Телеграмму полковника Нортона о гибели Мэллори и Ирвина за 8 дней доставили до Пхари, оттуда она за 8 часов обогнула земной шар и попала в Лондон. Артур Хинкс во второй половине дня в четверг, 19 июня, вернулся в свой кабинет в Королевском географическом обществе довольно поздно после затянувшегося обеда в клубе. С момента последнего сообщения от Нортона 26 мая, написанного накануне третьего штурма, от экспедиции более не поступало вестей. Хинкс с нетерпением вскрыл конверт, предвкушая увидеть фразу «Voiceful Lud benighted Charles» – заранее придуманный шифр, означающий, что вершина Эвереста достигнута. Вместо этого его взгляд упал на девять слов, и Хинкс сразу понял, что экспедиция закончилась катастрофой.
Он сразу сообщил новость редактору Times, но почти сутки скрывал ее от родных. Мать Сэнди Ирвина и два его младших брата находились в своем коттедже в Уэльсе, отец был дома, в Биркенхеде. Телеграмма от Хинкса поступила около 7 вечера в пятницу. Текст гласил: «Комитет глубоким сожалением получил плохие новости экспедиции Эверест. Нортон телеграфировал: ваш сын и Мэллори погибли последнем выходе, остальные возвращаются. Комитет выражает искренние соболезнования. Хинкс».
Рут Мэллори получила почти такой же текст, был изменен только порядок имен, Хинкс также скрыл от нее, что узнал о случившемся днем ранее. Телеграмму доставили Рут в 19:45. Но журналист из Times добрался туда первым. Редактор хотел избавить Рут от шока – чтобы она узнала о смерти мужа не из утренней газеты. Получив известие, Рут не могла оставаться дома, а вышла ненадолго на улицу с несколькими друзьями. Вернувшись, она села на свою постель, позвала детей и рассказала им о случившемся, ничего не утаивая. Укрывшись одеялом, они «все вместе плакали».
Несмотря на попытки Королевского географического общества, Хинкса и Times избежать утечки информации, первые новости появились в Westminster Gazette тем же вечером. На следующее утро, в субботу, Times опубликовала на первой полосе эксклюзивный материал: «Трагедия на Эвересте, два альпиниста погибли, судьба мистера Мэллори и мистера Ирвина». К полудню в заголовках газет по всей стране вновь стал доминировать язык войны. «Мэллори и Ирвин погибли во время последнего штурма», – писала газета Daily Graphic. «Мрачная трагедия», – вторила Sphere. «Борьба с Эверестом», «Триумф, омраченный смертью», «Битва с Эверестом: огромная плата за гору» и так далее. Некрологи шли вместе с новостями, они были подготовлены заранее. «Я давно чувствовал, что этим кончится, – писал Джеффри Кейнс в письме соболезнования Рут, – но от этого не легче».
В понедельник, 23 июня, в Times появилось официальное послание короля, в котором выражалась поддержка семьям и отдавалось должное героическим усилиям «двух доблестных исследователей». Во вторник студенты и преподаватели Кембриджа собрались в часовне колледжа Магдалины, на церемонию поминовения из Лондона прибыли Янгхазбенд, Хинкс и Спенсер. Два дня спустя епископ Честерский провел службу в церкви Святого Иоанна в Биркенхеде, на которой присутствовали семьи Мэллори и Ирвина. Скорбела вся империя. «Мы ошеломлены, – писал Хинкс Нортону 26 июня, – количеством телеграмм соболезнования – написал король, пишут географические общества и альпинистские клубы по всему миру и множество простых людей. Газеты наперебой отдают должное Мэллори и Ирвину».
ВСКОРЕ ВСЕ УЖЕ ЗАДАВАЛИСЬ ГЛАВНЫМ ВОПРОСОМ. ПОГИБЛИ МЭЛЛОРИ И ИРВИН НА ВОСХОЖДЕНИИ ИЛИ УЖЕ СПУСКАЯСЬ С ВЕРШИНЫ? ДОСТИГЛИ ЛИ ОНИ НАИВЫСШЕЙ ЦЕЛИ ИЛИ КАНУЛИ В НЕБЫТИЕ, НЕ СУМЕВ ДОБРАТЬСЯ ДО ТОГО, ЧТО МЭЛЛОРИ ДАВНО НАЗВАЛ «ВЕРШИНОЙ НАШИХ ЖЕЛАНИЙ»?
