Одиннадцатый вице-король Индии Джордж Натаниэль Керзон страдал от врожденного искривления позвоночника, из-за чего носил корсет и испытывал боль при каждом шаге. Но это не мешало ему совершать долгие путешествия по Азии. В 1887 году Керзон отправился в кругосветную поездку по морю и железной дороге, побывал в Канаде, Японии, Гонконге, Индии и вернулся домой через Аден. Годом позже он попал в ханства Центральной Азии, отправившись по суше из Москвы, пересек Каспийское море, добрался до Бухары и Самарканда, а затем на конной повозке до Ташкента и Черного моря. В 1889 году он пересек Персию, проезжая по 120 километров в день по пустыне и заполняя наблюдениями сотни страниц записных книжек, которые опубликовал в 1892 году в виде двухтомника «Персия и персидский вопрос», имевшего большой успех. У Керзона был наметанный глаз, глаз шпиона. Казалось, ничто не ускользало от его внимания.

В 1894 году, после второй кругосветки, Керзон отправился в Индию и сумел добиться от индийского правительства разрешения прибыть с дипломатической миссией к новому эмиру Афганистана. Маршрут Керзон выбрал весьма извилистый. Он предпринял путешествие на север субконтинента – от Гилгита до Памира, увидел дикую красоту Хунзы и стал первым человеком Запада, попавшим к истоку Окса[14] в Русском Туркестане. Этот подвиг был удостоен золотой медали Королевского географического общества. Наконец Керзон с большой помпой въехал в Кабул. Он был облачен в прекрасный мундир с массивными золотыми погонами, сверкающими медалями и орденами, с огромной саблей на боку. Все это заранее было заказано у театрального костюмера в Лондоне. Наряд – чистая фантазия, однако требовалось произвести впечатление.

Лорд Керзон шел по жизни с высоко поднятой головой, компенсируя неуклюжую походку «абсолютной уверенностью в себе». Он во многом олицетворял суть и противоречия британского правления в Индии. Керзон был потомком семисотлетней аристократической фамилии, сыном холодного равнодушного отца и воспитанником няни-садистки, которая однажды заставила мальчика написать записку дворецкому, чтобы тот велел изготовить трость, которой можно было бы бить его. Учась в Итоне и Оксфорде, Керзон носил маску «непробиваемого превосходства». В лондонском обществе поговаривали, что его либидо соперничало с его интеллектом. Керзон унаследовал земли и титулы, получил вдобавок хорошее состояние, женившись на красавице американке Мэри Лейтер. В 1899 году, не достигнув еще сорокалетнего возраста, он воплотил свою мечту, став вице-королем Индии.

Являясь ярчайшим представителем британской имперской авантюры, Керзон был одновременно высокопарным, тщеславным, искренним, бескомпромиссным, находчивым и абсолютно преданным идее превосходства белого человека. Он писал книги об индийских коврах, восстановил Тадж-Махал, сохранил Жемчужную мечеть в Лахоре, королевский дворец в Мандалае и храмы Кхаджурахо. Он требовал чисто абстрактной справедливости и ответственности, наказывая, например, целые армейские полки за надругательство над одной индианкой, в то же время его правительство бездействовало, когда голод охватил Индию и стаи одичавших собак пожирали трупы детей на улицах. Как и английская королева, чьи знания об Индии были почерпнуты из донесений и наблюдения за слугами – Виктория, индийская императрица, ни разу не посетила жемчужину своей короны, – Керзон считал, что у него особое чутье на настоящих индийцев, колоритных и необычных крестьян, которые так не похожи на представителей образованных классов, которых вице-король откровенно презирал. «В правительстве Индии отсутствуют индийцы, – заметил он однажды, – поскольку из всех 300 миллионов жителей субконтинента не найдется ни одного, способного выполнять такую работу». Имперское воображение Керзона разжигала идея Индии, а не ее реальность.

Он единолично возглавлял штат из всего лишь 1300 британцев, состоявших на индийской государственной службе. Эти люди управляли пятой частью населения Земли. Индийская армия была сильной и хорошо обученной, но она насчитывала всего 200 тысяч человек, и только треть ее составляли британские полки, рассредоточенные на огромной территории от Сиама до Персии. На большей части Индостана основным представителем британской власти являлся окружной офицер. Эти люди весь день проводили в седле, переезжая из деревни в деревню, разрешая споры, взимая налоги, обеспечивая верховенство закона и поддерживая порядок на тысячах квадратных километров с населением, иногда исчисляемым миллионами. Нещадная эксплуатация, жестокое подавление любого инакомыслия, ниспровержение местных элит – вот на чем держалось британское правление. Но основным столпом его была дерзость и беззастенчивая наглость маленького островного государства, которое никогда не задавалось целью править миром, но тем не менее делало это с поразительным успехом.

Керзон прекрасно понимал, что его власть держится исключительно на презумпции силы. Эта сила демонстрировалась ежедневно, в том числе посредством законов и постановлений. Все было направлено на то, чтобы привить местным жителям чувство неполноценности. В этом и заключается суть колониализма. Имидж имел значение. Во дворце вице-короля в летней столице Британской Индии – Симле работало триста слуг и не менее сотни поваров. Обычно в сезон Керзон устраивал с десяток грандиозных приемов помимо примерно тридцати мероприятий, которые сопровождали важные события лета: государственный бал, второй, не менее роскошный бал-маскарад, детский бал. Кроме того, устраивались вечерние приемы, дневные приемы на открытом воздухе на тысячу персон и танцевальные вечера с сотнями приглашенных гостей. Будучи приверженцем ритуалов и протокола до мельчайших деталей, Керзон требовал, чтобы его слуги носили ливреи и шелковые чулки, и не гнушался лично измерять длину красных ковровых дорожек, разворачиваемых перед ним в торжественных случаях.

Бриллиантовый юбилей Виктории в 1897 году – шестидесятилетие с момента восшествия на престол – считается самым дорогим празднованием за всю историю человечества, но по красочности, пышности и экзотике он не шел ни в какое сравнение с Дурбаром 1903 года, организованным Керзоном в честь коронации сына Виктории Эдуарда VII[15]. Новый король не смог приехать, в Дели монарха представлял его брат герцог Коннаутский, и все двухнедельное празднество стало, по сути, данью уважения вице-королю, на что и рассчитывал Керзон. Более миллиона индийцев собрались на улицах Дели посмотреть на пышную процессию, двигавшуюся из центра на специальное поле в пригороде. Чтобы справиться с потоком приглашенных гостей, которых насчитывалось 173 тысячи, пришлось проложить 8 километров железной дороги, по ней людей доставляли на место празднества. На равнине построили большой амфитеатр и великолепные павильоны, в которых были представлены всевозможные образцы индийского искусства, первый раз в таком количестве собранные в одном месте: ковры и шелка, керамика и эмали, бесценные предметы старины… Каждое княжество Индии занимало отдельный павильон со своими красочными шелковыми знаменами, которые сверкали на солнце.

Вице-король принял всех правителей княжеств, многие эти навабы, низамы и махараджи увидели друг друга впервые. Молитвы и гимны ознаменовали вступление в должность десятков представителей местных элит – мужчин и женщин, удостоенных такой чести за верность и службу британцам. Огромное облако желтой пыли поднялось над равниной, когда первые из 67 эскадронов кавалерии и 35 батальонов пехоты, артиллерии и инженерных войск продефилировали перед собравшимися. Военный смотр продолжался около трех часов. Наконец к помосту и трону на нем подъехал глашатай на коне и велеречиво провозгласил коронацию нового правителя. Грянул залп имперского салюта из ста одного орудия. Не успели пушки умолкнуть, как Керзон выступил вперед и призвал толпу к верности британской короне и преклонению перед неоспоримым могуществом Англии. «В мировой истории никогда не было ничего более великого, – напишет он позже, – чем Британская империя – великолепный инструмент, созданный для блага человечества»[16].

Британцы действительно преобразили облик Индии, построив тысячи километров каналов и железных дорог и возведя города. Но на глубинном уровне присутствие чужеземцев оказалось лишь эфемерным покрывалом над древней цивилизацией, которая на протяжении 4 тысяч лет существовала как империя мысли и духа, а не территориальных владений. Индия часто уступала натиску захватчиков, но в конце концов всегда побеждала, впитывая принесенное извне, и, видимо, в силу мощи своей истории неизбежно превращала любое новое влияние в нечто неизгладимо индийское.

Однако как единое целое Индия была британским изобретением, воображаемой страной, с постоянно меняющимися и расширяющимися границами политических и коммерческих интересов. Эти интересы становились реальными благодаря математикам и сотрудникам Индийской геодезической службы. Карты стали ключом к понятию «Индия». Они вместили в два измерения географические и культурные особенности субконтинента и создали логическое обоснование для дальнейших завоеваний. Мифологический ландшафт огромного пространства, Индия как мечта становилась конкретной и осязаемой, когда ее переносили на бумагу. Не случайно одним из величайших научных исследований XIX века стало измерение и картографирование рельефа Индостана, и не случайно благодаря этому была открыта самая высокая гора в мире.

* * *

Географы давно знали, что Земля не является идеальной сферой. Но степень этих искажений, имеющих огромное значение для науки, никто не представлял. В 1802 году началось Великое тригонометрическое исследование, целью которого стало разгадать загадку кривизны земного шара посредством измерения дуги долготы через всю Индию. Математическая база такого исследования довольно проста: если можно на ландшафте отметить три видимые точки и если известно расстояние между двумя из них, то можно измерить угол наклона в каждой из них к третьей, неизвестной точке, и с помощью тригонометрии определить ее положение и расстояние до нее. Как только третья точка определена, она может образовать вместе с одной из известных точек основание нового треугольника, по которому можно установить координаты новой контрольной точки на горизонте, часто горы или другого заметного ориентира. Таким образом, со временем возникла цепь измеренных треугольников – Великая дуга, протянувшаяся более чем на 2,5 тысячи километров с юга на север через весь субконтинент.

Расстояние определялось с помощью калиброванных цепей и измерительных реек. Это предполагало наличие команд геодезистов, продирающихся сквозь джунгли, перебирающихся через болота, карабкающихся по ледникам. Для измерения углов с надлежащей точностью требовались тончайшие приборы – огромные латунные теодолиты, весившие до полутонны. Чтобы перемещать такую махину, привлекали до десяти носильщиков. Фактически это сложно сконструированные телескопы, которые могут поворачиваться вертикально и горизонтально, позволяя измерять все углы в плоскости. Теодолит устанавливали на круглой платформе, прикрученной к вершине десятиметровой опоры, которую вкапывали в землю и подпирали длинными стойками. Рядом устанавливали еще одну платформу с лесами и местом для наблюдателя, откуда он мог проводить измерения. Малейшее движение или смещение теодолита делало все расчеты бесполезными.

Более 40 лет сотрудники Индийской геодезической службы, сопровождаемые армиями рабочих, которые страдали и погибали десятками, перемещались с этими тончайшими инструментами по всему полуострову. Времени для работы всегда было отчаянно мало, ведь только с приходом муссона дымка над Индостаном рассеивается и появляется хорошая видимость. Страдая от тропических болезней, укрываясь от непогоды на заснеженных склонах гор или в безлюдных пустынях, исследователи скрупулезно записывали наблюдения. Ничто не могло заставить их свернуть с пути. Если требовалось установить точку триангуляции и правильно расположить теодолит, уничтожались целые деревни, священные холмы ровнялись с землей, сносились древние храмы.

К 1830-м годам Великая дуга, начавшаяся с юга Индии, достигла подножия Гималаев – гряды самых высоких и самых молодых гор на Земле, протянувшейся изгибом более чем на 2300 километров от Брахмапутры до Инда – расстояние, примерно равное дистанции от Лондона до Москвы. У Гималайского хребта геодезические группы повернули на восток и запад и пошли через предгорья и малярийные джунгли – тераи, где стали создавать новые точки отсчета. Исследователи возводили наблюдательные пункты из глинобитных кирпичей высотой все те же 10 метров, откуда всматривались в горные хребты. Над зноем и пылью индийской равнины, начиная от лесов Бирмы и далее на запад, вздымается свыше тысячи гор более 6 километров в высоту, – это едва ли доступно воображению.

Красота математической науки позволила рассчитать высоту этих вершин с огромных расстояний. В 1846 году группа исследователей под руководством Джона Армстронга обратила внимание на скопление пиков примерно в 225 километрах к западу от Канченджанги, которая в то время считалась высочайшей горой Земли. По сравнению с потрясающе красивым массивом Канченджанги, который доминирует в небе за Дарджилингом, эти далекие горы казались ничем не примечательными – просто белые выступы на горизонте. Армстронг обозначил самую высокую из них как Пик B. Несколько последующих сезонов она оставалась скрытой облаками и дымкой, и только в ноябре 1849 года другой сотрудник геодезической службы, Джеймс Николсон, смог провести серию наблюдений с шести различных станций, ближайшая из которых находилась примерно в 170 километрах от горы, известной к тому времени как Пик XV. Только в 1854 году в штаб-квартире Индийской службы в Дехрадуне и в Калькутте началась обработка полученных Николсоном данных.

Глава Геодезической службы Эндрю Во поручил эту задачу главному вычислителю – блестящему индийскому математику Радханату Сикдару. Учитывая расстояние до объекта и проблему атмосферной рефракции, задача была грандиозной. Сикдару потребовалось два года, чтобы определить, что высочайшая вершина в группе этих неизвестных пиков выше любой другой горы на планете – 8840 метров. Это был потрясающий вычислительный подвиг. Фактическая высота горы, измеренная сегодня с помощью спутниковых технологий, составляет 8849,4 метра. Но Гималаи поднимаются со скоростью примерно сантиметр в год. В 1850-х, когда Сикдар проводил свои расчеты, вершина была чуть ниже. Таким образом, используя карандаш, бумагу и математические премудрости, индиец ошибся всего примерно на 9 метров.

Последующее наименование горы вызвало споры. Британские исследователи по возможности старались давать таким объектам местные названия. Но в письме от 1 марта 1856 года, адресованном сэру Родерику Мёрчисону – президенту Королевского географического общества, Во предложил назвать гору в честь своего предшественника, сэра Джорджа Эвереста, руководившего исследованиями с 1829 года. Сам сэр Эверест принял предложение в штыки. Это выдающийся географ, в основном благодаря ему Великое тригонометрическое исследование оказалось столь успешным. Но Эверест был несчастным человеком, язвительным и раздражительным, имевшим мало друзей в Индии, отчасти из-за пренебрежительного отношения к религиозным памятникам, которые он считал храмами праздности, и к языческим суевериям, мешавшим работе. Фамилия правильно произносится «Иврист» с ударением на первом слоге, и есть некая ирония в том, что гору назвали, навсегда исказив слово. Хотя открытие высоты Пика XV стало достоянием общественности в 1858 году, Королевское географическое общество официально утвердило название только в 1865-м, за год до смерти Джорджа Эвереста.

