерших в стране, где плодородной земли совсем мало, где почва каменистая и большую часть года находится в замерзшем состоянии.

Несмотря на увлеченность Тибетом, Белл придерживался манеры поведения, присущей британскому офицеру. Только так он мог оказывать влияние как на власти в Лхасе, так и на высшие дипломатические круги Индии. Знания Белла, равных которым не было ни у кого на индийской гражданской службе, делали его слово решающим во многих спорных политических ситуациях и дипломатических интригах. О китайцах Белл прямо говорил, что они «склонны относиться к тибетцам как к второсортному народу и угнетать их способами одновременно жестокими и глупыми». Он сразу и безоговорочно признал духовный авторитет Далай-ламы: «Считается, что неземной свет исходит из чела Его Святейшества, когда он благословляет паломников; на спине его есть метки Ченрезига; он известен как Кундун – Присутствие». Тибетцы объясняли способности Белла тем, что в прошлой жизни он был одним из них, верховным ламой, который переродился в представителя более могущественной нации, чтобы помочь тибетскому народу.

* * *

Говард-Бери исследовал Чумби, не торопясь, целых десять дней. Это была плодородная долина, по крайней мере в нижней части: на полях росли ячмень, пшеница и картофель, груши и яблони в садах давали хороший урожай, а дикие азалии, розы и карликовые рододендроны покрывали склоны гор так густо, что вся долина благоухала. Крестьянские хозяйства были очаровательны: дома с двускатными крышами из сосновой дранки, прижатой от ветра тяжелыми камнями. Каждый дом был увешан молитвенными флажками с начертанными на них мантрами. Мужчины приветствовали англичанина высунутыми языками и повторяли этот жест в конце каждой фразы в знак почтения и уважения, а женщины оказались менее стеснительны, чем жительницы Сиккима и Индии. Точнее говоря, Говард-Бери обнаружил, что они совершенно беззастенчиво разглядывают его. Позже Белл показал Говарду-Бери одну из 76 тибетских книг в его библиотеке, написанную Ринчен Лхамо[52]. В этом издании кратко изложен взгляд тибетской женщины на белого мужчину: «Среднестатистический европеец по нашим представлениям некрасив. Мы считаем, что ваши носы слишком большие, часто они подобны носикам чайников; уши тоже велики – как свиные; глаза голубые, словно детские шарики, и сидят слишком глубоко, а брови чересчур выступают, что делает вас похожими на обезьян».

Говард-Бери, как и другие путешественники до него, счел Пхари весьма неприятным местом. Деревня будто стояла на собственных отходах, грязные улицы больше походили на открытые сточные канавы, и лишь утренний холодный ветер давал передышку от всепроникающего смрада. Однако за Пхари во всей красе виднелась белая вершина семитысячника Джомолхари, и Говард-Бери пошел по направлению к нему. Он миновал заболоченную местность между травянистыми холмами, преодолел перевал Камбу-Ла высотой 4876 метров и попал в глубокую узкую долину, усеянную полевыми цветами – горечавками, колокольчиками, орликами и незабудками.

Здесь он наткнулся на девять священных серных источников, в одном из них купался лама в окружении своих помощников. Лама радушно встретил англичанина – напоил чаем с маслом и угостил английским печеньем. Затем последовала основная трапеза: баранина и нарезанные кубиками овощи, яйца и макароны, которые Говард-Бери, ко всеобщему восторгу, пытался есть по-китайски палочками. В ходе трапезы к ламе подошли несколько жителей долины, страдавшие от различных недугов, и трижды преклонили колена. Получив благословение, просители медленно удалились, пятясь задом, чтобы не поворачиваться к ламе спиной. Позднее высокопоставленный тибетец проводил Говарда-Бери обратно в Пхари более коротким путем. Англичанин потом писал, что лама оказался самой колоритной фигурой, какую ему довелось видеть. Он сидел верхом в красных одеждах, держал в руках четки, волосы его были намаслены и заплетены в косы такой длины, что свисали до ярко украшенного седла. На голове лама носил головной убор желтого цвета в несколько ярусов, напоминающий по форме пагоду и украшенный китайскими иероглифами и портретом святого.