Сразу после трагедии Нортон решил пресечь досужие домыслы. На собрании в базовом лагере 12 июня он вместе с Сомервеллом, Брюсом, Хазардом, Битэмом, Ноэлем и Шеббером договорился придерживаться версии о том, что оба альпиниста, идя в связке, сорвались и упали. Один лишь Оделл стоял на своем, утверждая, что Мэллори и Ирвин погибли от истощения, возможно, в результате холодной ночевки где-то выше лагеря VI. Это было маловероятно, но давало надежду Оделлу. Он чувствовал себя ответственным за судьбу Ирвина. Вернувшись в Лондон в сентябре, Оделл лишь день побыл дома и отправился в Биркенхед, чтобы навестить родителей Сэнди и принести им утешительную мысль о том, что их юный сын не лежит разбитый и окровавленный на камнях ледника Ронгбук, но что он ушел безболезненно, заснув от холода, как и его напарник по связке. Утешение горя – милосердие, не требующее правды.
Что касается вершины, тут можно было только гадать. Нортон и Сомервелл намеренно не пошли по гребню, а выбрали путь по кулуару, чтобы избежать Второй ступени. Оделл находился на 600 метров ниже Мэллори и Ирвина, когда видел их в последний раз. Они исчезли, унеся с собой эту тайну.
И вот, как и на войне, выжившие отправились дальше от монастыря Ронгбук. Ноэль – в Дарджилинг – работать над вторым фильмом об Эвересте, Хазард – на ледник Западный Ронгбук для завершения картографической работы с геодезистом-гуркхом Хари Сингхом Тхапой, Нортон и участники – в долину Ронгшар, чтобы восстановить силы перед долгой дорогой домой. «Я очень переживаю потерю Мэллори и Ирвина. Жаль, что мы так и не узнаем, удалось им или нет дойти до конца».
Для Сиднея Спенсера и членов Альпийского клуба такая неопределенность была невыносима, учитывая, какие понесены потери и сколько было сделано. 5 июля Times опубликовала сообщение от Нортона и Оделла от 14 июня – первый отчет, присланный из Ронгбука после трагедии. «Мы уходим с тяжелым сердцем, потому что невозможно установить, достигли ли погибшие альпинисты вершины», – писал Нортон. Именно эта неизвестность позволила редактору Times выпустить статью под заголовком «Эверест, последнее восхождение. Надежды на достижение вершины». Оделл пошел гораздо дальше Нортона: «Был ли взят Эверест? – вопрошал он. – Это навсегда останется загадкой». Но затем он добавил: «Учитывая все обстоятельства и место, где видели в последний раз Мэллори и Ирвина, я лично придерживаюсь мнения, что они побывали на вершине».
Оделл дал людям то, что они хотели услышать, но интересен его выбор языковых средств. Он не сказал прямо, что альпинисты достигли вершины, а лишь выразил уверенность, что они должны были это сделать. Это совпадало с настроением общественности. «В нашей стране, – говорилось в редакционной статье Times, – которая самим существованием обязана отважному духу своих сыновей, нет места для сомнений». Мэллори и Ирвин буквально стали «выше всего на свете» и смотрели на мир «с почти божественной точки зрения». Мэллори, как признавал Нортон, не был простым смертным. «Дух этого человека, – говорил полковник, – сделал его великим альпинистом; в нем горел огонь, заставлявший его душу быть выше слабостей плоти, он жил на нервах… Покорение горы стало для него идеей-фикс, и месяцами напролет он отдавал ей все свое время и энергию». Мэллори и Ирвин просто не могли погибнуть, не победив, это было немыслимо.
Даже когда оставшиеся участники экспедиции возвращались в Индию, и с ними еще не было связи, и они еще никому не рассказали свои истории, ведущие представители британского альпинизма выступили в защиту чести Мэллори, убежденные в том, что вершина достигнута. 11 июля генерал Брюс письменно поддержал «весьма разумное мнение Оделла, что вершина взята и что М. и И. нашли свою смерть на обратном пути, вероятно, в темноте… Это ужасно, это невыносимо, но прекрасно». Неделю спустя Мартин Конвей утверждал в Times, что гибель альпинистов сама по себе является доказательством успешного восхождения, так как в противном случае они бы вовремя повернули назад и добрались бы до штурмового лагеря.