Впрочем, спор о наименовании прошел почти незамеченным для британской элиты в Индии, недавно пережившей Восстание сипаев. Да и сама гора не вызвала тогда большого интереса. Пройдет почти 20 лет, прежде чем британец Уильям Вудман Грэм отправится в Гималаи исключительно с целью занятия альпинизмом, и еще 10 лет, прежде чем в 1893 году офицер 5-го гуркхского стрелкового полка Чарльз Брюс и молодой, но уже прославившийся своими путешествиями исследователь и политический агент[17] Фрэнсис Янгхазбенд встретятся в Читрале, на афганской границе, на поле для игры в поло и впервые обсудят идею восхождения на Эверест[18]. Сама гора, как писал Янгхазбенд, «необычайно отдаленная и малозаметная, скрытая за другими пиками». С индийской стороны – единственной площадки для наблюдения, так как Непал и Тибет были закрыты для иностранцев, – «вершина Эвереста виднеется среди могучего скопления других гор, которые ближе к наблюдателю и кажутся выше». Для британских властей Индии наибольший интерес вызывали территории за Эверестом. Тибет – таинственная страна, где великие реки зародились задолго до поднятия Гималаев, а непроходимые ущелья и труднодоступные долины стали убежищем для всего, что священно для буддистов, индуистов, джайнов и последователей религии бон.

* * *

Если карты можно назвать метафорой, с помощью которой британская власть в Индии обрела площадь, расстояния и границы, то фундамент, на котором держалась вся имперская авантюра, обеспечили знания и информация. Ботаник, археолог, торговец, геодезист и миссионер стали основными разведчиками империи. Антропология возникла вследствие необходимости изучить и понять народы и культуры, чтобы управлять людскими массами. «Если не рассматривать коммерческую и военную составляющие, – отмечал Керзон, – наш долг состоит в том, чтобы в равной степени заниматься раскопками и делать открытия, классифицировать, описывать, копировать, расшифровывать, а также беречь и сохранять».

Всего за десятилетие до того, как Керзон стал вице-королем, под контроль британцев перешли новые территории Индии, в 50 раз превышающие размеры старой доброй Англии. Британская империя, занимавшая четверть поверхности суши, была в шесть раз крупнее Римской империи в период ее расцвета и почти в сто раз больше, чем собственно Британские острова. Королева Виктория являлась повелительницей каждого четвертого жителя планеты, в общей сложности она правила землями с населением около 500 миллионов человек, а ее флот господствовал на море. На те регионы, куда руки британцев не дотягивались, они оказывали влияние вплоть до доминирования. Весь мир измерял время и долготу по Гринвичу, британские телеграфные и телефонные кабели опоясывали Землю. На английских почтовых марках изображался только профиль королевы, поскольку ни в какой иной национальной идентификации не было необходимости. «В империи, – писал Керзон, – мы нашли не только ключ к славе и богатству, но и призыв к долгу, и средство служения человечеству».

Индия называлась жемчужиной британской короны, павлином в золотой клетке, и для британцев было невыносимо, что самое ценное владение империи окружено малоизученными районами и горами. В начале XIX века предметом одержимости Лондона стали Афганистан и северо-западная граница империи, позднее стратегическую обеспокоенность начали вызывать независимые княжества и королевства на севере. В 1850-х Британия присоединила Ладакх к Кашмиру. Десятилетие спустя англичане аннексировали южные районы Сиккима, вмешались в гражданскую войну в Бутане и стали плести интриги в королевских дворцах Катманду. Однако основным поводом для беспокойства оставался Тибет.

«Границы – это лезвие бритвы, на котором стоит вопрос войны и мира и жизнь целых народов», – писал Керзон. Разочарование британцев обусловливалось тем, что обширные пространства Азии оставались белым пятном на карте, а распространить Великое тригонометрическое исследование на этот регион не представлялось возможным. Рубежи были слишком расплывчаты. Никто не знал, где заканчиваются Гималаи и начинается Гиндукуш. Горы Каракорума, Памира и Куньлуня были не исследованы, равно как и Тибетское нагорье. С 1750 по 1900 год лишь несколько человек с Запада достигли тибетской столицы Лхасы. В конце XIX века британцы все еще не открыли в Тибете дипломатическое представительство. Керзон, несмотря на свой статус, не мог наладить канал связи с тибетскими властями, хотя Лхаса находилась всего в 400 километрах от Дарджилинга, крупного британского торгового и сельскохозяйственного анклава на северо-востоке Индии, откуда чай попадал в каждую английскую деревню.

* * *

Тибет, ставший империей в VII веке, завоеванный монголами в XIII, затем, с 1642 года, находился под властью лидеров буддийской школы гелуг – далай-лам, которых тибетцы считают воплощениями Ченрезига, бодхисатвы сострадания[19]. Первым политический контроль над Тибетом получил Далай-лама V, или, как его называют, Великий Пятый, который дал своему духовному учителю, настоятелю монастыря Шигацзе, почетный титул Панчен-лама, Великий ученый. В дальнейшем эти две великие духовные фигуры, дополняющие друг друга, стали столпами тибетского теократического государства.

В буддизме Махаяны бодхисатвой называют просветленного, отказавшегося уходить в нирвану, остающегося в этом мире ради спасения всех живых существ. Бодхисатва Сострадания на санскрите называется Авалокитешвара, что значит «сострадательный взгляд» или «владыка, смотрящий с высоты», по-тибетски – Ченрезиг.

В 1720 году маньчжурская империя Цин, в состав которой входил Китай, начала проявлять большой интерес к тибетской и монгольской политике и учредила посольство в Лхасе, где постоянно находилась титулованная, но политически довольно номинальная фигура – амбань. Британцы признавали и использовали в своих целях фикцию маньчжурского владычества в Тибете, даже когда Цины стали терять могущество. Власть маньчжуров в Китае была свергнута в результате Синхайской революции 1911–1912 годов. Но еще в 1876 году англичане подписали Чифускую конвенцию, которой признали контроль маньчжуров над Тибетом в обмен на признание Цинами права Великобритании на колонизацию Бирмы. Тибет не был участником этого соглашения[20].

С ослаблением цинского влияния власть в Лхасе сосредоточилась в руках тибетской аристократии, здесь доминировали высшие ламы крупнейших монастырей школы гелуг – Гандена, Сера и Дрепунга. Регенты при молодых Далай-ламах назначались Национальным собранием и носили почетный титул Сикьонг Ринпоче, или Драгоценный защитник государства. Другим ядром правительства был Кашаг, Совет четырех, состоящий из трех мирян и одного монаха, которые осуществляли контроль над гражданской администрацией во всех вопросах – политических, судебных, финансовых. В подчинении Кашага находился церковный совет из четырех монахов, отвечавших за все монастыри страны. Тибет был разделен на округа, каждый из них возглавлял уполномоченный, под началом которого находились два окружных чиновника, или дзонгпёна, один – монах, а другой – мирянин. Дзонгпёны непосредственно отвечали за местное управление. Они поддерживали порядок, собирали налоги, разрешали споры и вершили правосудие.

Тибет конца XIX века, безусловно, обладал налетом таинственности, но еще не приобрел в полной мере ореол мистики, который в дальнейшем повлиял на восприятие этой страны иностранцами как на бытовом, так и на метафизическом уровне. В 1890‐х годах мало кто в дипломатических кругах считал Тибет просветленной меритократией и уже тем более не рассматривал его как рай на Земле, находящийся на Крыше мира. Это была просто далекая горная страна. На улицах Лхасы отсутствовали европейцы, но было много кашмирцев, непальцев, ханьцев, монголов, русских – купцов и торговцев, приехавших со всех концов Азии. Монастыри привлекали монахов и паломников из самых дальних уголков. На протяжении тысячи лет тибетское влияние ощущалось на огромном пространстве – от Пекина и степей Монголии до дворов персидских правителей и побережья Черного моря.

Вид на дворец Потала в Лхасе, гравюра на дереве

Как и в любом сложном обществе, в Тибете существовало огромное неравенство. Наказания были суровыми и по современным меркам совершенно несоразмерными преступлениям. Тибетское общество было неидеально, со своими противоречиями. Страна знала, что такое долгие войны, также тибетцам приходилось отбивать вторжения. И когда тибетские правители смотрели на юг, в сторону Индии, они видели в британцах нового геополитического игрока, грозную державу, вступившую в союз с давним врагом – воинственным Непалом, с которым Тибет неоднократно конфликтовал, последняя стычка имела место в 1855 году. Поэтому тибетские власти возмущались захватами индийских княжеств, отправкой британских шпионов на Тибетское нагорье и с большим подозрением относились к поползновениям англичан установить контакты.

В начавшейся шпионской игре, впервые описанной Редьярдом Киплингом в романе «Ким», британцы с 1851 года стали готовить индийцев, живших на севере региона, в качестве исследователей-геодезистов, маскировали их под паломников, монахов и торговцев и отправляли через Гималаи, чтобы узнать, что находится за стеной высочайших гор, в стране, которая отбивала любые дипломатические инициативы Лондона и Калькутты. Целью этих шпионов, или, как их называли, пандитов, то есть ученых, была Лхаса, они пытались выведать информацию о тибетском правительстве, силе армии, численности населения, объеме урожая и так далее. Но чаще пандитам поручали исследовать приграничные районы и собрать географические данные, в частности узнать высоту пиков, направление горных цепей, местонахождение и доступность основных перевалов, найти истоки и высчитать протяженность рек, текущих с Тибетского нагорья в Индию.

Инструменты для исследований пандитам давали самые простые, которые можно было замаскировать и носить с собой как монашескую утварь – в Тибете религиозные принадлежности, как правило, не досматривали. Будущих шпионов обучали ходить с точностью до 2 тысяч шагов на милю, выдавали буддистские четки со 100 бусинами вместо традиционных 108, чтобы можно было перебрасывать по бусине на каждые 100 пройденных шагов и так мерить расстояние. Вместо свитков с молитвами в ручные молитвенные барабаны вкладывали рулоны чистой бумаги, на которой тайно записывались полученные данные. Первого такого шпиона звали Наин Сингх, он прошел от Сиккима до Лхасы, а затем по всему Центральному Тибету, преодолев в общей сложности более 2500 километров и сделав 3 миллиона 160 тысяч шагов. Для определения координат он использовал ртуть, которую пронес через Гималаи в раковинах каури, запечатанных воском[21].

Но самый поразительный подвиг совершил пандит Кинтуп, посланный, чтобы разгадать одну из наиболее интересных географических загадок Гималаев. Англичане знали, что река Цангпо, исток которой находится в Западном Тибете в районе горы Кайлас, считающейся священной у индуистов, буддистов, джайнов и бонцев, течет на восток на протяжении почти 2 тысяч километров и исчезает в Гималаях. На другой стороне гималайского хребта Брахмапутра, одна из величайших рек Индии, появляется из гор в районе местечка Садия, примерно в 2 сотнях километров от места исчезновения Цангпо. Перепад высот очень большой, и исследователей давно мучил вопрос, не являются ли эти две реки одной. Если это так, то что за фантастическое ущелье, через которое столь полноводная река прорывается так стремительно и так быстро теряет высоту? Слухи о таинственных водопадах, превосходящих по высоте все известные на Земле, будоражили воображение англичан.

Ракушки каури (ципреи) были популярны во многих азиатских странах – использовались в качестве денег и в азартных играх.

В 1880 году Кинтуп получил задание проникнуть в Тибет под прикрытием и найти путь вниз по течению Цангпо до места, где он мог бы бросить в реку помеченные бревна, которые с другой стороны Гималаев в верховьях Брахмапутры высматривали бы специально посланные наблюдатели. Кинтупу потребовалось семь месяцев, чтобы добраться до деревни Гьяла, расположенной в начале одного из глубочайших ущелий мира – Большого каньона Ярлунг-Цангпо, куда утекала таинственная река, но здесь спутник пандита предал его и продал в рабство. Более чем через год Кинтупу удалось бежать, но его поймали. Однако он не собирался отступать. Прошло четыре года, прежде чем Кинтуп освободился, смог проследить течение и понял, что Цангпо и Брахмапутра – одна и та же река. Он отправил с нарочным записку в Индию, к англичанам, заготовил 500 бревен, пометил их и бросал в реку по 50 штук в день. Но записку адресатам не доставили, в Индии Кинтупа давно уже считали пропавшим без вести, и никто не следил за бревнами.

Когда в сентябре 1884 года Кинтуп наконец сумел вернуться в Дарджилинг, те, кто отправил его на задание, либо уже давно покинули Индию, либо умерли. Его рассказам никто не поверил. Открытие, сделанное индийцем, не признавали до 1913 года, когда британцы Фредерик Бейли и Генри Морсхед подтвердили полученные Кинтупом данные, причем сами едва не погибли, пока исследовали Цангпо с юга. В дальнейшем на страницах этой книги мы еще встретимся с Бейли, равно как и с Морсхедом, который нанес на карту маршрут к Эвересту, участвовал в экспедициях на гору в 1921 и 1922 годах, а позже был убит в джунглях Бирмы. Благодаря Морсхеду и Бейли Кинтупа, к тому времени уже старика, пригласили в Симлу, где его лично наградил за службу вице-король.

* * *

Невзирая на шпионаж и интриги, британцы не имели серьезных территориальных амбиций в отношении Тибета. Они хотели, чтобы Тибет оставался буферным государством, изолирующим Британскую империю от единственного серьезного соперника, который действительно представлял угрозу для англичан в Южной Азии. Российская империя, доминирующая на суше так же, как англичане на море, в конце XIX века расширялась на юг и восток от Аральского моря к афганской границе с поразительной скоростью – более 140 квадратных километров в день. К началу XХ века русские военные и исследователи проникали в горы Гиндукуша и Памира с севера, в то время как англичане занимались тем же с южной стороны. Это ожесточенное соперничество, известное британцам как «Большая игра», а русским как «Игра теней», со времен Крымской войны дважды ставило оба государства на грань конфликта, причем в 1885 году военные действия казались настолько неизбежными, что Государственная канцелярия Великобритании напечатала документы, объявляющие состояние войны с Россией.