В последнюю неделю августа Говард-Бери преодолел 45 километров от Пхари до Ятунга, где Макдональд накормил его досыта и даже уговорил сыграть в теннис в безветренный полдень. В Ятунге Говард-Бери задержался на двое суток, в течение которых несколько раз встретился с Чарльзом Беллом, и их беседы были откровенны и содержательны. Он записал в своем дневнике: «Белл изложил всю историю наших отношений с Тибетом с 1904 года и сказал, что сейчас они в наихудшем состоянии, чем в предыдущие десять лет, из-за того что мы не выполняем обещаний. Он сообщил, что китайцы упорно работают, чтобы вернуть утраченное влияние в Лхасе, и преуспели в этом, что едва ли не один только Далай-лама сейчас мешает китайцам стать полновластными хозяевами и что его могут отравить в любой момент».

Рассказанное Беллом действительно представляет собой историю двуличия и предательства. Целью вторжения отряда Янгхазбенда было не допустить русских в Лхасу и обеспечить лояльность тибетцев британской короне хотя бы посредством коммерческих соглашений. Конвенция 1904 года, навязанная британцами тибетскому правительству, подразумевала контрибуцию в полмиллиона фунтов стерлингов, которую требовалось выплатить 75 ежегодными платежами. Эти условия гарантировали британское присутствие в Лхасе и неограниченный контроль над долиной Чумби – единственным на тот момент возможным маршрутом вторжения из Индии. Цинскую империю намеренно исключили из конвенции. В письме министру по делам Индии от 8 января 1903 года Керзон недвусмысленно обозначил британскую позицию: «Мы рассматриваем сюзеренитет Цинов над Тибетом как конституционную фикцию». Тибет, по мнению вице-короля, был независимой страной.

Аннулирование результатов экспедиции Янгхазбенда либеральным правительством, пришедшим к власти в 1905 году, стало для Пекина очевидным сигналом. Отказавшись от агрессивной политики Керзона и стремясь при этом пресечь происки России, британцы решили задобрить Цинский Китай, прекратив продажу оружия Тибету и сократив сумму репараций до 166 тысяч фунтов стерлингов. Эту небольшую сумму Цины с готовностью выплатили, подтвердив таким образом свой контроль над Лхасой. По условиям англо-цинского договора 1906 года, заключенного в Пекине без участия Тибета, британское правительство фактически отменило все, чего добился Янгхазбенд вторжением, и официально вернуло Тибет в сферу влияния Цинской империи. Подписанная годом позже англо-русская конвенция закрепила признание цинского сюзеренитета над Тибетом в обмен на британское признание российского господства в Монголии. В 1904 году британцы фактически уничтожили тибетскую армию, оставив народ без защиты, нанесли удар по репутации Цинов, что заставило Пекин обратить внимание на далекую страну, которую он долгое время игнорировал. Последующее дипломатическое предательство Тибета не только открыло дверь для агрессии Цинской империи, но, по сути, обязало Пекин предпринять решительные действия.

Военную кампанию возглавил военачальник Чжао Эрфэн, известный в Тибете как Мясник Чжао. Это был безжалостный китайский генерал, поклявшийся не оставить в живых ни человека, ни собаки. Еще в 1905 году, когда произошло антикитайское восстание в Юньнани и Сычуани, Чжао со своим войском прошел через города Батанг и Дерге, утопив в крови весь Восточный Тибет и оставив после себя разрушенные монастыри и опустошенные деревни. По пути до Чжао дошли сведения о том, что в расположенном неподалеку крупном монастыре в Литанге неспокойно. Он вызвал двух тибетских чиновников и, когда они подтвердили информацию, приказал их обезглавить. После чего Чжао послал в Литанг войска, устроившие резню, – были убиты 1210 монахов и мирян. В июне 1906 года отряды Чжао окружили монастырь Гонкар, обезглавили четырех монахов, посланных для переговоров, а затем принялись убивать, грабить и уничтожать священные книги. На третий день первого тибетского месяца года Железной Собаки армия Мясника Чжао ворвалась в Лхасу, обстреляла из пушек Джокханг и Поталу. Город был разграблен, солдаты насиловали женщин и убивали любого, кто оказывал хоть малейшее сопротивление. К концу февраля 1910 года Чжао взял Лхасу под контроль, в результате этого рейда погибли тысячи тибетцев.