«Любому альпинисту очевидно, что они взошли, – говорил Том Лонгстафф Хинксу. – Ждать от этой двойки, что они будут рассчитывать время и шансы на возвращение, когда цель в пределах досягаемости… Ничто не могло остановить их». Фрэнсис Янгхазбенд обратился к метафизике. Эверест, по его словам, апофеоз, наисложнейшая цель, недоступная большинству смертных. Нортон считал, что альпинисты могли противопоставить Эвересту только «человеческий дух». Этого, по его мнению, достаточно: «Из двух альтернатив – сдаться в третий раз или умереть – вторая для Мэллори, вероятно, оказалась более легкой. Агония возвращения была бы больше, чем он, как человек, как альпинист и как художник, мог вынести». Джеффри Янг, находившийся во Франции, когда пришла новость о случившемся, высказался так: «Любому альпинисту трудно повернуть назад, если цель близка. Для Мэллори преодолеть эту единственную трудность было невозможно. Мое мнение, что несчастный случай произошел на пути вниз и вершина покорена, потому что иначе Мэллори не был бы Мэллори».
В некрологе, опубликованном в Nation and Athenaeum 5 июля, Джеффри Янг начал создавать из Мэллори миф: «С детства он принадлежал горам, как пламя принадлежит огню… В этом последнем потрясающем броске в неизвестность захватывает сама цель – абсолют, радостность и отчаянность попытки, а также смелость и выносливость участников. Это дух настоящего благородного приключения, пламя устремлений, возносящееся выше самой высокой горы. Как бы ни закончилось великое состязание, мы знаем, что этот огонь горел до последнего. Джордж Мэллори – рыцарь Круглого стола сэр Галахад для своих друзей – вернул горам вдохновенную и наполненную жизнь. Величайшая гора на Земле – памятник чистому и редкому свойству человеческой натуры. Пока есть сердца, неравнодушные к героическим историям, безжалостный Эверест – страшный для нас – останется для них горой прекрасной памяти».
Рут Мэллори была тронута словами самого близкого друга, человека, которого они с Джорджем глубоко любили и которым восхищались. Но некрологи и письма с соболезнованиями не могли смягчить боль. Ее горе было огромно и неутешно. Все альпинисты на Эвересте, «каждый из них», отметила она в ответном письме Хинксу, были «невероятными героями». Однако Рут мало интересовали разговоры о завоеваниях и самопожертвовании, благородстве и посмертной чести. Ее поколение видело все это слишком много. Как печально заметила одна из современниц Рут: «К концу 1916 года все юноши, с которыми мне довелось танцевать, были мертвы».
1 июля, в годовщину начала сражения на Сомме, Рут получила от Джеффри Янга письмо – первое письмо с тех пор, как он узнал о трагедии. Янг писал о «боли, что делает безучастной ко всему», признавая, что его печаль может быть «лишь тенью вашей, потому что вас с Джорджем невозможно помыслить отдельно». Он назвал Мэллори в своей надгробной речи «волшебным и авантюрным духом молодости, появившимся в этом мире в образе человека».
Рут ответила так: «Мне нетрудно поверить, что дух Джорджа готов к новой жизни, его путь к ней получился очень красивым. Не думаю, что эта боль имеет большое значение. У меня всегда было и всегда будет больше радости, чем ожидаю. Разве не странно, что важнее всего осознать правильность происходящего? Тогда приходит покой».
Через несколько дней Рут отправила Янгу полную горя записку: «Я знаю, что Джордж не хотел погибнуть. Не думаю, что его смерть заставит меня гордиться им. Только его жизнь я любила и люблю… Добрался он до вершины или нет, выжил или умер – все это не имеет значения для моего восхищения им… О Джеффри, если бы только это не случилось! Это так легко могло не случиться».
В 1939 году Рут счастливо вышла замуж, однако время от времени она уединялась в саду с антологией «Дух человека» и читала стихи, которые Джордж шептал на Эвересте холодными вечерами, когда все его мысли были о доме. Она растила своих детей не в тени мифического отца, а в духе, в котором жил он: свободном, раскрепощенном и открытом всем возможностям. Рут умерла от рака в 1942 году[141], когда младший брат Джорджа, Траффорд, командующий соединением истребительной авиации, организовал воздушную атаку, благодаря которой в том числе в конце концов с опозданием на целое поколение удалось поставить Германию на колени. Как и Рут, Траффорд не пережил Вторую мировую. На пути в Индию в 1944 году его самолет разбился в бурю во Французских Альпах. Траффорда похоронили в Ле-Ривьер-д’Аллемон – в тени тех самых гор, которые так очаровывали Джорджа Мэллори в годы их юности.