Столкновение удалось предотвратить благодаря территориальному компромиссу, выработанному в 1885 году англо-русской пограничной комиссией, которая создала буферную зону, отдав Афганистану узкий участок земли вдоль Гиндукуша, чтобы обе империи не соприкасались друг с другом. Так появился Ваханский коридор. Однако кризис заставил Лондон изменить стратегию. Менее чем за век Россия расширилась на 3 с лишним тысячи километров, буквально уперевшись в Индию с севера. И по некоторым признакам, у русского царя имелись планы на Китайский Туркестан и далее. Поэтому британцы не могли более довольствоваться номинальным контролем над территорией у подножия гор и начали проводить агрессивную политику: создавать форпосты, строить дороги и проникать в неизведанные районы на границе от Каракорума и Памира на севере до Белуджистана на юге.

Россия оставалась сильным конкурентом, но теперь фактическим противником британцев стали жители приграничных земель. Контролировать перевалы, ведущие в Индию, означало держать гарнизоны на далекой враждебной территории, где около 200 тысяч представителей свирепых пуштунских племен, в частности афридии, махсуды, вазиры, не выпускавшие из рук оружие, жили по кодексу чести, который требовал мстить за любой вред или оскорбление. За шесть лет пребывания Керзона на посту вице-короля произошло более 600 набегов и стычек, и далеко не один британский солдат остался навсегда на непокоренной территории, причем смерть была страшной. Для подразделений индийской армии, расквартированных в Гилгите и Читрале, единственным способом уцелеть являлся жесткий отпор. Ударами возмездия занимались специальные отряды, действовавшие по принципу «убей и отступи». Британия решила не допустить русских к своим границам, чего бы это ни стоило.

Напряженность на границе с Тибетом тоже оставалась высокой: пограничные стычки между тибетскими и британскими войсками привели к открытому военному конфликту в марте 1888 года, когда 2 тысячи британских солдат послали, чтобы отразить вторжение тибетских войск в Сикким. В 1890 году Британия аннексировала это княжество, и по условиям англо-маньчжурского договора, зафиксировавшего границы, и торговых соглашений, подписанных в 1893 году, англичане получили право держать своего постоянного представителя в местечке Ятунг в долине Чумби – участке тибетской территории, вклинивающемся между Сиккимом и Бутаном. Здесь проходил традиционный торговый путь из Индии в Тибет. Лхаса не участвовала ни в одном из упомянутых выше соглашений, поэтому активно препятствовала торговле, облагая китайцев таможенными пошлинами в Пхари, в начале долины, и заблокировав долину за Ятунгом, чтобы не допустить туда британцев.

Керзон, ставший вице-королем Индии в 1899 году, не собирался мириться с таким оскорблением британского престижа. Поняв, что сотрудничество с Пекином мало что дает в тибетском вопросе, он попытался установить прямые отношения с Лхасой. Вопрос торговли оставался животрепещущим, но гораздо большее беспокойство вызывали слухи о растущем российском влиянии в тибетской столице. 24 мая 1899 года Керзон обратился к британскому министру по делам Индии и сообщил, что при дворе тибетского правителя присутствуют русские агенты. Таковым Керзон считал Агвана Доржиева[22], буддистского монаха из Забайкалья, российского подданного, который постоянно сопровождал Далай-ламу XIII. Доржиев являлся одним из семи наставников Его Святейшества. Британцы, однако, полагали, что Доржиев торговал оружием и вел переговоры о заключении соглашений с Тибетом от имени царя Николая II.

Осенью 1899 года Керзон отправил два официальных письма Далай-ламе, но они вернулись нераспечатанные. Тибетцы не собирались подтверждать торговые права, предоставленные англичанами Пекину по договору, заключенному в обход Лхасы. Керзон воспринял отказ как оскорбление короны и поклялся в третьей и последней ноте, отправленной в столицу Тибета, принять все меры, которые он сочтет нужными, для обеспечения британских торговых интересов в регионе. Эта прямая угроза вновь осталась без ответа, что только усилило подозрения вице-короля. Японский монах Экай Кавагучи[23], неоднократно бывавший в Лхасе в то время, сообщил британцам, что тибетцы получают стрелковое оружие из России и что более 200 бурят-монгольских студентов, предположительно, приспешников Доржиева, живут в тибетских монастырях, что является идеальным прикрытием для шпионажа со стороны русских. Как выяснилось позднее, информация Кавагучи была ошибочной.

22 октября 1900 года в Министерство иностранных дел в Лондоне пришла телеграмма из Санкт-Петербурга, в которой сообщалось, что Доржиев привез царю приветственное письмо от Далай-ламы. Министр иностранных дел России граф Ламсдорф отрицал, что это официальное посольство из Тибета. Тем не менее российские газеты широко освещали приезд Доржиева, называли его чрезвычайным посланником и сообщали, что он очаровал царский двор. Менее чем через год, в июне 1901 года, Доржиев вновь оказался в России во главе миссии из восьми высокопоставленных тибетцев, пресса снова отвела репортажам о нем первые полосы в газетах, также монаха щедро одарил царь. Не только англичанам казалось, что Далай-лама активно ищет поддержки России в качестве противовеса Англии. Появилось множество слухов о тайном соглашении между Россией, Цинской империей и Тибетом. Поговаривали о строящейся русскими железной дороге в Тибет, о караванах верблюдов, доставлявших русские винтовки в арсенал в Лхасе, который построили казаки. Утверждалось, что влияние Доржиева было столь велико, что он мог самолично отдавать приказы тибетской армии.

Что из этого правда, а что нет – доподлинно тогда никто не знал. Однако любое влияние России в тибетском регионе было неприемлемо для британцев. И Керзон считал своим долгом «сорвать эту маленькую игру, пока возможно». Единственным выходом могло стать англо-тибетское соглашение, подписанное в Лхасе и гарантирующее если не преференции британцам, то, по крайней мере, нейтралитет, который сделал бы Тибет недоступным как для англичан, так и для русских.

Весной 1903 года Керзон послал в Лондон представителя, чтобы получить разрешение на отправку в Тибет военного отряда в 1200 штыков. Но в британской столице не желали враждовать с Цинами или открыто угрожать русским, поэтому санкционировали только тайную торговую миссию для переговоров с тибетцами в крепости Кампа-Дзонг, расположенной менее чем в дне пути от перевала Серпо-Ла высотой более 5100 метров, по которому проходит граница Сиккима с Тибетом. Присмиревший Керзон решил, что возглавит миссию его старый друг Фрэнсис Янгхазбенд, на которого можно было положиться и в продвижении агрессивной политики, и в преодолении сложностей, которые наверняка возникнут во враждебной неизведанной стране.

* * *

Будучи военным, философом, мистиком, авантюристом, шпионом и империалистом до мозга костей, Янгхазбенд обладал железной волей, но мягким характером. Он родился в 1863 году в Индии, в предгорьях Гималаев, учился в британской школе в Клифтоне, затем в Королевской военной академии в Сандхерсте, а в 1882 году вернулся в Индию офицером Королевского драгунского гвардейского полка. В 1886-м, после нескольких экспедиций в Гималаи и разведывательных операций в верхнем течении Инда и в районе афганской границы, Янгхазбенда включили в состав исследовательской группы, направлявшейся в Маньчжурию, чтобы заново открыть Длинную белую гору – священную вершину, описанную двумя веками ранее странствующим монахом-иезуитом[24]. После семимесячного путешествия Янгхазбенд, которому исполнилось 25, оказался один в Пекине, и надо было как-то возвращаться в Индию. Он решил идти назад пешком и стал первым европейцем, пересекшим пустыню Гоби. Затем Янгхазбенд добрался до Кашгара и Яркенда и попал в неизведанные районы Куньлуня и Каракорума. Преодолев опасный перевал Музтаг высотой более 5400 метров в поисках пути домой, в Балтистан и Кашмир, он оказался в стране гигантских ледников и бурных рек, пробивающих путь через огромные горы. В числе прочего Янгхазбенд стал первым европейцем, увидевшим северный склон К2, второй по высоте вершины мира.

Примерно год спустя он вернулся в Каракорум уже в звании капитана для расследования нападений на торговые караваны. Грабежом занимались жители княжества Хунза. Помимо этого Янгхазбенд хотел исследовать перевалы и реки как в Каракоруме, так и на Памире и отследить присутствие русских в этих крайне труднодоступных приграничных районах. Сопровождала его небольшая группа военнослужащих 5-го гуркхского стрелкового полка под командованием Чарльза Брюса, который, как и Янгхазбенд, сыграет большую роль в истории исследования высочайшей горы в 1921–1924 годах. Дружба двух этих людей, закаленная в горниле Большой игры, станет той движущей силой, которая приведет британцев на Эверест.

Летом 1891 года казачий патруль задержал Янгхазбенда на Памире и выдворил его назад, в Индию. Инцидент стал поводом для крупного дипломатического скандала и заставил Янгхазбенда поверить в серьезность русской угрозы. Это убеждение он, как оказалось, разделял с Керзоном, с которым два года спустя впервые встретился в Читрале, где занимал пост политического агента. Керзон был тогда молодым членом парламента, занимался исследованиями в Индии, писал статьи для Times и одновременно изучал британскую оборону на дальних рубежах, высматривая слабые места.

Когда уже вице-король Керзон в 1903 году попросил своего друга возглавить миссию и военный поход в Тибет, Янгхазбенд, по сути, был одним из наиболее известных географов эпохи – обладателем золотой медали и самым молодым членом Королевского географического общества за исследования Памира и Каракорума, автором трех из двадцати шести книг, которые он напишет за долгую и выдающуюся жизнь. Пресса называла его «героем потрясающих приключений и опасных экспедиций, писателем с прекрасным английским языком, смелым солдатом и джентльменом до мозга костей». А еще он был рекордсменом в беге на короткие дистанции, что не осталось незамеченным его многочисленными поклонниками-школьниками.

* * *

19 июня 1903 года Янгхазбенд, одетый в брюки, гетры, куртку защитного цвета и обутый в коричневые кожаные сапоги, отправился из Дарджилинга вверх по долине реки Тисты, чтобы томиться от пота в духоте под муссонными дождями, – такова первая часть пути из Сиккима в Тибет. С ним отбыл переводчик – капитан Фредерик О’Коннор, один из немногих военных британской армии, знавших тибетский язык. Сопровождал англичан отряд из 500 сипаев 32-го Сикхского пионерского полка[25], это были ветераны жестоких боев за освобождение Читрала в 1895 году. В Гангтоке к экспедиции в качестве переводчика с китайского присоединился Джон Клод Уайт, политический агент в Сиккиме. Это был заносчивый и мнительный человек, сильно переживавший, что его назначили заместителем Янгхазбенда. Сиккимом Уайт управлял как своей вотчиной. В его присутствии местные жители снимали шапки и простирались перед ним, касаясь лбом земли. Янгхазбенда это не впечатлило.

4 июля Янгхазбенд отправил основные военные силы через Серпо-Ла в Тибет, а сам остался в тылу, собирая гербарий на окрестных лугах и читая стихи Теннисона. Он намеренно не спешил, чтобы войско успело как следует разместиться в Кампа-Дзонге, ведь чиновнику его уровня требовалось появиться с надлежащей помпой. В Тибет он отправился 18 июля верхом. В сопровождении конного вооруженного эскорта Янгхазбенд в черном плаще поднялся на перевал и направил своего коня вниз, на открытую и лишенную растительности равнину Тибета в направлении Кампа-Дзонга. Белые палатки британского лагеря были окружены колючей проволокой и окопами, а за ним высилась массивная тибетская крепость, доминировавшая над долиной.

В Кампа-Дзонге Янгхазбенду пришлось провести пять долгих и тоскливых месяцев. Он тщетно ждал, когда тибетцы пришлют представителей достаточно высокого ранга для полноценных переговоров. «Никогда еще я не встречал столь упрямого и неуступчивого народа», – писал он позднее. Тибетцы не были заинтересованы в диалоге, особенно на своей земле. Они настаивали на том, что переговоров не будет, пока британские войска не отойдут на границу. Возникла дипломатически патовая ситуация, впрочем, неизбежная в сложившихся обстоятельствах: Его Святейшество Далай-лама ушел в трехлетнее духовное затворничество, а без него важные государственные решения не принимались. По сути, это было столкновение культур, к которому британцы оказались совершенно не готовы. Неделями напролет им пришлось скучать, хотя время от времени устраивались развлечения – охота на газелей, стрельба по уткам, сбор растений и скачки. В конце концов Янгхазбенд и его люди вернулись в Сикким. Для тибетцев это была пиррова победа, они не понимали простого факта: потеря англичанами лица гарантировала, что они вернутся, и на этот раз уже совсем не с дипломатической миссией.

Правда, предлог для войны не сделал чести британцам. 3 ноября 1903 года лорд Керзон, вице-король Индии и правитель 300 миллионов человек, отправил в Лондон телеграмму об открытом акте враждебности: группа тибетских солдат похитила непальских яков, пасшихся на границе. Миссия Янгхазбенда, начавшаяся с попытки навязать тибетцам торговые соглашения, о которых британцы договорились с Цинской империей, превратилась в полномасштабное военное вторжение из-за кражи нескольких животных.

В начале декабря британские войска сконцентрировались в Дарджилинге и Гангтоке. Всего к отправке в Тибет подготовили около 5 тысяч пехотинцев (в основном гуркхов и сикхов), а также саперов, инженеров, артиллерийские и пулеметные подразделения регулярной армии. Кроме того, в состав группировки включили представителей военной полиции, медиков, связистов, дипломатов, поваров и нескольких журналистов, прибывших из Великобритании для освещения событий. В помощь войску наняли примерно 10 тысяч носильщиков и 20 тысяч вьючных животных, которые ежедневно перевозили около 18 тонн продовольствия, боеприпасов и снаряжения по сложной и труднопроходимой линии снабжения, протянувшейся от Дарджилинга до Лхасы.