Далай-лама, вернувшийся из фактической ссылки в декабре 1909 года, бежал в Пхари, и все население долины Чумби сплотилось, чтобы защитить его. На следующий день он добрался до Ятунга и нашел приют у Дэвида Макдональда, который предоставил в распоряжение его святейшества свою спальню и накормил его настоящим английским обедом – куриным супом, жареной бараниной, а на десерт подал запеченное кремовое яблоко. С наступлением ночи Макдональд выставил у дверей охрану, а когда на следующее утро прибыли китайские чиновники, потребовавшие от британцев выдать беглеца, Макдональд приказал схватить их и обыскать. Узнав, что вскоре в Ятунг прибудет большой китайский отряд, Далай-лама, переодевшись почтовым гонцом, бежал ночью со своей свитой в сторону Джелеп-Ла, преодолел заснеженный перевал и добрался до ближайшей к границе сиккимской деревни. Там тибетцы нашли убежище в помещении телеграфной станции, которую всю ночь охраняли британские солдаты. При свете дня беглецы продолжили путь в Калимпонг и далее в Дарджилинг, где Чарльз Белл выделил для размещения Далай-ламы дом. Такое хорошее к себе отношение еще недавних врагов его святейшество, разумеется, не забыл.

Британцы под руководством Янгхазбенда проявили твердость и даже жестокость, когда вторглись в Тибет в 1904 году. Однако это не идет ни в какое сравнение с тем, что устроили китайцы. Англичане платили местному населению за продукты, топливо и фураж, оказывали медицинскую помощь раненым тибетцам, защищали гражданских, соблюдали условия капитуляции, уважали священные места и религиозные чувства местного населения. Когда 14 марта 1910 года Далай-ламу в сопровождении Чарльза Белла встретил в Калькутте вице-король лорд Минто и дал в его честь салют из 17 пушек, его святейшество имел все основания надеяться на поддержку англичан в противостоянии китайцам. Однако скоро эти надежды развеялись как дым. Вице-король, безусловно, лично симпатизировал Далай-ламе, но у него были связаны руки. Министр по делам Индии лорд Морли, являвшийся архитектором либеральной политики британского правительства, приветствовал вторжение в Тибет как законное утверждение притязаний Цинского Китая на эти земли. Морли охарактеризовал Далай-ламу как «надоедливое и вредное животное, которое следует оставить вариться в собственном соку». В мае 1910 года его святейшеству сообщили, что, несмотря на устроенную Чжао бойню в Тибете, правительство Индии вмешиваться не будет.

Спасла тибетцев Синхайская революция 1911 года – китайцы свергли Цинов и разрушили властную структуру маньчжурской империи. Узнав о событиях в столице, китайские войска в Лхасе оказались дезорганизованы. Почти сразу в Тибете вспыхнуло антикитайское восстание, возглавляемое монахами крупнейших монастырей Сера и Ганден, и китайцев изгнали. Мяснику Чжао пришлось отступить в Сычуань, где он был схвачен китайскими республиканскими революционными силами и обезглавлен. В июне 1912 года Далай-лама покинул Индию и, не торопясь, пустился в обратный путь на родину в ожидании, когда последний китайский чиновник покинет Лхасу. В Ятунге его святейшество в течение пяти дней был вновь гостем Дэвида Макдональда. А когда Далай-лама отправился дальше, Макдональду с трудом удалось предотвратить кражу приходящими тибетцами дверных ручек и стульев, веников и остальных предметов обихода – любая вещь, к которой прикасается Далай-лама, сразу считается реликвией. В январе 1913 года Далай-лама наконец триумфально вернулся в Лхасу. И в течение 20 лет, вплоть до смерти его святейшества в 1933 году, ни одного представителя Китая в Лхасе не было.

Чарльз Белл, потрясенный действиями британских властей, решил, что раз в Лондоне решили не защищать Тибет, то он сделает все возможное, чтобы страна смогла защититься самостоятельно. При поддержке Белла тибетское правительство создало символы независимого государства: национальный флаг, валюту, почтовые марки и даже футбольную команду. Англичанин приветствовал усилия Далай-ламы по модернизации экономики и изменению внутренней политики, благодаря которой были перераспределены налоги и часть земель, также отменено страшное наказание – калечение за преступления[53]. Белл неустанно работал над расширением торговых, дипломатических и военных связей Лхасы с Калькуттой. При активной поддержке Далай-ламы он добился того, чтобы телеграфную линию, проложенную из Индии в Гьянцзе, продлили до Лхасы. В городе заработал дизельный генератор, его поднимали на Тибетское нагорье по частям. Так в домах тибетской знати появился свет, кстати, многие ее представители получили образование в Дарджилинге и свободно говорили по-английски. Сам Далай-лама владел телефоном и двумя автомобилями, в том числе «Доджем» с номерным знаком TIBET 1. Машину тоже доставили в Тибет по частям и собрали в Лхасе. Но, пожалуй, самое важное – Белл убедил Далай-ламу модернизировать вооруженные силы, увеличив численность армии с 5 тысяч до 15 тысяч человек, и оснастить ее современным оружием.