Личное горе затмил национальный траур 17 октября 1924 года, когда король Георг V и принц Уэльский, герцог Йоркский и герцог Коннаутский присоединились к толпе скорбящих в соборе Святого Павла во время службы в память о Мэллори и Ирвине. Это первый и единственный случай в истории Великобритании, когда альпинисты удостоились такой чести. Епископ Честерский произнес надгробную речь, сделав последний взгляд Оделла на уходящих к вершине альпинистов коллективным видением: «Вы в последний раз видите этих людей, и вопрос, достигли ли они цели, все еще без ответа. Безжалостная гора молчит. Но когда-нибудь вопрос решится. Однако это последнее восхождение и страшная и великая загадка значат больше, чем просто попытка подняться на гору, пусть даже самую высокую в мире».
Вечером того же дня лорд Рональдcей председательствовал на совместном заседании Королевского географического общества и Альпийского клуба, которое состоялось в Альберт-холле. На нем присутствовали многие ведущие фигуры эверестовской эпопеи: Фрэнсис Янгхазбенд, Артур Хинкс, Чарльз Брюс, Дуглас Фрешфилд, Норман Колли, Сидней Спенсер, а также Александр Уолластон, Александр Херон, Том Лонгстафф, Эдвард Стратт, Эдвард Нортон, Джеффри Брюс, Джон Финч, Ричард Хингстон, Бентли Битэм, Джон Хазард и Ноэль Оделл.
Нортон сказал о Мэллори: «Смерть лишила нас верного друга, великого альпиниста и мужественного джентльмена». Оделл вспомнил холодное безразличие горы, дикий вой ветра, когда он спускался к Северному седлу, зная, что его друзья погибли. Муссон, сказал он, начался в день, когда экспедиция уходила из долины Ронгбук. «Тень Северной стены Эвереста, – писал Хингстон в тот вечер, – выглядела еще более огромной, более величественной и более неприступной, когда мы повернулись к ней спиной… Кто знает, когда будет предпринята следующая атака на гору».
Этот вопрос оставался открытым. Поначалу Комитет Эвереста продолжал работать так же, как и после двух предыдущих экспедиций. Через неделю после поминальной службы в церкви Святого Павла Оделл выступил с рассказом о восхождении в Квинс-холле. Сомервелл, которого Хинкс и Джон Бакен назвали новой восходящей звездой, вскоре читал по три лекции в день – сначала в Лондоне, а затем предпринял турне по всей стране. Его заработок составил около 700 фунтов, на эти деньги он купил рентгеновский аппарат для своей больницы на юге Индии. Разумеется, большие надежды возлагались на фильм Джона Ноэля «Epic of Everest», посвященный восхождению, премьеру запланировали на 8 декабря в лондонском театре New Scala.
С момента основания компании Explorer Films, зарегистрированной в канун Рождества 1923 года, Джон Ноэль постоянно нервничал. После первоначального выпуска всего 200 акций по фунту за штуку компания пошла в рост, интерес к ней подпитывался обещанием отправки третьей экспедиции на Эверест. К февралю 1924 года доля Ноэля составляла 350 привилегированных и 5142 обыкновенных акций. Он сообщал в письме генералу Брюсу, что хочет сделать фильм, который мог бы конкурировать с любой голливудской кинолентой. Это были серьезные амбиции. Фильм 1922 года «Climbing Mount Everest» имел скромный успех. В 1924 году Ноэль и его инвесторы вложили в производство 8 тысяч фунтов – целое небольшое состояние. Однако многое могло пойти не так. Ноэль подгонял Сомервелла, чтобы тот написал быстрее партитуру для фильма, ничего нельзя было поделать с отсутствием кадров из высотных лагерей, еще одним минусом стало отсутствие главной героини, так как женщины в экспедиции не участвовали. Изначально Ноэль задумал снять два кино: сагу о восхождении на Эверест и грандиозный фильм-путешествие об экзотическом Тибете. Но в конце концов эти довольно разные темы пришлось объединить в одну. Напряжение нарастало. Ноэль еще на старте проекта понимал, что только нечто, не имеющее аналогов в документалистике, «будет востребовано зрителями и окупит затраты на производство, то есть фактически успех фильма зависит от того, покорят ли гору».