Стояла очень холодная погода – настолько, что в небе были видны белые радуги. Британский отряд направился не на север, к Серпо-Ла и Кампа-Дзонгу, а на восток, к перевалу Джелеп-Ла высотой 4386 метров, ведущему в долину Чумби, по главному торговому пути из Сиккима в Тибет. Это был прямой путь к городу Гьянцзе, определенному как ближайшая цель, и к Лхасе – конечной цели. Янгхазбенд преодолел Джелеп-Ла в воскресенье, 13 декабря, под страшным ветром и при температуре в минус 30. Он, должно быть, размышлял о дерзости зимнего перехода через Гималаи. Эти горы до сих не видели европейскую армию.

На границе англичане сопротивления не встретили, и после трех недель пребывания в Чумби Янгхазбенд отдал приказ двигаться дальше. Войско преодолело перевал Танг-Ла в верхней части долины и наконец вышло на Тибетское нагорье. Передовой лагерь разбили в местечке Туна, подверженном жестоким зимним ветрам. Холод был беспощадным. Старые солдаты просыпались ночью и обнаруживали, что их зубные протезы смерзлись. Сильнейший ветер буквально не давал сделать вдоха, а отсыревшая одежда замерзала настолько, что ее можно было сломать, как палку.

Янгхазбенд решил перезимовать в Туне. Однако генерал Джеймс Макдональд, непосредственно командовавший войском, посчитал, что здесь солдаты будут слишком уязвимы, и отдал приказ вернуться в Чумби, выделив для дипломатической партии на плато небольшой отряд охраны. Оставшимся предстояло прожить три месяца под жестокими ветрами в условиях ограниченного числа припасов, сильного мороза и с ячьим кизяком в виде топлива. Сам Янгхазбенд, по всей видимости, от холода страдал не сильно. В его багаже, состоявшем почти из 30 больших ящиков и двух огромных обитых железом сундуков, был даже отдельный чемодан для шляп. Как настоящий джентльмен, Янгхазбенд имел соответствующую одежду на все случаи жизни. Это 18 пар ботинок и туфель, 28 пар носков, 32 воротничка и 67 рубашек – фланелевых и саржевых, белых и цветных, а также запонки и большое количество галстуков. Кроме того, он привез в Тибет десять костюмов с соответствующими жилетами. Из зимней одежды была китайская шуба, однобортное пальто до колен в талию с бархатным воротником, старый ольстер – повседневное рабочее пальто Викторианской эпохи с накидкой, тулуп, два шерстяных пальто и непромокаемый плащ. Из головных уборов имелись белый пробковый шлем, шлем защитного цвета, коричневая фетровая шляпа, две фуражки, белая панама, треуголка, толстая и тонкая шляпы от солнца и, наконец, охотничья шапка, предназначавшаяся только для стрельбы по куропаткам в долине Чумби. С таким количеством багажа у англичан неудивительно, что в целом за время этой кампании 88 носильщиков умерли от непосильной работы.

К несчастью для Янгхазбенда, в Туне возможности продемонстрировать гардероб были сильно ограничены. Три месяца бесплодных ожиданий завершились встречей с тибетскими чиновниками невысокого ранга 3 марта 1904 года, во время которой посланники Лхасы продолжали настаивать, что Доржиев всего лишь простой бурятский монах, что Россия и Тибет не имеют дипломатических отношений, не говоря уже о каком-либо союзе. Но британцы уже закусили удила и не собирались отступать. Например, в Кампа-Дзонге они узнали, что Доржиев доставил Его Святейшеству фонограф. Дабы не ударить в грязь лицом и доказать свое техническое превосходство, англичане трудились всю ночь, чтобы сымитировать устройство, которое к всеобщему восторгу тоже записывало и воспроизводило голоса. В борьбе с Россией не должно было быть никаких полумер и уступок. Поэтому Доржиев – русский агент, и точка! Только так получалось оправдать крайние меры, к которым Керзон принуждал Янгхазбенда.

Янгхазбенд – замерзший, скучающий, возмущенный несговорчивостью тибетцев и жаждущий разрешения ситуации, решил идти на Лхасу, даже если встретит решительный отпор местного населения. В конце марта войско прошло маршем около 80 километров и возле перевала Гуру наткнулось на каменную стену высотой примерно в человеческий рост, за которой стояли несколько тысяч тибетских солдат, одетых в разноцветные одежды. Большинство из них были вооружены фитильными ружьями, пращами, топорами, мечами и копьями – оружием, которое в Европе не видели уже много лет. Часть вражеского войска была верхом, но к тибетским пони англичане относились с презрением из-за их невысокого роста. Изначально никто не хотел кровопролития. Британцы выстроились в классический боевой порядок, отточенный годами завоеваний: пехота впереди, артиллерия в тылу и пулеметы Максима на флангах.

С достойной восхищения выдержкой пехота двинулась вперед в надежде, что очевидное превосходство заставит врага капитулировать либо бежать. К удивлению англичан, ни один тибетец не шелохнулся[26]. Оба войска сошлись так близко, что солдаты ощущали тепло от дыхания друг друга. Ничто пока не предвещало беды, хотя ситуация сложилась критическая. Британцы решили довести ее до логического завершения и потребовали от тибетцев разоружиться. В какой-то момент солдат-сикх схватил поводья лошади тибетского генерала. В ответ генерал выхватил пистолет и выстрелил индийцу в лицо. На мгновение все замерли, затем начался ад.

Тибетцы даже не успели выхватить мечи, как заработали пулеметы. Люди, чьи знания об огнестрельном оружии ограничивались мушкетами, впервые столкнулись с убийственной эффективностью современного оружия. Это была словно еще одна битва при Омдурмане – легкая колониальная победа. За несколько минут погибли более 600 тибетцев, сотни получили ранения. Британцы потеряли ранеными девять человек: семь сипаев, одного офицера и одного журналиста. Эдмунд Чандлер из Daily Mail получил несколько ударов мечом и в итоге лишился руки. Но тибетцы не сдались. Они просто развернулись, словно были невосприимчивы к пулям, и стали отходить в сторону Лхасы. «Это было ужасное зрелище, – писал британский офицер своей матери, – надеюсь, мне больше никогда не придется стрелять в спину отступающим». Янгхазбенд назвал случившееся «страшным и отвратительным».

После поражения при Гуру тибетцы бежали на север, а британцы продолжили продвигаться вглубь страны и несколько раз вступали в стычки с отрядами противника. Кульминацией стала двухмесячная осада Гьянцзе, в ходе которой наступающие потеряли убитыми и ранеными пару десятков человек, а обороняющиеся – около пяти тысяч. При таком соотношении потерь неудивительно, что к началу Первой мировой британские генералы воспринимали войну как повод для славы. Их военная стратегия, принесшая успех в бесчисленных колониальных битвах, лаконично выражена в двустишии 1898 года – своеобразном гимне писателя и историка Хилэра Беллока во славу пулемета как средства подавления мятежей:

К моменту, когда Янгхазбенд увидел сверкающие золотом крыши дворца Потала и прошел со своими солдатами через Западные ворота священной Лхасы, были убиты более 2600 тибетцев, тогда как общие потери британцев убитыми и ранеными составили всего несколько десятков человек.

Так или иначе, Лхасы англичане достигли. Корреспондент газеты Times Персеваль Ландон вспоминал об этом моменте довольно выспренне: «И вот наконец она предстала перед нами – недостижимая цель стольких отчаявшихся странников, вместилище всего оккультного мистицизма, который только есть на Земле. Фата-моргана бесследно растворялась, уходила, вместо нее проступали реальные и уже близкие очертания золотых крыш и белых стен. Глядя на них, мы почти не разговаривали».

ХУДОЖНИК ГЕНРИ СЭВИДЖ ЛАНДОР, СДЕЛАВШИЙ НЕМАЛО ПРЕКРАСНЫХ ЗАРИСОВОК ТИБЕТА, ВОЗМУЩЕННО ОПИСЫВАЛ СЛУЧИВШЕЕСЯ КАК «РАСПРАВУ НАД БЕСПОМОЩНЫМИ И БЕЗЗАЩИТНЫМИ ТУЗЕМЦАМИ НАИБОЛЕЕ ОТВРАТИТЕЛЬНЫМ ДЛЯ ЛЮБОГО НАСТОЯЩЕГО МУЖЧИНЫ И ДЖЕНТЛЬМЕНА СПОСОБОМ».

Впрочем, мечтательное настроение продлилось недолго. Через несколько дней Ландон попал в место в городе, где жили рогъяпы, или «разрушители мертвых», – люди, занимающиеся разделыванием останков умерших. Рогъяпы скармливали расчлененную плоть стервятникам, посредством драматизма происходящего напоминая живым, что все материальное в конце концов истлеет и исчезнет. Англичане, ставшие свидетелями тибетских небесных похорон, не имели ни малейшего представления о том, что видят, но относительно рогъяпов Ландон не сомневался: «Трудно представить более отвратительное занятие, более отталкивающих представителей рода человеческого, но, прежде всего, более мерзкие и грязные лачуги, чем те, в которых ютятся эти люди. Немытые, полураздетые, в непристойных лохмотьях, они живут там, где отказалась бы поселиться любая уважающая себя свинья».

Лхаса разочаровала во всех смыслах. Далай-лама XIII, послушавшись совета оракула, прервал затворничество и бежал в Монголию за четыре дня до того, как британцы вошли в город. Это вынужденное изгнание продлится пять лет. В отсутствие Его Святейшества Янгхазбенд изо всех сил старался найти хоть кого-то, с кем можно провести переговоры. Представители Цинской империи здесь оказались бессильны. Попытка британцев заменить Далай-ламу Панчен-ламой и вступить в переговоры с ним ни к чему не привела. Выход удалось найти только с помощью Тонгса-пенлопа, впоследствии короля Бутана[27]. При его посредничестве Янгхазбенд в конце концов достиг соглашения с четырьмя членами Кашага – тибетского кабинета министров. Навязанная тибетцам конвенция, которую подписали 7 сентября 1904 года, давала британцам контроль над долиной Чумби на 75 лет и открывала свободный доступ в Лхасу британскому торговому представителю. Кроме того, Тибет должен был выплатить фантастическую контрибуцию в 7,5 миллиона рупий, также властям страны запрещалось вести любые дела с любой иностранной державой без согласия Великобритании. Последний пункт в сложившихся обстоятельствах стал формальностью. Янгхазбенд не обнаружил в Лхасе никаких признаков российского влияния, ни тем более арсенала, железной дороги, дипломатической или военной миссии. Доржиев, с которым англичане встретились, оказался простым монахом. Сама мысль о том, что Российская империя может угрожать Индии через Тибет, писал Эдмунд Чандлер для читателей Daily Mail, – абсурд ввиду чисто географических сложностей, в чем англичане могли убедиться, пока добирались до Лхасы.

Сам священный город, невзирая на красоту Поталы и храма Джокханг, показался захватчикам обветшалым и старым. По улицам бродили бездомные голодные собаки, не лучше выглядели и дети, слоняющиеся без призора и курившие дикий табак и ревень. В лавках англичане нашли пачки душистого мыла, пролежавшие на полках десятки лет. Их никто не покупал. Люди мылись раз в год. У них были молитвенные колеса, но не было колесного транспорта. Огнестрельное оружие тибетцы называли «огненными стрелами» и считали само собой разумеющимся, что Земля плоская. Они разрешали женщинам выходить замуж за нескольких мужчин, а мужчинам – заключать браки с несколькими женщинами. Они старались не убить самое малое насекомое и не повредить травинку, но выкалывали глаза и отрубали конечности за простую кражу. На религиозных службах монахи извлекали звуки из вырезанных из бедренной кости человека труб и принимали подношения в чашах, сделанных из человеческих черепов. Отшельники-монахи всю жизнь проводили во мраке пещер и замурованных келий. Все это оказалось слишком для тонкой английской душевной организации. Даже реинкарнация – малая часть сложнейшего буддийского мировоззрения – воспринималась англичанами как жестокость и самодурство, как обман, чтобы держать свободный человеческий дух в вечном заточении[28].

После подписания соглашения британцы не стали задерживаться в Лхасе. Опасаясь наступления зимних холодов, они отправились назад, в долину Чумби. Двух недель в Запретном городе оказалось достаточно, чтобы развеять романтические иллюзии, по крайней мере, для Персеваля Ландона. «Тибетцы – недоразвитый и грязный маленький народ, их религия – не что иное, как чудовищная паразитическая болезнь», – писал он, называя правящий теократический режим неэффективным, диким, тираническим и коррумпированным. Эти характеристики, передаваемые в журналистских депешах по телеграфным проводам, которые завоеватели тянули из Индии с самого начала похода на Лхасу, на некоторое время определили восприятие англичанами Тибета. Однако в последующие годы политическая ситуация в мире изменилась, британским властям стало на руку культивировать образ Тибета как далекой и таинственной мистической страны, и именно таким он в конце концов и закрепился в современном западном воображении.

Политический и военный успех вторжения в Тибет оказался для Янгхазбенда недолгим. Экспедиция широко освещалась в британской прессе. Он получил поздравительные телеграммы от короля Эдуарда VII, а также от Керзона и других видных представителей короны. Янгхазбенд мог рассчитывать на теплый прием в Лондоне, включая аудиенцию в Букингемском дворце. Но хвалили итоги тибетской кампании далеко не все. Индийские и европейские газеты назвали переговоры фарсом, соглашение – «бесполезным клочком бумаги», вторжение – кровожадной имперской авантюрой, анахронизмом, а самого Янгхазбенда – тщеславным и своекорыстным. Ходили слухи о разграблении монастырей, о длинных караванах с богатой добычей на пути в Индию. Но самый жестокий удар нанесло британское правительство, которое дезавуировало ключевые пункты соглашения еще до того, как англичане ушли из Лхасы. За несколько дней до отбытия из Запретного города Янгхазбенд получил телеграмму, предписывающую возобновить переговоры с тибетцами и изменить условия, в частности уменьшить размер контрибуции и отменить требование о размещении в Лхасе британского торгового агента. Последний приказ Янгхазбенд проигнорировал как невыполнимый, учитывая, что наступала зима.

* * *

Многие участники вторжения уезжали из Лхасы разочарованными. У них появилось ощущение, что они разрушили нечто исключительное и неповторимое. Речь шла не о побежденной стране, а о самой идее места – о запретной земле, одном из последних белых пятен на карте. Накануне вступления отряда в тибетскую столицу Чандлер отправил по телеграфу в свою газету сообщение о том, что после Лхасы «более нет ни запретных городов, ни настоящих тайн, ни неизведанного царства грез». Керзон в своем стиле писал знаменитому шведскому исследователю Свену Гедину, который неоднократно бывал в Тибете и пытался проникнуть в Лхасу, но так и не попал в нее: «Невеста, к которой вы стремились, потеряла девственность». В Лондоне писатель Джон Бакен, впоследствии лорд Твидсмур и генерал-губернатор Канады, размышлял: «Невозможно не почувствовать некоторого сожаления из-за того, что сорваны покровы с тайны, которая много значила для нашего воображения. С открытием Лхасы пал последний оплот настоящей романтики».