В сентябре 1913 года Белл получил указание отправиться в Симлу и от имени британского правительства начать переговоры с Китаем и Тибетом. Официальной целью встречи называлось определение границы между странами от Бутана до водораздела рек Ирравади и Салуин, которая стала известна как линия Макмагона. Однако на самом деле британцы пытались официально оформить политические и территориальные изменения, произошедшие после падения Цинов. Когда Пекин потерял власть над Лхасой, в Лондоне в очередной раз изменили политику и признали Тибет независимым государством. Одновременно британцы продолжали признавать сюзеренные притязания Китая на Тибет, но отказывали ему в праве вмешиваться во внутренние дела страны. Со своей стороны представители Тибета приехали в Симлу, чтобы подтвердить свою независимость, англичане же, как и раньше, хотели обеспечить буфер на северной границе Британской Индии. Китайцы прибыли на конференцию, чтобы восстановить свои прежние позиции в Тибете. Проект Симлской конвенции вместе с картой, на которой были указаны границы, парафировали все три стороны, однако, когда китайцы выяснили, что своих целей не достигнут, они отказались подписывать договор. Тибет и Британия продолжили переговоры в двустороннем формате, фактически превратив Китай в стороннего наблюдателя.

Согласно заключительным условиям Симлской конвенции, тибетские власти уступили британцам небольшой участок территории, граничащий с восточным Бутаном. Более того, они согласились разделить свою страну на Внутренний и Внешний Тибет – это решение имело далеко идущие последствия и доставляет тибетцам неприятности по сей день. По дипломатическим причинам в соглашении ни словом не упоминалось об оружии, но уже через несколько недель правительство Индии отправило в Лхасу 5 тысяч винтовок и полмиллиона патронов, а позднее тибетцы получили еще 200 тысяч боеприпасов. Три месяца спустя грянула Первая мировая война.

С ее началом Тибет для британцев отошел даже не на второй план, что открыло новые возможности для Китая. К 1918 году китайцы начали вести военные действия в Кхаме, однако тибетцы с помощью британского оружия сумели отбить территории и заняли земли к западу от реки Янцзы. Правительство Индии отправило Тибету еще полмиллиона патронов. В остальном англичане, увязшие в боях во Франции, не желая враждовать с китайцами и стремясь по возможности разрешить кризис, отклонили мольбы тибетцев о поставках современного вооружения, в частности пулеметов, которые, по словам Чарльза Белла, им обещали. Британцы решили отправить в Лхасу военного представителя хотя бы для установления контакта с китайцами, но тибетские власти не разрешили это делать. К лету 1920 года, когда Говард-Бери общался с Беллом, ситуация накалилась. Недопоставка британцами оружия усилила подозрения консервативных элементов в Лхасе, которые и без того принимали в штыки усилия Далай-ламы по модернизации страны по западному образцу. Это противодействие еще больше затрудняло попытки его святейшества предпринять необходимые шаги для защиты от китайцев и более того – способствовало усилению их влияния.

Говард-Бери сообщал в письме Янгхазбенду от 2 сентября: «Тибетцы снова смотрят в сторону Китая, так как, по их словам, мы только даем обещания, но не выполняем их. Я разделяю эту точку зрения. Раньше мы давали им винтовки, а теперь, когда у них закончились боеприпасы, мы только оправдываемся. Далай-лама по-прежнему хочет дружить с нами, но вся тибетская знать настроена очень прокитайски, в том числе генерал, командующий армией, который должен с китайцами сражаться. Белл только что узнал об этом в частной беседе и обратился к правительству Индии с просьбой позволить ему встретиться с Его Святейшеством, пока не стало слишком поздно. Я думаю, такое разрешение он получит».

В конце 1919 года Белл вышел в отставку с конкретной целью – помочь Далай-ламе. В течение лета и начала осени 1920 года, пока Говард-Бери продолжал путешествовать по долине Тисты по маршруту, пройденному Ноэлем в 1913 году, и даже ненадолго увидел Эверест, Белл с тревогой ждал вестей из Симлы и Лхасы. Ему не терпелось добраться до тибетской столицы, однако он не собирался, как уже знал Говард-Бери, ехать с пустыми руками, потому что не хотел участвовать в очередном предательстве тибетцев.