Смерть Мэллори и Ирвина заставила режиссера переосмыслить сюжет. Пришлось отказаться от героического триумфа в пользу возвышенной трагедии. Чтобы отвлечь зрителей от провала экспедиции, Ноэль решил создать большое театральное действо. Он нанял известного постановщика, превратил сцену New Scala в тибетский двор с нарисованными на заднем плане гималайскими вершинами, сверкающими в призрачном полумраке. С началом спектакля свет гас, открывались двери храма, занавес поднимался, представляя зрителю драму из другого мира. Для большей достоверности Ноэль попросил Джона Макдональда организовать приезд из Гьянцзе семи тибетских монахов со всеми ритуальными принадлежностями – цимбалами, медными рожками, колокольчиками, трубами из бедренных костей и барабанами из человеческих черепов. Монахи, по замыслу Ноэля, должны были гастролировать вместе с фильмом, исполняя перед каждым показом увертюру из религиозной музыки и танцев, задавая настроение, как выразился режиссер, за счет «большой дозы местного колорита».
Прибытие «семи лам» из Индии не прошло незамеченным газетами, которые наперебой старались дать интригующие заголовки. В частности, газета Daily Sketch озаглавила свои заметки следующим образом: «Высшие сановники тибетской церкви в Лондоне», «Лама танцует на сцене», «Музыка из черепов». В ночь премьеры на Лондон опустился густой туман, дымка просочилась и в театр и едва не сорвала дебют. Вернувшись домой после премьеры, Джон Ноэль и его жена чудом не умерли из-за утечки газа на кухне.
Но вскоре дела пошли в гору: сначала поступили положительные рецензии от Kinematograph Weekly и Bioscope – самых крупных британских изданий в сфере киноиндустрии, затем хорошие отзывы написали все ежедневные газеты. Беспокойство Ноэля относительно отсутствия главной героини и, как следствие, любовной составляющей оказалось необоснованным. Газета Weekly Dispatch назвала гору «главной леди», а фильм стал «историей страстной борьбы человека за покорение жестокой девы снегов». Позднее лента демонстрировалась не только во всей Великобритании, но и в Германии, Канаде и США. На Американском континенте фильм в итоге посмотрели более миллиона человек. Проект Ноэля окупился с лихвой, но успех фильма стал причиной крушения всех надежд на новые экспедиции на Эверест в ближайшие годы.
Постановка не могла не привлечь внимания тибетского правительства, которое заявило дипломатический протест, посчитав фильм оскорблением культуры и религии Тибета. Лхасским аристократам очень не понравились сцены, где тибетцы вычесывают у своих детей вшей и едят их. Кроме того, семь монахов отправились за границу без разрешения настоятеля, чтобы исполнять религиозные ритуалы на развлекательном шоу. Это особенно возмутило консервативные монашеские фракции, которые в то время имели большой вес в тибетской столице. Ноэль рекламировал свой фильм так, словно снял его в фантастической таинственной стране, живущей вне времени. На самом деле Тибет в 1924 году был на пороге революции, и судьба государства висела на волоске.
В центре дипломатических передряг оказался старый напарник Морсхеда по исследованиям Фредерик Бейли – военный, дипломат и шпион, сменивший Чарльза Белла на посту политического агента в Сиккиме в 1921 году. Если Белл терпел экспедиции на Эверест, то Бейли считал их опасными провокациями, угрожавшими ключевой британской инициативе в Тибете – модернизации страны для противодействия устремлениям Китая и России. Далай-ламе XIII, понимавшему необходимость модернизации, противостояло высшее духовенство, не желавшее и европейского присутствия в Лхасе, и британских экспедиций, которые беспокоили божеств и развращали простой народ. Ситуация в Лхасе была очень напряженной, ходили слухи о возможном свержении Далай-ламы, что, несомненно, поставило бы под удар британские интересы в регионе.