Янгхазбенд, несмотря на неудачу, напротив, отправился в обратный путь 23 сентября в приподнятом настроении. Он чувствовал, что стал свободен духом. Тибет преобразил его. За день до отъезда регент Тибета Три Ринпоче подарил в знак примирения изображение Будды, которое Янгхазбенд будет иметь при себе до конца жизни и которое положат в гроб, когда он, став свидетелем двух мировых войн, скончается в 1942 году. Надгробие на могиле Янгхазбенда представляет собой барельеф Поталы с надписью «Блаженны чистые сердцем». Очевидно, что-то сильно повлияло на этого человека за время, что он провел в Тибете. Из военного похода он вернулся преображенным – воином-мистиком, которого в дальнейшем влекла духовная жизнь. Будучи поначалу убежденным империалистом, Янгхазбенд стал открыт миру и впоследствии основал Всемирный конгресс религий.

Как-то, когда для любого англичанина в Индии было естественным открыто выражать презрение к «черномазым азиатам», а выдающиеся люди вроде Махатмы Ганди вызывали лишь насмешку, сидевшие у костра офицеры попросили Янгхазбенда назвать историческую личность, которой он восхищается. Он назвал Рамакришну – гуру, проповедника и реформатора индуизма, которого британцы считали безумным факиром. После Лхасы взор Янгхазбенда был устремлен в другой мир, в другую реальность.

Когда англичане отбыли из Запретного города, Янгхазбенд при первой же возможности ускользнул от своей свиты, желая побыть один. Небо было интенсивного синего цвета, а окрестные горы, писал он, словно горели сиреневым. Янгхазбенд смотрел на теперь уже далекие очертания Лхасы, вспоминал напутственные слова регента о мире и вдруг испытал глубокое чувство сострадания и сопереживания: «Угасающее тепло осеннего вечера было восхитительным, и незаметно меня охватило пьянящее чувство восторга и благоговения. Оно росло, пока не завладело мною полностью. Отныне я не мог более помыслить зло или испытать ненависть. Такие переживания крайне редки, к тому же они быстро затмеваются повседневностью и насущными делами. Но именно эти мгновения проживаешь по-настоящему. Остальное же эфемерно и несущественно. Тот единственный час, когда я уезжал из Лхасы, стоил всей моей жизни».

Янгхазбенд попал в Запретный город человеком, которого преследуют враги – реальные и воображаемые, а вышел из него с мыслями о небе, звездах и горах, которые видел вокруг. Тибет затронул в нем нечто очень глубокое. Вера и убеждения остались тверды, идеализм – непоколебимым, но теперь Янгхазбенд окинул мысленным взором горизонт в поисках новой цели, о которой можно было бы мечтать. Опустошенное реальностью вторжения место, которое до недавнего времени занимала Лхаса в его и в целом в британском воображении, недолго оставалось пустым.

Пока войско возвращалось в Индию, пока солдаты протаптывали тропы по глубокому снегу, а офицеры холодными вечерами собирались в палатке-столовой, Янгхазбенд строил новые планы. Будучи теперь свободным от каких бы то ни было политических обязательств и глядя на юг, на совершенно неизвестную британцам сторону Гималаев, Янгхазбенд задумал провести два больших исследования. Во-первых, стоило попасть в ущелье, в котором скрывалась река Цангпо и где так много мучений претерпел пандит Кинтуп, чтобы выяснить, существует ли вдоль русла путь через Гималаи в Ассам. Возглавить экспедицию должен был Джон Клод Уайт, а в помощь ему в качестве офицера-исследователя планировалось прикомандировать капитана Чарльза Райдера. Начальником второй экспедиции назначили капитана Сесила Роулинга – бесстрашного исследователя, который всего за несколько недель до вторжения в Тибет вернулся из тайного путешествия длиной более 1600 километров. Роулинг через Кашмир и Ладакх проник в Западный Тибет и исследовал более 90 тысяч квадратных километров не нанесенной на карту территории. Теперь его задача, по замыслу Янгхазбенда, была еще более амбициозной. Роулинг получил приказ отправиться на запад, чтобы отыскать исток Цангпо, где бы он ни находился, а затем найти путь через Гималаи с севера и вернуться в Индию. Все это требовалось сделать до наступления зимы.

Но правительство Индии запретило исследовать ущелье Цангпо, опасаясь, что участников экспедиции могут убить «агрессивные племена на границе Тибета и Ассама». В итоге исследовательскую группу Роулинга усилили двумя выдающимися людьми: лейтенантом Фредериком Бейли – военным, который вошел в историю как шпион, и уже упомянутым Чарльзом Райдером, который впоследствии занял пост генерального геодезиста Индии и много сделал для организации экспедиций на Эверест в 1921–1924 годах.

Особенно увлекал Янгхазбенда маршрут, которым он предложил следовать к верховьям Цангпо. Этот путь длиной примерно в 1,5 тысячи километров по неизведанным землям позволял, пусть на расстоянии, рассмотреть куда более труднодоступную цель, чем Лхаса, объект более чистый по природе и более опасный, который почти 20 лет манил его как исследователя. Впервые Янгхазбенд увидел Эверест из Дарджилинга, и оттуда он показался ему совсем небольшой горой – белым выступом на горизонте, который затмевала собой великолепная Канченджанга. В Читрале в 1893 году Янгхазбенд и Чарльз Брюс обсуждали возможность восхождения на Эверест с юга с подходом по территории Непала. Но до первой дипломатической миссии Янгхазбенда в Кампа-Дзонг в 1903 году, за год до вторжения в Тибет, ни один англичанин не осмеливался проникнуть за Гималайский хребет[29]. За исключением пандита Хари Рама, который в 1871 году тайно прошел из Шигацзе в Ньялам, на границу с Непалом, и, возможно, смог взглянуть на Эверест из долины Тингри, ни один британец никогда не видел гору с севера.

Янгхазбенду повезло стать одним из первых морозным утром 19 июля 1903 года. В тот день он проснулся в тени крепости Кампа-Дзонг. Палатка стояла на голом участке земли, по соседству росли лишь несколько жестких пучков полыни. Накануне прошли дожди, и к моменту его прибытия весь лагерь окутал туман. Но теперь воздух был кристально чист, и Янгхазбенд рассмотрел далеко на юго-западе «позолоченную рассветными лучами верхнюю часть Эвереста – устремившийся ввысь белый пик без единого пятнышка». В тот миг, вспоминал он позже, гора стала знаком судьбы, а ее вершина – символом духа.

Первым англичанином, попавшим в Лхасу в 1811 году, стал китаист и врач Томас Мэннинг, который удостоился нескольких аудиенций у Далай-ламы IX.

Джон Клод Уайт, тоже находившийся в тот день в Кампа-Дзонге, сделал панорамный снимок на широкоформатную камеру. Фотография хранится в коллекции Керзона в Министерстве по делам Индии в Лондоне. На переднем плане видны холмы в тени без видимых признаков растительности. Над холмами – облака. А над ними, на непостижимых для человека высотах, вершины Макалу, Чомолонзо и Эвереста, как бы прорывающие линию горизонта.

* * *

Экспедиция Роулинга отбыла из Гьянцзе 10 октября 1904 года и направилась на северо-запад от главного хребта Гималаев, чтобы выйти к реке Цангпо в районе Шигацзе, второго по величине города Тибета, где находится монастырь Ташилунпо – резиденция Панчен-ламы и где в то время проживало около 4,5 тысячи монахов. После аудиенции у Панчена и нескольких дней, потраченных на закупку меховой одежды, толстых шерстяных одеял и новых вьючных животных, экспедиция в составе 35 человек на 44 пони в сопровождении сотни вьючных животных и достаточного числа погонщиков выступила из Шигацзе 16 октября.

Через четыре дня отряд достиг Лхацзе – крепости и монастыря, расположенных на скалистом уступе над широкой равниной и охраняющих с запада подступы к сердцу Центрального Тибета. Здесь участники разделились. Бейли и еще один офицер, капитан Вуд из Королевских инженерных войск, с тяжелой поклажей и караваном отправились по традиционному торговому пути, который на протяжении примерно 250 километров шел параллельно реке, но значительно севернее. Роулинг и Райдер решили налегке продвигаться на запад по орографически правому берегу Цангпо. Путь был сложным, порой приходилось пробираться на высоте 60 метров над водой по скальным уступам, слишком узким для груженого пони. Три дня они шли этим опасным берегом и лишь иногда могли передохнуть, когда попадались изолированные между длинными участками скал и льда зеленые долины. После монастыря Руже, расположенного на краю крутого обрыва над рекой, путь преградили отвесные скалы, преодолеть которые не представлялось возможным, и англичане повернули на юг, в низменность со множеством заболоченных лугов, на которых паслись многочисленные стада яков и овец. Здесь на господствующих высотах виднелись руины башен и крепостей, разрушенных армией гуркхов в ходе непальско-тибетской войны полвека назад.

Ранним утром 27 октября Роулинг с Райдером, проведя ночь на высоте около 600 метров над рекой под сильным и холодным ветром, быстро свернули лагерь и по глубокому снегу поднялись на перевал Кура-Ла высотой 5456 метров, с которого видна равнина Тингри. Они остановились на перевале, а потом решили пройти выше по крутому склону, с верхней точки которого открывался отличный вид на юг. Утро выдалось морозным и ясным, и с вершины с расстояния примерно в 100 километров просматривалась во всем великолепии и дикости центральная часть Гималайского хребта. Доминировала по высоте лишь одна гора, и даже мысли не возникало об ошибке – северная стена Эвереста, никогда прежде не виденная европейцами с этого ракурса, отвесная и настолько страшная, что даже с такой дистанции увиденное заставило Роулинга содрогнуться.

«Сверкающий Эверест возвышается на тысячи метров, словно гигант среди пигмеев. Он примечателен не только высотой, но и совершенством формы. Ни одна соседняя вершина не бросает вызов его превосходству. От подножия горы во все стороны расходятся холмы, на севере опускающиеся до равнины Тингри, лежащей на 4,5 километра ниже. На востоке и западе видны другие великие горы, каждая из которых прекрасна, но все равно не сравнится величием с Эверестом. Невозможно описать его колоссальную высоту, ослепительную белизну и подавляющие размеры, потому что нет соответствующего мерила», – писал он.

Ветер дул сильный, оставаться долго на Кура-Ла не стоило, и вскоре англичане пошли вниз, достигнув в итоге узкого ущелья – буквально расщелины в скалах. Ущелье тянулось многие километры, но все же вывело их на равнину Тингри, где путешественники оказались только в сумерках. На следующий день заболел повар Роулинга, и пришлось на сутки задержаться. Райдер воспользовался возможностью и отправился на юг по обширным травянистым просторам, простирающимся до подножия Гималайского хребта. В тот день он вновь увидел Эверест. В разреженном воздухе гора казалась ближе, чем на самом деле. Вероятно, Райдер находился от нее в 80 километрах – достаточно близко, чтобы рассмотреть ведущие к высшей точке гребни и рассказать Роулингу, что, по всей видимости, на вершину можно взойти, если удастся проложить маршрут по нижним склонам, скрытым от его взора. С этого момента Роулинг поклялся себе вернуться и найти подступы к горе и место, откуда можно начать восхождение.

Пока же маршрут экспедиции вел от Эвереста. Наступила зима. Температура падала с каждым днем, а река теперь несла огромные куски льда. Трава высохла и пожелтела, лошадям стало нечего есть, люди ослабели от холода и от постоянного западного ветра, который почти каждое утро усиливался до шторма. Роулинг и Райдер так спешили, что, когда 1 декабря наконец достигли истока Цангпо в районе болот к северо-востоку от горы Кайлас и священных озер Манасаровар и Ракшас, у них даже осталось несколько дней, чтобы исследовать местность, которая дает начало еще двум величайшим рекам Индии, помимо Цангпо, – Инду и Сатледжу.

Оба англичанина, нанеся на карту основные географические объекты региона, пытались, так же как и многие другие европейцы, которые окажутся здесь после них, понять смысл места, посещение которого – заветная мечта миллионов паломников. В чем сущность священного ландшафта и Кайласа – горы, почитаемой настолько, что ступить на ее склоны означает обречь себя на проклятие не только в этой жизни, но и в тысяче последующих?

Северный склон горы Кайлас (Тибет)

Для индуистов Кайлас – обитель бога Шивы и его супруги, богини Парвати. Это место, где воды Ганга, самой священной из всех рек, проливаются с небес, незримо протекают сквозь шелк волос Шивы, а затем уходят в землю, чтобы явиться миру из устья ледника, находящегося гораздо западнее[30]. Для буддистов Кайлас – место, где, согласно легенде, Будда Чакрасамвара уносит Шиву в объятия мандалы блаженства[31]^‌‌‌. Кроме того, Кайлас – место победы тибетского йога Миларепы, поэта и мистика XII века, который с помощью магии, присущей высшей духовной чистоте, взлетел на вершину священной горы, победив своего соперника Наро Бхунчона – жреца и шамана добуддийской религии Бон. Считается, что после этого состязания буддизм окончательно укоренился в Тибете[32]. Говорят, что именно Миларепа создал недалеко от Кайласа жилища для 500 буддийских святых, достигших просветления, их молитвы до сих пор слышат паломники, обходящие гору по кругу.

Ничего этого Роулинг не знал, тем не менее он ощутил и понял величие и важность Кайласа. «Действительно, трудно вообразить, насколько красива может быть гора, – писал он. – Она почти правильной формы и напоминает собор, а покрытый вечными снегами гребень – крышу… Неудивительно, что это место считается обиталищем богов и люди верят, что из озера божества пьют, а в таинственных пещерах живут».

3 декабря экспедиция отправилась дальше, на северо-запад, пересекла верховья Сатледжа и вскоре добралась до местечка Гарток, относящегося уже к бассейну Инда. В Гартоке Янгхазбенд поручил основать торговую миссию. В этом маленьком поселении англичане пробыли недолго. Зима грозила закрыть перевалы, и они поспешили завершить исследование и вернуться в Индию, перейдя через перевал Айи-Ла высотой 5700 метров, затем через Шипки-Ла. Дальше местность постепенно понижалась в сторону Симлы – летней столицы Британской Индии, куда участники экспедиции прибыли 11 января 1905 года, через три месяца и один день после того, как выступили из Гьянцзе.