К середине октября Говард-Бери, переговорив с махараджей Сиккима, вернулся в Дарджилинг и остановился у губернатора Бенгалии лорда Рональдсея. Его путешествие подходило к концу, однако результат был совершенно неясен. 13 октября Говард-Бери написал Янгхазбенду: «Я отплываю из Бомбея 20 ноября и должен прибыть в Марсель 4 декабря. Лорд Рональдсей и его чиновники обещали нам все возможное содействие. Махараджа Сиккима тоже сделает все, что в его силах, и мы можем всемерно рассчитывать на Макдональда, торгового агента в Ятунге и Гьянцзе». Однако он добавил: «Пока там находится Белл, мы сильно ограничены в возможностях, но я пытаюсь выяснить, кто станет его преемником».

Разумеется, нельзя сказать, что Говард-Бери недолюбливал Белла. Напротив, чем больше он узнавал о нем, тем больше восхищался этим человеком. Его разочарование было связано с его собственной поездкой. Только Далай-лама мог разрешить экспедицию к Эвересту. У Белла был доступ к Далай-ламе, но он не собирался ничего предпринимать, пока тибетцы не получат оружие, в котором отчаянно нуждались. Говард-Бери был согласен с такой позицией Белла и уважал ее. Но это не решало проблему Эвереста.

Однако 28 октября Говард-Бери вновь написал Янгхазбенду, на этот раз с поразительной новостью: Белла пригласили в Лхасу для переговоров с Далай-ламой. Насколько знал Говард-Бери, Министерство иностранных дел не согласилось на просьбу Тибета о поставке оружия, и никто не знал, как примут Белла в тибетской столице, тем не менее это можно было назвать дипломатическим прорывом. «Теперь все зависит от того, как Белл представит ситуацию властям Тибета, и придется подождать его ответа, который получим не раньше, чем через пару месяцев».

Белл ждал приказа отправиться в Лхасу десять лет, и наконец Симла дала разрешение. Это была первая европейская миссия такого уровня, официально приглашенная в столицу Тибета. Белл тщательно спланировал поездку, организовав все таким образом, чтобы попасть в священный город 17 ноября – в день, который, как он знал, считался очень благоприятным в тибетском календаре.

10 декабря 1920 года, менее чем через месяц после прибытия в Лхасу, Белл отправил телеграмму министру по делам Индии. В Дели депешу получили 13 декабря. Через два дня вице-король передал ее содержание в Лондон, а 20 декабря Янгхазбенд получил личную записку от политического секретаря Джона Шакбурга.

«Мой дорогой сэр Фрэнсис, – писал Шакбург, – вам будет интересно узнать, что мы только что получили телеграмму от вице-короля со следующей информацией: “Белл телеграфирует, что он объяснил Далай-ламе цель желаемой экспедиции, необходимость прохода ее участников по территории Тибета и получил согласие тибетского правительства”. Мы сообщим вам об этом официально, но я не хочу терять время, поэтому написал лично. Человеческий фактор как помеха, о чем вы недавно говорили, сходит на нет!»

В канун Рождества 1920 года Белл написал из Лхасы записку непосредственно Янгхазбенду, в которой он упомянул о визите Говарда-Бери. «В тот момент я был вынужден выступить против исследования Эвереста через тибетскую территорию. Но благодаря визиту в Лхасу и личному общению с тибетскими друзьями обстоятельства изменились. Я с большой радостью получил от Далай-ламы разрешение на проведение экспедиции под эгидой Королевского географического общества. Искренне ваш, Чарльз Белл».

Какие именно обстоятельства изменились, неизвестно. Белл в итоге провел в Лхасе почти год. Это был очень непростой период, и временами его жизнь была в опасности. Проводимый Беллом курс на усиление тибетской армии и смену внешней и внутренней политики угрожал власти монастырей. Во время Монлам Ченмо[54] по всей Лхасе появились плакаты с призывами к убийству англичанина. Однако Далай-лама XIII был на стороне Белла и лично убеждал его остаться в тибетской столице на зиму 1920 года. Первоначально правительство Индии требовало, чтобы Белл не предлагал тибетцам оружие. Однако еще до отъезда из Лхасы, в октябре 1921 года, Белл добился фактически невозможного: разворота британской политики на 180 градусов и подписания соглашения, по которому Тибет получит вооружение, боеприпасы, техническую помощь и помощь в подготовке армии. Условия договора были выполнены в 1922 году: Лхасе поставили горную артиллерию, пулеметы Льюиса, 10 тысяч винтовок «Ли-Энфилд» и сотни тысяч патронов. Можно не сомневаться, что разрешение, полученное британцами на экспедиции к Эвересту, стало лишь малой частью очень большой и сложной дипломатической игры, придуманной и воплощенной в жизнь Чарльзом Беллом, – сделки по продаже оружия, от которой зависело будущее свободного Тибета.