В июне 1924 года, когда Нортон и Мэллори планировали последний штурм Эвереста, Бейли отправился в Лхасу. Целью визита официально называлось развитие торговли, но на самом деле Бейли обсуждал возможность организации восстания против реакционного духовенства. Главными действующими лицами были командующий тибетской армией и приближенное лицо Далая Царонг Шапе, также выступавший за модернизацию страны, и инспектор полиции из Дарджилинга Ладен Ла, которого Бейли отправил в Лхасу несколькими месяцами ранее, поручив набрать две сотни человек и сформировать ядро протестного движения. Бейли провел в Лхасе четыре недели, неоднократно встречаясь как с Царонгом, так и с Далай-ламой. До конца неизвестно, чем все закончилось, но в итоге восстания не произошло. Когда Бейли вернулся в Сикким, Царонг последовал за ним, а вскоре вернулся и Ладен Ла. Противники Далай-ламы сохранили власть, а в отношениях между Тибетом и Великобританией наступило охлаждение.
Далай-лама, либерально настроенные аристократы и духовенство оказались в меньшинстве, поэтому фильм Ноэля появился в самое неподходящее время. Махараджа Сиккима, увидев сцену поедания тибетцами вшей, нашел ее настолько оскорбительной, что запретил Джону Ноэлю въезд в королевство. Далай-лама счел всю ноэлевскую феерию оскорблением буддизма и потребовал немедленного ареста семи монахов, уехавших за границу. Лхаса направила Бейли официальную ноту, требуя сейчас же вернуть тибетцев. Заканчивался документ фразой, которая вряд ли обрадовала Комитет Эвереста: «Более разрешения на посещение Тибета выдаваться не будут».
Стало очевидно, что в 1925 году на Эверест никто не попадет. Через год компания Explorer Films прекратила свою деятельность. Когда в 1926 году Комитет Эвереста вновь обратился за разрешением на экспедицию, Бейли даже не счел нужным перенаправить запрос тибетским властям. Инцидент с фильмом, вошедший в историю под названием «Дело танцующих лам», имел серьезные и далеко идущие политические последствия. Он стал одним из факторов подрыва реформ Далай-ламы XIII, которые, несомненно, помогли бы стране иметь современную армию и оказаться гораздо сильнее в политическом и военном отношении, когда пришло время противостоять вторжению коммунистического Китая в 1949 году.
Что же касается непосредственно Эвереста, только в 1933 году, то есть через 9 лет после исчезновения Мэллори и Ирвина, британские альпинисты вновь оказались у подножия горы. В состав новой экспедиции в роли транспортных офицеров вошли два ветерана предыдущих экспедиций, Колин Кроуфорд и Эдвард Шеббер, но все остальные участники представляли новое поколение альпинистов, которое уже не воевало, – Эрик Шиптон, Перси Вин-Харрис, Билл Вейджер, Фрэнк Смайт и Джек Лонгленд. Только руководитель экспедиции Хью Раттледж по возрасту мог бы участвовать в Великой войне, если бы не получил тяжелую травму в результате падения с лошади на охоте и не остался на административной должности в Индии.
В 1933 году Эверест штурмовали трое восходителей: сначала Харрис и Вейджер, а на следующий день Смайт в одиночку. Все трое решили не идти по маршруту Мэллори, восходили по кулуару и поднялись достаточно высоко, но не побили рекорд Нортона 1924 года. Последующие попытки британцев не дали ничего грандиозного. Разведка 1935 года едва достигла высоты Северного седла. Раннее начало муссона не дало возможности альпинистам в 1936 году подняться на гору, к большому огорчению Джона Морриса, который снова был нанят в экспедицию транспортным офицером. В 1938 году сильные снегопады не позволили пройти выше отметки 8320 метров. Ноэль Оделл в возрасте 48 лет целый день провел на этой высоте, что само по себе замечательно, но вряд ли вызвало большой восторг у нации, уставшей от всех этих попыток.
Великобритания к началу Второй мировой войны уже не могла позволить себе широкие имперские жесты. Спустя десятилетие ошеломленного молчания после завершения Первой мировой были опубликованы многочисленные романы, мемуары, стихи, письма и дневники, это дало возможность людям переосмыслить произошедшее и разрушило еще остававшиеся иллюзии о славе. Война, которая должна была бы положить конец всем войнам, положила конец уверенности, доверию и надежде. Великая депрессия стала причиной огромных потрясений, и даже очень состоятельные люди стали сомневаться в пользе дорогостоящих альпинистских экспедиций, которые все больше рассматривались как спорт и неизменно заканчивались неудачей. Если достижение вершины Эвереста когда-то было символом имперского искупления, то рекордные 7 неудачных попыток стали напоминанием о национальном бессилии.