Это был большой успех. В тяжелых условиях, когда температура часто падала ниже 40 градусов, Райдер исследовал более 103 тысяч квадратных километров, за что получил золотую медаль Королевского географического общества. Роулинга же награда ждала в местности, куда еще только предстояло попасть. На географической карте к югу от Цангпо оставалось большое белое пятно – территория площадью около 33 тысяч квадратных километров между собственно рекой и северным склоном Гималаев. В центре этих неизведанных земель, на границе Тибета и Непала, вздымался Эверест, дозорный могучего узла гор, которые, как Роулинг смог убедиться, были самыми высокими в мире.

* * *

Проводив отряд Роулинга, Янгхазбенд с основным войском поспешил из Гьянцзе на юг по старому торговому пути, который его саперы и инженеры превратили в тракт. В гонке с зимой армия проиграла. Снежная буря обрушилась на перевал Танг-Ла и накрыла передовые колонны в районе Пхари в начале долины Чумби. Метель при ярком солнечном свете стала причиной снежной слепоты у сотен солдат, а хаос в рядах один из офицеров сравнил с отступлением Наполеона из Москвы. Это было печальное завершение последней из великих авантюр империи – военной кампании длиною в год, которая для нападавших, можно сказать, обошлась без жертв. Когда 28 октября Янгхазбенд добрался до Дарджилинга и составил список потерь, то среди раненых значилось 30 офицеров и солдат, убитых было всего пять. Сипаи понесли в общей сложности 145 потерь убитыми и ранеными, тогда как только убитых тибетцев насчитывалось более 3 тысяч.

После почти месячного отпуска Янгхазбенд вернулся в Англию в надежде, что поток критики в его адрес уменьшился. Его родня и сторонники требовали посвящения в рыцари, и этот титул Янгхазбенд получил к концу года. Он прибыл в Порт-Саид в последних числах ноября 1904-го и здесь случайно встретил Керзона, направлявшегося в Индию, чтобы вновь, вторично вступить в должность вице-короля. Керзон горячо хвалил тибетскую авантюру и заверил, что Янгхазбенд может рассчитывать на его поддержку. Тот, в свою очередь, рассказал могущественному другу и покровителю не только о тибетском походе и его последствиях, но и о мечте покорить Эверест. Позднее в письме жене Янгхазбенд охарактеризовал эту встречу как «одну из наиболее запомнившихся в моей жизни».

Керзон тоже давно имел виды на высочайшую гору. Еще в июле 1899-го, всего через полгода после вступления в должность вице-короля, он написал бывшему президенту Альпийского клуба Дугласу Фрешфилду и рассказал о желании получить разрешение на экспедицию к Эвересту у махараджи Непала во время предстоящего государственного визита в Катманду. Однако из этой затеи ничего не вышло. Несколько лет спустя, когда Янгхазбенд собирал войско для вторжения в Тибет, Керзон отправил в Королевское географическое общество и Альпийский клуб 13 фотографий, сделанных летом 1903 года в Кампа-Дзонге геодезистом Генри Хейденом, прикомандированным к миссии Янгхазбенда. На снимках запечатлена панорама всей северной стены Гималаев – от Канченджанги до Эвереста и дальше на запад. Фрешфилд сразу понял значение этих изображений, их опубликовали в Alpine Journal. На снимках видно, что пространство Тибетского нагорья безлесное, а второстепенные хребты на первом плане низкие. Во всем пейзаже, писал Фрешфилд, «горизонталь преобладает над вертикалью, это открытая местность». Фотографии не оставляли сомнений в том, что к Эвересту можно найти подход с севера.

Энтузиазм Фрешфилда значил много. В свои 59 Дуглас Уильям Фрешфилд был одним из самых маститых географов Великобритании. В молодости он побывал на Кавказе, совершил первое в истории восхождение на Казбек и второе – на восточную вершину Эльбруса, а позже написал фундаментальный двухтомный труд о регионе «Исследование Кавказа». С 1872 по 1880 год Фрешфилд работал редактором Alpine Journal, в 1893–1895 годах занимал пост президента Альпийского клуба, а затем, с 1914 по 1917 год, возглавлял Королевское географическое общество. Здесь Фрешфилд совершил маленькую революцию, нарушив традиционный подход, – несмотря на серьезную оппозицию, настоял на том, чтобы принимать женщин в члены Общества. Он стал первым исследователем, обошедшим массив Канченджанги. Эта экспедиция привлекла большое внимание британской общественности, результатом стала популярная книга «Вокруг Канченджанги», вышедшая в 1903 году. Тогда же Фрешфилд получил медаль основателя Королевского географического общества. Его влияние в Лондоне выходило далеко за пределы альпинистской среды, и Керзон прекрасно знал это.

Политические инициативы вице-короля в отношении Тибета все больше сдерживались общественными настроениями, но в первую очередь – правительством в Лондоне, поэтому Керзон, как и Янгхазбенд, увидел в Эвересте возможность для грандиозного имперского жеста. Еще в 1885 году английский хирург Клинтон Дент опубликовал книгу «Над линией снегов», в которой сравнил восхождение на гору со стремлением достичь полюсов, и такое сравнение, очевидно, пришлось вице-королю по душе. Впоследствии Дент в статье, опубликованной в октябре 1892 года в журнале Nineteenth Century, первым в печати предложил взойти на Эверест. Изучив влияние высоты на человека, он понял, что альпинисты смогут приспособиться к кислородному голоданию посредством акклиматизации. «Я не утверждаю, что лезть на Эверест здравая мысль, – предостерегал Дент, – но твердо уверен в том, что это возможно. Не исключено, что уже в наш век истинность этих суждений будет доказана на практике».

Еще до того, как Роулинг и Райдер прибыли в Симлу, Керзон сформулировал новый вызов для исследователей и альпинистов: Эверест может и должен быть покорен исключительно британцами. Весной 1905 года, вдохновленный рассказом Роулинга о наблюдении Эвереста с близкого расстояния, Керзон снова обратился к Фрешфилду: «Есть некий позор в том, что вторая по высоте гора мира большей частью находится на британской территории, самая высокая – в соседнем и дружественном государстве, а мы, лучшие альпинисты и первопроходцы на планете, не предпринимаем настойчивых попыток взойти на их вершины». Керзон говорил о Канченджанге[33] и Эвересте. И он предупредил Фрешфилда, что именно сейчас наиболее подходящее время для решения этой задачи.

«Мое пребывание в Индии в любом случае не продлится долго, а преемник, возможно, не будет так интересоваться этой темой. Я готов оказать содействие от имени индийского правительства группе хорошо подготовленных альпинистов и швейцарских гидов, которая попытается взойти на одну из этих гор. Могу попросить у махараджи Непала разрешение на восхождение на Эверест с территории его страны, но непальские власти очень подозрительны и несговорчивы, и он, скорее всего, откажет. Кроме того, не представляю, как в столь отдаленном регионе можно нанять носильщиков и достать провизию. Заинтересованы ли вы в проведении такой экспедиции? Возможно, ее могли бы осуществить Альпийский клуб и Королевское географическое общество совместно. Поэтому можете передать мои слова их президентам. Полагаю, лучше всего идти на восхождение в период с августа по октябрь. Мне кажется, на организацию уйдет два или три года.

Можно устанавливать лагеря один за другим и так продвигаться выше, пока наконец передовой лагерь не окажется в месте, откуда удастся сделать бросок к вершине. Наверняка можно обучить кули, можно пытаться взойти на гору с разных сторон… Я не знаю, сколько стоят такие экспедиции. Но, наверное, общественные организации в Англии могут покрыть половину расходов, а правительство Индии – другую половину. Я не советовался с экспертами, однако думаю, что в состоянии обещать сумму до 3 тысяч фунтов стерлингов, то есть половину общих расходов в размере 5–6 тысяч фунтов. Неужели мы не можем сделать это?»

Фрешфилд передал письмо в Альпийский клуб, который сразу назначил комиссию для рассмотрения предложения вице-короля. В ее состав помимо Фрешфилда вошел Мартин Конвей, один из выдающихся британских альпинистов. Конвей был историком искусств и талантливым писателем, в горы его влекли красота и свобода. Пожалуй, именно он, за исключением, возможно, герцога Абруццкого, создал прецедент, организовав большую национальную экспедицию в большие горы в военном стиле. И такой подход будет господствовать в гималайском альпинизме на протяжении значительной части XX века. В 1892 году Конвей отправился в неисследованный Каракорум, к К2. Когда стало понятно, что взойти на гору невозможно, он установил рекорд высоты в 6501 метр, поднявшись на второстепенную безымянную вершину в массиве Балторо Кангри, названную Пионер-Пиком.

Конвей отлично понимал масштаб и необъятность Гималаев с точки зрения альпиниста. Он первым использовал в больших горах палатки Уимпера и Маммери[34], первым начал применять кошки, первым задумался о важности диеты на восхождении, об угрозе, которую несет высота, и о необходимости надлежащего потребления жидкости в условиях сухого разреженного воздуха и сильной инсоляции. Он почти всегда использовал военную риторику, описывая экспедиции: горы нужно штурмовать, высоты – покорять, хребты – атаковать. Отчасти так произошло потому, что Конвей шел в горы буквально по стопам военных. Он смог попасть в Каракорум только потому, что военная кампания 1891 года в Хунза-Нагаре принесла на какое-то время мир в этот регион[35]. Сопровождали экспедицию солдаты 5-й гуркхского стрелкового полка под командованием все того же молодого офицера Чарльза Брюса, который помогал Янгхазбенду в 1888 году во время его непростых исследований в Каракоруме. Мир на северных границах, принесенный на штыках, открыл дорогу восходителям, а они, в свою очередь, привели военных в мир высотного альпинизма.

* * *

Пожалуй, абсолютным олицетворением этого симбиоза является Чарльз Брюс – солдат, которому суждено было стать альпинистом. Брюс родился в долине Абердэр в Южном Уэльсе. Промышленная революция превратила местные болота среди скал в угольные копи и чугунолитейные заводы, а мужчины, добывавшие из этой земли 2 миллиона тонн угля в год, просаживали заработок в пабах и публичных домах. Брюс появился на свет в 1866 году и был последним из 14 детей в семье. Родители его жили в эпоху Георга III – монарха, потерявшего американские колонии. В детстве Чарльз познакомился с графом Албемарлом, воевавшим под началом герцога Веллингтона в битве при Ватерлоо, а дед Брюса, генерал Уильям Нейпир, официальный историк Пиренейских войн против Наполеона, много рассказывал ему о битвах и искусстве войны.

В возрасте пяти лет Брюса отдали в старейшую и известнейшую британскую школу для мальчиков – Харроу. Здесь он побил рекорд, став самым наказываемым ребенком за всю историю учебного заведения, основанного в 1572 году. Директор лично порол его. Последним проступком Брюса в школе стал бросок горшка с геранью в уважаемого адвоката с крыши дома директора. Среди прочих приобретенных в школе навыков было умение держать вертикально павлинье перо на кончике носа, подбрасывать его и снова ловить носом – трюк, которому Брюс честно и безуспешно пытался научить друга семьи, архиепископа Йоркского[36].

По семейной традиции Брюс должен был поступить в высшее военное учебное заведение Великобритании – Королевскую академию в Сандхерсте, однако, дважды не сдав экзамены – еще один рекорд, – он попал в ополчение, расквартированное в Йорке, где в течение двух лет занимался, как потом писал в мемуарах, «минимально службой, максимально спортом». Летом 1887 года он впервые отправился в Альпы, где за особый стиль восхождения и амбиции получил прозвище из трех букв: БГМ – Безумный Горный Маньяк. Тем же летом Брюс вступил в 1-й батальон Оксфордской и Бакингемширской легкой пехоты, в котором служил его дед во время Наполеоновских войн. Через год Брюс получил приказ отправиться в Индию, где ему предстояло прославиться в 5-м гуркхском стрелковом полку, базировавшемся в Абботтабаде, на северо-западной границе.

Служба в индийской армии разительно отличалась от непринужденной жизни, которую вели офицеры-аристократы регулярной армии и ополчения. Индийская армия была по-настоящему профессиональной, ее офицерский корпус состоял из британцев – выходцев из верхних слоев среднего класса, которым военная служба давала возможность построить хорошую карьеру. А в рядовые набирали лучших бойцов субконтинента: сикхов, раджпутов, пуштунов и маратхов. Все они шли добровольцами, поскольку военная служба считалась в высшей степени почетным занятием. В отличие от собственно британской армии, которая не участвовала в сражениях со времен Крымской войны середины столетия, армия в Индии имела хороший боевой опыт, отточенный бесконечными стычками на северо-западной границе. И это были вовсе не легкие битвы. В афганских пограничных кампаниях 1897 года погибли тысячи человек, десятки деревень были сожжены, а пленные с обеих сторон уничтожались без пощады. «Вне всяких сомнений, мы очень жестокий народ», – писал домой Уинстон Черчилль, участвовавший в подавлении восстания пуштунских племен. «Жестокость всегда, справедливость – когда возможно», – гласил британский девиз того времени.

Война нравилась Брюсу. Он был человеком действия и делал все со скоростью и грацией буйвола. Любящий шутки и розыгрыши, блестящий пародист с голосом мощным и гулким, как бас-барабан, и заразительным раскатистым смехом… Он был словно создан, чтобы восхищать Киплинга: офицер, беззаветно преданный своему полку, по-отечески опекающий подчиненных, знающий в совершенстве с десяток местных наречий, обожавший выпить, поесть, увлекающийся спортом и любящий все индийское. Мартин Конвей лаконично описывал Брюса с его напористостью и целеустремленностью как «паровоз и товарный поезд в придачу». В молодости Брюс был настолько силен, что мог за ножку оторвать от земли стул с сидящим на нем человеком, поднять и держать его на уровне глаз на вытянутой руке. Чтобы не терять форму, Брюс бегал вверх-вниз по краям Хайберского ущелья на границе с Афганистаном, неся на закорках своего ординарца. В зрелом возрасте он любил побороться и выступал одновременно против шести соперников, которые не могли одолеть его. Злые языки поговаривали, что Брюс переспал с женами всех своих солдат. Друзья называли его не иначе как Здоровяк Брюс, а подчиненные окрестили его Бхалу – медведем, либо просто обращались к нему Бара-сагиб, то есть Большой человек (господин)[37].

Как и все старшие офицеры, Брюс внимательно следил за своими подчиненными и был хорошо осведомлен о боевых способностях различных племенных и этнических групп, из которых набирали солдат. По его мнению, ни брахманы, ни неприкасаемые – представители, соответственно, высшей и низшей каст Индии – не умели воевать, в то время как тибетцы, напротив, были очень хороши в этом деле. Тибетцы противостояли захватчикам, отказывались признавать власть над собой и соблюдать основное правило, гласившее, что ни один туземец не может нападать на белого человека ни при каких обстоятельствах. Тибетцев невозможно было сломить. Из пуштунов и пенджабцев получались отличные солдаты – выносливые и дисциплинированные, однако гордые и не терпящие унижения. Но никто не мог сравниться с непальскими гуркхами в ведении боевых действий в горной местности. Гуркхи – общее обозначение для мужчин, которых набирали из примерно десятка народностей, проживающих на территории Непала, – гурунгов, магаров, тамангов, раи, лимбу, шерпов и так далее. Брюс создал уникальное воинское подразделение – Пограничных скаутов, которые специализировались на диверсионной деятельности, засадах и убийствах[38]. Гуркхи отлично зарекомендовали себя как диверсанты, и Брюс сделал из них горных воинов, способных вести серьезные бои с врагами – в основном с объединениями пуштунских приграничных племен. Деревни этих пуштунов разрушали, старейшин убивали, а население приводили к покорности.

Еще в 1888 году в Каракоруме Янгхазбенд стал свидетелем доблести гуркхов, и когда впоследствии разговор зашел об Эвересте, и он, и Брюс точно знали, кого стоит привлечь к работе в экспедициях. Навыки гуркхов, полученные в горах с детства, подкреплялись в боях в условиях, сравнимых с теми, что наверняка будут на склонах Эвереста.

По стечению обстоятельств Чарльз Брюс в конце 1906 года отправился в отпуск и оказался в Лондоне, когда интерес к идее восхождения на Эверест вновь разгорелся – ее наконец стали рассматривать всерьез. Альпийский клуб с энтузиазмом воспринял инициативу лорда Керзона, но выделил на поддержку планируемой экспедиции всего 100 фунтов стерлингов вдобавок к тем 3 тысячам, которые пообещал вице-король. Узнав о нехватке средств, член Альпийского клуба Арнольд Луис Мамм предложил компенсировать разницу, если станет участником альпинистской группы. Так что можно сказать, что традиция покупки места в экспедицию на Эверест состоятельными людьми зародилась с момента возникновения самой мечты взойти на него.

Мамм был не просто богатым меценатом. Этот альпинист и предприниматель быстро понял и привлекательность, и экономический потенциал горы. Мамм владел издательством Edward Arnold & Co., которое опубликовало все основные ранние работы об Эвересте, включая официальные отчеты экспедиций 1921, 1922 и 1924 годов, а также мемуары нескольких альпинистов. В 1907 году Мамм рассматривал восхождение на гору как отличную возможность отпраздновать юбилей Альпийского клуба, основанного в 1857 году. Он предложил, чтобы на Эверест отправилась группа в составе его самого, блестящего британского альпиниста Тома Лонгстаффа, нескольких швейцарских гидов и Чарльза Брюса с девятью солдатами-гуркхами в качестве поддержки.

Но главной проблемой оставались подступы к горе. Непал был закрыт. Несмотря на все старания Керзона, махараджа Непала не согласился допустить экспедицию в страну – политические интересы Великобритании в этом чувствительном регионе взяли верх над желанием альпинистов. Оставался единственный путь – по Тибету, через те перевалы, которые преодолело войско Янгхазбенда несколькими годами ранее. Президент Королевского географического общества сэр Джордж Голди поддержал кампанию, и надежды альпинистов выросли, когда лорд Минто, будучи восходителем и членом Альпийского клуба, стал преемником Керзона на посту вице-короля в 1905 году.

К несчастью для эверестовской затеи, либеральное правительство, пришедшее к власти в 1905 году в Лондоне, стремилось дистанцироваться от агрессивной политики Керзона и от последствий вторжения Янгхазбенда в Тибет, которое оно считало имперской блажью. Главным оппонентом идее восхождения в правительстве стал министр по делам Индии Джон Морли – строгий, чопорный, некомпетентный и глупый человек, которого коллеги по кабинету называли не иначе как «тетушка Присцилла» либо «взбалмошная дева». Не желая предпринимать ничего, что могло бы спровоцировать Цинскую и Российскую империи, особенно после подписания англо-русской конвенции 1907 года, Морли запретил любые несущественные путешествия в Тибет, к которым, по его мнению, относились и альпинистские экспедиции. Когда 23 января 1907 года Голди написал от имени Альпийского клуба и Королевского географического общества письмо с просьбой помочь организовать экспедицию через Тибет, Морли ответил категорическим отказом, сославшись на вопрос национальных интересов и безопасности.

Этот отказ британская альпинистская общественность встретила с презрением. На общем собрании Альпийского клуба 3 марта 1908 года Керзон, почетный член клуба, выступил с язвительной критикой в адрес правительства. Затем последовали не менее едкие замечания Дугласа Фрешфилда. «Что касается экспедиции, мы с лордом Керзоном являемся в некотором роде ее крестными отцами: он, как вице-король, подал идею, а я нашел людей. Однако в последний момент, как это случается в сказках, появилась злая фея, которую не позвали на крестины. Правительство его величества нашло причины, по которым ни одна британская экспедиция не может быть допущена к Эвересту. Странно наблюдать, как доктор Свен Гедин, швед по национальности, являющийся почетным членом нашего клуба, свободно перемещается по территории, почему-то запретной для англичан»[39].

Однако у правительства имелись веские причины отказать альпинистам. Не последнюю роль здесь сыграло полномасштабное вторжение в Тибет цинской армии, имевшее место в 1910 году, и первые звоночки прозвенели уже в 1908-м. Военная кампания маньчжуров стала следствием вакуума власти, образовавшегося в Лхасе после уничтожения тибетской армии Янгхазбендом и последующим поспешным уходом британских сил из страны[40]. Эти геополитические реалии, которые Керзон, как ни странно, игнорировал, мало что значили для большинства членов Альпийского клуба, их интерес к восхождению на Эверест подогревался тем, что Британия проиграла гонку за Северный и Южный полюсы.

В 1908 году Брюс предпринял еще одну попытку получить разрешение на штурм горы через Непал. Годом позже герцог Абруцци безуспешно пытался добиться позволения на подход к Эвересту через Тибет как итальянец. В октябре 1911 года Керзон очередной раз и опять безрезультатно обратился к махарадже Непала.

Два года спустя Сесил Роулинг и Том Лонгстафф заручились поддержкой Королевского географического общества и Альпийского клуба для проведения масштабного двухлетнего исследования. Первая экспедиция к Эвересту должна была провести рекогносцировку местности и разведать маршрут восхождения, а вторая – стать собственно альпинистской. В команду вошли Александр Уолластон, с которым Роулинг путешествовал по Новой Гвинее, а также Генри Морсхед из Индийской геодезической службы, исследовавший нижнее течение Цангпо вместе с Фредериком Бейли, который, в свою очередь, с Роулингом участвовал в разведке верховьев Брахмапутры. В состав также включили двух замечательных исследователей: врача и ученого Александра Келласа и искателя приключений, художника, фотографа и режиссера Джона Ноэля. Первую экспедицию запланировали на 1915 год, а попытка восхождения должна была состояться годом позже. Разумеется, эту идею правительство Индии снова не одобрило. Впрочем, вскоре до противостояния альпинистов и политиков уже никому не было дела – началась война.

* * *

В отсутствие возможности законно попасть в Тибет и к Эвересту в последние предвоенные месяцы это решили сделать тайно два человека, действовавшие независимо друг от друга, – Келлас и Ноэль. Келласом двигал чистый интерес, признание и слава для него мало что значили, Ноэль же создал интригу и был более заинтересован в известности. Ноэлю не удалось достичь цели, однако он подобрался к горе на расстояние 60 километров, ближе, чем Роулинг, Райдер и тем более Янгхазбенд. Келласа никто не видел, никто не знал, куда он отправился и как ему удалось совершить невероятное. Он вернулся с фотографиями, сделанными в долине Кама на восточных подступах к горе. Точка съемки находилась на расстоянии 15 километров от стены Кангшунг – восточной стены Эвереста.

Один из этих людей почти незаметно умрет во время первой экспедиции на Эверест в 1921 году, и о нем едва ли кто вспомнит впоследствии. Другой переживет всех участников экспедиций 1921–1924 годов и оставит после себя такое литературное, фото- и видеонаследие, которое навсегда закрепит в общественном сознании вызов и загадку Эвереста.

Александр Митчелл Келлас родился в третьем по величине городе Шотландии Абердине в 1868 году, в юности в одиночку не раз забирался на вершину второй по высоте горы региона Бен-Макдуи и бродил по хребту Кернгормс в Грампианских горах – самых высоких в Великобритании.

Это был странник, которого всегда тянуло к неизведанному. К 1913 году Келлас провел на экстремальной высоте больше времени, чем кто-либо из смертных. Он отличался уникальным взглядом и восприятием мира, не интересовался рекордами и первовосхождениями, а, будучи одиночкой, считал себя не альпинистом, но ученым, который просто часто оказывался на вершинах гор. Келлас получил образование в Эдинбурге, Университетском колледже Лондона и в Гейдельбергском университете, с 1900 по 1919 год преподавал химию в медицинской школе при Мидлсекском госпитале. Его специализацией была физиология человека и влияние высоты на организм. Лекции Келлас читал в Лондоне, но «лаборатория» его располагалась на склонах Гималаев. С 1907 по 1921 год с перерывом на войну он осуществил восемь серьезных экспедиций в Азии, почти всегда путешествуя в одиночку и иногда в компании нескольких преданных непальских носильщиков. В 1910 году он провел четыре месяца в горах, редко спускаясь ниже отметки в 4 километра, и за один сезон взошел на девять гор высотой 6 километров и более. Келлас первым поднялся на Чомиомо (6829 метров), Паухунри (7128 метров) и Канченджау (6889 метров) – огромные пики на границе Сиккима с Тибетом. И это были не просто восхождения – он поднимался по одной стороне горы, а спускался по другой, то есть делал первые в истории траверсы в Гималаях. Для невысокого щуплого человека в очках и с академической сутулостью это более чем серьезные достижения.

Исследования Келласа имели огромное значение для перспектив восхождения на Эверест. По опыту Альп было давно известно, что на высоте люди быстро слабеют, ухудшается самочувствие, такое состояние быстро прогрессирует вплоть до летального исхода. Симптомы горной болезни тогда тоже хорошо знали: общее недомогание, вялость, снижение умственных способностей, посинение конечностей, тошнота, потеря аппетита и острая головная боль. Эта таинственная болезнь поражала всех по-разному. Хотя было очевидно, что жители альпийского высокогорья страдают меньше, от чего зависит появление недуга, никто не понимал. Не существовало и определенной высоты, при превышении которой организм начинал умирать. Ботаник Джозеф Далтон Хукер, один из выдающихся ученых XIX века, плававший к Южному полюсу и не один год проживший в Гималаях, описал это состояние просто, но наглядно: «На высоте 4 километров у вас словно по полкило свинца в каждой коленке, килограмм в желудке и железный обруч на голове».

На протяжении веков причина этого явления оставалась загадкой. Иезуиты, попавшие в Гималаи в 1600-х годах, винили ядовитые растения, диковинные минералы и газы, идущие из-под земли. Кто-то считал, что это результат несварения желудка из-за плохой пищи, кто-то говорил о дезориентации, вызванной электрическими помехами от молний, о последствиях нервного напряжения и стресса… Лишь в 1878 году установили истинного виновника: недостаток кислорода вследствие пониженного атмосферного давления на высоте. Несмотря на это открытие, псевдонаучные теории оставались популярными и даже появлялись новые. Кто-то утверждал, что болезнь вызвана интенсивностью солнечного света. А кто-то, в том числе многие члены Королевского географического общества и Альпийского клуба, возлагал вину на застойный воздух, которым якобы дышали альпинисты, пробираясь по низинам и глубоким ущельям.

Келлас придерживался научных взглядов и делал выводы на основе точных расчетов, исследований и наблюдений. Усталость, холод, недостаток сна и неправильное питание – способствующие факторы, не более, утверждал он. Главная причина горной болезни – кислородное голодание. Человек делает от 12 до 18 вдохов в минуту. Воздух в основном состоит из кислорода и азота. Чистый азот токсичен и при вдыхании вызывает потерю сознания в течение нескольких секунд, а через несколько минут наступает смерть. Кислород – газ жизни. По мере набора высоты атмосферное давление снижается, и на вершине Эвереста оно составляет треть от давления на уровне моря. Таким образом, при нормальном режиме дыхания на такой высоте альпинист получает лишь треть необходимого кислорода.

Но достаточно ли этого, чтобы выжить? Многие сомневались. Однако Келлас утверждал, что организм обладает поразительной способностью к адаптации. Он отмечал, что тибетцы прекрасно чувствуют себя на 4–5 километрах, при этом, например, в поездах, останавливающихся на вершине Пайкс-Пика в Колорадо (4302 метра), неподготовленные туристы регулярно теряют сознание. Исследования Келласа насыщения крови кислородом показали, что восхождение на Эверест возможно, но при этом необходимо учитывать два критических фактора. Во-первых, указывал он, существует пороговая отметка порядка 6500 метров, выше которой организм адаптироваться не в состоянии. Можно продолжать восхождение – в 1909 году, например, герцог Абруцци установил рекорд, достигнув 7498 метров на пике Чоголиза в Каракоруме, но во время, проведенное выше предела акклиматизации, здоровье деградирует, а организм разрушается. Это второй критический фактор. Таким образом, отмечал Келлас, альпинист должен подниматься на очень высокую гору и спускаться с нее как можно быстрее.