Комитет Эвереста последний раз собрался 14 июня 1939 года, за 11 недель до вторжения Гитлера в Польшу. Артур Хинкс, посвятивший этой эпопее 20 лет своей жизни, в тот день подал в отставку. Разговоры о новых экспедициях ходили, было даже получено официальное разрешение тибетского правительства на 1940, 1941 и 1942 годы, но новая война похоронила эти мечты. А когда она закончилась и страны более-менее оправились от последствий, коммунистический Китай начал захват Тибета и закрыл доступ к Эвересту с севера. В 1950 году благодаря действиям Республики Индии и ослаблению влияния Великобритании в регионе Непал открыл свои границы. Британские и швейцарские экспедиции впервые исследовали гору с юга и разведали маршрут, который Мэллори и Буллок наметили в 1921 году, когда пришли с ледника Западный Ронгбук к ледопаду Кхумбу и Западному цирку.
В 1953 на Эверест наконец-то совершили первое восхождение. Артур Хинкс не дожил до момента, когда заголовки газет кричали, что в рамках британской экспедиции на гору все же взошли не англичане, а пасечник из Новой Зеландии Эдмунд Хиллари и шерпа Тенцинг Норгей, которые, можно сказать, перевернули историю. Когда восходители триумфально вернулись в базовый лагерь, Хиллари спросил другого участника экспедиции Уилфрида Нойса: «Разве Мэллори не был бы рад, узнав об этом?» Телеграмма об успехе на Эвересте пришла в Лондон накануне коронации королевы Елизаветы II.
Когда внимание альпинистов переключилось на Непал, а швейцарская и американская экспедиции успешно взошли на вершину в 1956 и 1963 годах, история Мэллори и Ирвина стала превращаться в легенду, и никто не мог пролить свет на их судьбу вследствие физической и политической изоляции Тибета. Однако некоторые зацепки все же имелись. В 1933 году Вин-Харрис обнаружил ледоруб Сэнди Ирвина 18 метрами ниже Северо-восточного гребня и примерно в 60 метрах к востоку от Первой ступени. Экспедиция 1933 года также обнаружила лагерь VI Мэллори и Ирвина. Внутри лохмотьев изорванной бурями палатки альпинисты нашли электрический фонарик в рабочем состоянии, который Оделл, очевидно, не заметил. Нортон утверждал, что, если бы Мэллори и Ирвин застряли ночью на горе, то находившиеся внизу альпинисты обязательно бы увидели свет. Очевидно, известный своей рассеянностью Мэллори забыл взять с собой не только фонарь в тот роковой день, но и компас, и магниевые факелы.
Так что все зависело от последнего наблюдения Оделла. Видел ли он Мэллори и Ирвина на Второй ступени, как он утверждал, или на участке гребня ниже? Молодые британские альпинисты на Эвересте в 1930-х годах изучили Вторую ступень и признали ее непроходимой. Однако это мнение вряд ли обескуражило Оделла. В 1938 году он предпринял попытку восхождения вместе с Вин-Харрисом, Шиптоном и Вейджером, будучи старше их на 20 лет. Тем не менее на горе он смог обогнать их без особых усилий. И, как любил напоминать Оделл, они никогда не ходили с Мэллори, «с кем мало кто мог тягаться на горе» и который, как писал Нортон, был «рыцарем среди альпинистов и величайшим антагонистом Эвереста».
Итак, эверестовская эпопея затянулась более чем на полвека. Оставались надежды, но было слишком мало доказательств того, что Мэллори и Ирвин достигли вершины. Сэра Эдмунда Хиллари часто спрашивали об этом, в конце концов он стал отвечать, что наилучший показатель успеха в альпинизме – возвращение с горы живым.
В 1979 году появилась новость, поднявшая новую волну интереса к загадке Мэллори и Ирвина. Рётэн Хасегава, участник китайско-японской экспедиции на Эверест, поднимавшейся на гору из Тибета, спросил китайского участника Ван Хунбао, доводилось ли ему видеть тело Мориса Уилсона, которое альпинисты иногда замечали у подножия Северного седла, где он погиб в 1934 году во время отчаянной одиночной попытки восхождения. Ван не говорил по-японски, но жестами сообщил, что в ходе китайской экспедиции на Эверест 1975 года он нашел тело европейца, одетого в старинную одежду, но только не на Северном седле, а выше восьмикилометровой отметки под Северо-восточным гребнем, примерно в 20 минутах ходьбы от последнего высотного лагеря. Если это правда, то тело могло принадлежать либо Мэллори, либо Ирвину. Однако Хасегава не смог узнать больше информации – на следующий день Ван и еще два китайских альпиниста погибли под лавиной.