В случае Эвереста ситуация осложнялась. Келлас, изучив потребление кислорода и затраты энергии, установил, что чем выше поднимается человек, тем ниже скорость движения. Он примерно подсчитал, что альпинист может проходить от 180 метров в час на высоте 7 километров при умеренной крутизне склона до, возможно, 100 метров в час на отметке более 7600 метров. Это означало, что экспедиции на Эверест придется установить минимум два лагеря на высоте, на которой никогда не ночевал человек, впоследствии ее назовут «зоной смерти». В этом достижение Третьего полюса разительно отличалось от достижения первых двух. Одно дело – столкнуться с экстремальным холодом и плохой погодой, идя по горизонтали, совсем другое – подниматься в таких условиях по вертикали при постоянном уменьшении количества кислорода в воздухе.

На этом вклад Келласа в решение проблемы Эвереста не закончился. Если Чарльз Брюс первый отметил замечательные качества солдат-гуркхов, то Келлас обратил внимание европейских альпинистов и исследователей на шерпов, этнических тибетцев, которые, как считается, в XV веке перешли Гималаи и поселились в регионе Солу-Кхумбу в Непале, на южных подступах к Эвересту. С ростом объемов британской торговли в Индии многие шерпы перебрались в Дарджилинг и начали наниматься носильщиками или чернорабочими, некоторые преуспели и стали торговцами. В докладе «Рассмотрение возможности восхождений в Гималаях», представленном в Королевском географическом обществе 18 мая 1916 года, Келлас размышлял об уникальном характере и особенностях этого этноса: «Выбирая носильщиков из многих местных народностей, я пришел к выводу, что непальцы бхотия[41] значительно лучше остальных. Бхотия сильные, добродушные, а поскольку они буддисты, не возникает трудностей с особым питанием. У народностей лепча и кумаони телосложение хуже. Кашмирцы, живущие на равнинах, ненадежны в горах. Гархвальцы уступают бхотия на больших высотах, потому что являются индуистами и возникает много трудностей с продуктами, которые они могут либо не могут есть. У меня не было возможности путешествовать с гуркхами и балти, о которых много хороших отзывов. Путешественнику-одиночке целесообразно взять в личные слуги в любой горный регион несколько тщательно отобранных непальцев бхотия».

Сейчас такие рекомендации воспринимаются примерно как отзывы о скоте, но в то время они означали большую похвалу. Келлас, как никто другой из альпинистов эпохи, доверял шерпам, потому что из года в год по несколько месяцев кряду пропадал в Гималаях. Между ним и его спутниками были и доверие, и товарищество, и дружба, которые возникают только между людьми, которые съели не один пуд соли и вместе рисковали жизнью. Дав такие рекомендации шерпам, Келлас круто изменил – к лучшему или к худшему – их судьбу. Выносливость, сила и работоспособность на высоте, упорство и преданность, а также культурные особенности, позволяющие спокойно и с достоинством принимать превратности судьбы, сделали шерпов фундаментом, на котором базируются почти все современные альпинистские экспедиции в Гималаях.

Для Келласа высочайшая гора являлась одновременно и научным вызовом, и призванием. Как и многие современники, он был воспитан на мистическом патриотизме, чувстве принадлежности к огромной империи, призванной нести миру свет и справедливость. Эту убежденность разделяли многие из тех, кто погиб на войне. В начале XX века этот импульс был еще настолько силен, что выдержал четыре года кровавой бойни. Келлас не воевал, так как уже не подходил по возрасту, но для него Эверест стал символом личного перерождения.

22 февраля 1916 года Келлас писал своему коллеге Уолластону, натуралисту и исследователю, который станет врачом в экспедиции к Эвересту в 1921 году: «Я рассматриваю эту проблему в следующем ключе: мы не были первыми на обоих полюсах, являясь главной силой на море в течение 300 лет, и будет странно, если упустим Эверест, господствуя в Индии в течение 160 лет… Я не получал вестей от Роулинга с самого начала войны, поэтому не знаю, разрешит ли тибетское правительство провести малую экспедицию… Я, например, был бы рад попасть в Тибет с несколькими носильщиками или даже в одиночку, чтобы исследовать небольшую часть региона во благо Великобритании. Боюсь, что рассматриваю сейчас Гималаи как британский заповедник… Англия должна победить в войне, и с этой точки зрения, конечно, экспедиция – дело второстепенное. И все же мы наверняка в состоянии найти одного-двух исследователей, не подлежащих призыву вследствие возраста. Я готов стать одним из них, как только мое госпитальное начальство одобрит длительную отлучку».

Известно, что с затеей Келласа попутешествовать по Тибету ничего не получилось, но он нашел тех, кто смог это сделать. В этой истории до сих пор много неясностей, но, несомненно, не обошлось без верных друзей-шерпов. Келлас знал, что отправной точкой к Эвересту был Кампа-Дзонг, куда можно попасть из Сиккима, поднявшись вверх по реке Тисте и преодолев перевал Серпо-Ла, как это сделал Янгхазбенд в 1903 году. От Кампа-Дзонга путь идет на северо-запад, и надо пересечь реку Бум-Чу, которая с южной стороны Гималаев, в Непале, известна как Арун. Это ключевое препятствие. Далее можно пройти на юг, вдоль Бум-чу и мимо поселения Пхарук в долину Кхарта, расположенную примерно в 40 километрах к северо-востоку от Эвереста. Из Кхарты ближайший путь к горе – вверх вдоль реки Кхарта-Чу и через перевал Лангма-Ла. С перевала видны ледники долины Кама, стекающие с восточной стены Эвереста.

По всей видимости, Келлас, не имея возможности самостоятельно попасть в Тибет, обучил одного или нескольких своих шерпов работе с малоформатной фотокамерой и отправил их к Эвересту. Результатом стали две идеально экспонированные панорамные фотографии ледника Ракар (Рагарсанба) и окрестностей. Если бы анонимные фотографы прошли еще 1,5 километра вниз, мимо морены, и если бы погода оставалась хорошей, они бы увидели полностью стену Кангшунг Эвереста, а также Лхоцзе и Южное седло с расстояния менее 15 километров. Как бы то ни было, шерпы вернулись в Сикким, сообщили Келласу подробную информацию о маршруте и предоставили потрясающее фотодоказательство, как он выразился, того, что «пики группы Эвереста – высшего порядка».

* * *

Тем временем в Лондоне Джон Ноэль строил свои планы относительно Эвереста. По профессии он был военным, по духу – художником, по необходимости – блестящим фотографом и кинооператором. Он родился в Девоне в 1890 году, был крещен под именем Батист Луций и приходился внуком второму графу Гейнсборо. Ноэль учился в швейцарской школе, воспитывал его отец, историк и армейский офицер, который брал ребенка в командировки по всей империи – от Гибралтара до Индии и Дальнего Востока. Мать Ноэля была хорошей художницей, любила рисовать альпийские цветы. Она советовала сыну изучать живопись в академии во Флоренции. Однако отец видел его военным, и Ноэль неизбежно, хотя и не с первой попытки, поступил в Сандхерст. По окончании академии в 1908 году он сменил имя на Джон и попал в Восточно-Йоркширский полк, расквартированный в то время в Файзабаде на севере Индии – регионе отдаленном, трудном для жизни из-за жары, где никто не хотел служить. Однако для Ноэля это оказался идеальный вариант – он понимал, что служба на таком форпосте, где жара ограничивает любую военную активность, будет сравнительно легкой, а значит, останется время на увлечения – занятия фотографией и исследования.

В 1913 году Ноэль задался целью добраться до Эвереста с востока. Он не знал, что Келлас занимается тем же, и планировал путешествие на основе трудов бенгальца Сарата Чандры Даса, который, будучи буддийским ученым и одновременно шпионом, сумел дважды проникнуть в Тибет в 1879 и в 1881 годах[42]. Как и Дас, Ноэль отправился на Тибетское нагорье под видом паломника из Индии, соответственно одевшись и выкрасив волосы и лицо темной краской. Его сопровождали три человека: шерпа, тибетец, проживавший в Дарджилинге, и гархвалец, с которым Ноэль ранее исследовал Гархвальские Гималаи. Все снаряжение они уместили в два небольших сундука, купленных на местном базаре вместе с запасом одеял и двумя шатрами. В сундуки Ноэль спрятал два фотоаппарата, инструменты для рисования и картографирования местности, разобранную винтовку, револьвер, высотомер, автоматические пистолеты и хороший запас патронов.

Группа направилась вверх по долине Тисты, по главному пути из Гангтока в Лачен, но затем, вместо того чтобы продолжить путь на север к Серпо-Ла и в Тибет, повернула на запад у деревни Тханго и проследовала вдоль притока Тисты к его верховьям и перевалу Чортен Ньима-Ла. Через него мало кто ходил, поскольку он выше Серпо-Ла на 600 метров. Когда Ноэль перешел перевал и увидел крутой спуск к обширному Тибетскому плато, начались сложности. Стараясь избежать поселений или стойбищ кочевников, Ноэль с товарищами направился на запад, не теряя высоты. Какое-то время они пробирались по хребтам и отрогам, пересекали ледниковые долины, но в конце концов были вынуждены спуститься на равнину. Дальше пришлось передвигаться ночами, обходить стороной деревни, чтобы избежать бдительных и опасных тибетских сторожевых собак. Так группа сумела дойти до перевала Лангбу-Ла, откуда путь вел в долину Таширак, к Эвересту.

Выбравшись на очередной перевал, Ноэль был ошеломлен «великолепным видом снежных гор с причудливыми нависающими ледяными карнизами». Сверившись с картой-схемой, он рассмотрел на ней долину Таширак, уходящую на запад, к реке Бум-чу недалеко от впадения в нее Кама-Чу – речки, берущей начало в ледниках Восточной стены Эвереста. Этим путем Ноэль планировал добраться до горы. Но сейчас впереди он видел неизвестную горную цепь высотой до 7 километров, преграждавшую путь. Пока Ноэль рассматривал гряду, облака разошлись, и показались более высокие горы, а среди них «остроконечный пик», вершина которого была гораздо выше ближайшего хребта. Сверившись с компасом, Ноэль понял, что видит Эверест. Он оставался на перевале более часа, высматривая возможный проход. Сложив из камней чортен и развесив молитвенные флажки, путешественники отправились вниз по крутым травянистым склонам к деревушке, где остановились на ночь в хижине с большим количеством трещин в стенах, которые пришлось замазать глиной.

На следующее утро они продолжили путь вниз вдоль реки Таширак, которая текла на юг. Не было никаких признаков того, что она повернет на запад и впадет в Арун. На тропе встретился непальский торговец, сообщивший, что место слияния рек находится в двух полных днях пути вниз у переправы под названием Хатия, которая расположена уже за границей, в Непале, при этом сама граница охраняется. Пока Ноэль размышлял, что делать дальше, судьба экспедиции повисла на волоске. Их нагнал конный отряд из шести вооруженных всадников во главе с дзонгпёном Тингри, который проехал за три дня более 240 километров, чтобы перехватить нарушителей. Начался жаркий спор – тибетцы настаивали, чтобы Ноэль покинул страну. В конце концов ему пришлось уступить. Продуктов оставалось мало, спутники Ноэля были измотаны тяжелым путешествием. За день до встречи с дзонгпёном Ноэль удвоил их жалованье, потому что они стали подумывать о возвращении домой.

Встреча с вооруженным отрядом была чревата проблемами. Ноэль притворился возмущенным, отметил могущество британской короны и потребовал, чтобы с ним обходились как подобает, поскольку он английский офицер. Дзонгпён и бровью не повел. Ноэль опасался не за себя, а за спутников. Он прекрасно знал, что тибетцев, помогавших Сарату Чандре Дасу, казнили, зашив живьем в кожаные мешки и бросив в реку.

На следующее утро, даже после того как Ноэль согласился уйти, началась новая перепалка с тибетцами, завершившаяся демонстрацией силы с обеих сторон: и тибетцы, и англичанин несколько раз выстрелили в воздух. Очень неохотно Ноэль отступил в Сикким, не дойдя до Эвереста всего 65 километров[43].

Получив отпуск после пяти лет службы в Индии, Ноэль приехал в Лондон и показал свои записи Келласу, который стал его другом и наставником. Как вспоминал Ноэль в своих мемуарах: «В эту долгую паузу между моим путешествием 1913 года и экспедицией к Эвересту 1921 года мы с Келласом при каждом удобном случае обсуждали Эверест, и доктор рассказывал о своих планах и о работе, связанной с горой, много интересного, о чем никто не знал. Он сообщил, как получил замечательные снимки ледника Эвереста. Он показывал их картографам, но никому не хотел говорить, каким образом их раздобыл».

Двое исследователей часто встречались в лаборатории Келласа в медицинской школе при Мидлсекском госпитале, и в какой-то из дней 1914 года Келлас поделился с Ноэлем своей тайной. Существовали разные пути к горе и множество способов преодолеть реку Арун – главное препятствие на пути к Эвересту после перехода через Гималаи. Келлас несколько раз рассказывал об этих вариантах пути на неофициальных встречах с коллегами из Альпийского клуба и Королевского географического общества. Ноэлю, однако, он признался, что сам выбрал перевал, через который никогда еще не ходили европейцы, но который известен тибетцам. Этот перевал находился в том самом горном хребте, который преградил путь Ноэлю в Ташираке. Получалось, что долина Кхарта сравнительно легко достижима. Через Арун можно было перебраться по мосту, сделанному из веревок и ремней из ячьих шкур. Дальше можно подняться вдоль Кхарта-Чу до перевала Лангма-Ла, который ведет в долину Кама и к Кангшунгской стене Эвереста. Этим маршрутом постоянно пользовались жители Кхарты, отгонявшие летом стада на высокогорные пастбища почти у самого Эвереста.

Келлас тщательно продумал, как разместить запасы продовольствия в высокогорье – в безлюдных долинах к западу от Канченджанги. Планировалось, что его доверенные шерпы выполнят втайне эту работу. Затем Келлас хотел нелегально проникнуть в Тибет, добраться до Кхарты и долины Кама и штурмовать Эверест с востока. Этот план, вспоминает Ноэль, был «разработан до последней мелочи, с учетом еды и воды вплоть до граммов». Келлас предложил Ноэлю составить компанию, как только закончится война. Они хотели отправиться либо до начала муссона в июне, либо в конце лета, когда муссон пойдет на убыль. В качестве участников также рассматривались Роулинг или Лонгстафф, Морсхед, Уолластон, Бейли или Брюс. С такой командой, полагал Келлас, ничто не помешает взяться за гору всерьез. Ноэль согласился, не раздумывая. Требовалось только одно: чтобы закончилась война. Она не могла продолжаться вечно.