В последующие годы на Эверест отправлялись десятки экспедиций, а сама гора, по сути, превратилась в открытое кладбище с более чем тремя сотнями трупов – на каждые 10 успешно взошедших альпинистов приходился один погибший. Многие люди, побывавшие на Эвересте, знали историю Мэллори и Ирвина, но никто не хотел вкладываться в разгадку их судьбы. Первую специальную исследовательскую экспедицию организовали только в 1986 году – историки Эвереста Том Хольцел и Одри Солкелд, вдохновленные рассказом Хасегавы, объединились с ветераном восьми экспедиций на Эверест Дэвидом Бришерсом с целью систематического обследования участка горы, где могло находиться увиденное Ван Хунбао тело. Известно, что Сомервелл дал Мэллори маленькую камеру Kodak Vest Pocket. Техники заверили Хольцела, что пленку, пролежавшую на морозе несколько десятилетий, можно проявить, если фотоаппарат не поврежден. Задача была найти его[142]. К сожалению, плохая погода и смерть одного из участников экспедиции на Северном седле заставили свернуть экспедицию. Обследовать район, где, как утверждалось, находилось тело «мертвеца англичанина», не вышло.
В 1999 году молодой немецкий геолог Йохен Хеммлеб, последователь Солкелд и Хольцела, организовал вторую поисковую экспедицию, приуроченную к 75-й годовщине исчезновения альпинистов, получившую официальное название «Исследовательская экспедиция Мэллори и Ирвина». Участвовали в ней альпинисты США, Великобритании и Германии под руководством известного гималайского проводника Эрика Симонсона, а также кинематографисты компаний BBC и PBS. Среди высотников был Конрад Анкер – один из лучших альпинистов своего поколения, которого даже сравнивают с Мэллори по духу, характеру и поступкам. В 11:45 утра 1 мая 1999 года Анкер вошел в историю альпинизма.
Хеммлеб из базового лагеря с помощью рации и телескопа руководил планомерным поиском по зоне, определенной в результате тщательного изучения карт и фотографий. Анкер «бродил» вне зоны, руководствуясь интуицией. Глядя на Северо-восточный гребень, он прикинул, где могло бы оказаться тело альпиниста, если он сорвался с высоты Желтой ленты в районе Первой и Второй ступеней. Анкер знал, что в районе, где он находился, то есть начиная примерно с отметки 8200 метров на Северной стене и вплоть до вершины, лежит не менее 17 тел погибших альпинистов. Вскоре он наткнулся не на одно, а на два изувеченных тела. По одежде и снаряжению можно было довольно легко определить, в каком десятилетии погибли эти люди. Анкер установил, что это достаточно «свежие» жертвы Эвереста – на обоих были пластиковые высотные ботинки и современные пуховики.
Затем его взгляд упал на нечто светлое, но это был не снег. Подойдя ближе, Анкер увидел замерзшее тело. Человек лежал лицом вниз, с вытянутыми над головой руками, словно цепляясь за камни в попытке удержаться. Левая рука почти истлела, правая рука и голова были погребены под раскрошенной скальной породой и льдом. Из-под кожаного шлема выбивались каштановые волосы. Большая и малая берцовые кости правой ноги были сломаны. Левая нога лежала поверх правой, как бы защищая ее, что вместе с вытянутыми руками наводило на мысль, что человек был еще жив, когда получил травму. Альпинистский ботинок старого образца на одной ноге, рваная одежда из шелка и шерсти в несколько слоев свидетельствовали о том, что погибший – участник одной из ранних британских экспедиций. Ягодицы и внутренности мужчины уже давно исклевали гималайские вороны. Однако мышцы спины выглядели рельефными, погибший, очевидно, был спортивного телосложения. От времени и холода мумифицированное тело стало белым, как мрамор.
Участники экспедиции заранее договорились в случае обнаружения чего-то интересного общаться в радиоэфире посредством кодированных сообщений. Анкер передал информацию о находке и стал ждать прихода остальных. Когда находившиеся неподалеку участники собрались, начался осмотр тела. Сначала все думали, что нашли Ирвина, и были удивлены, обнаружив ярлык на одежде с именем Мэллори. Вокруг тела была обмотана веревка длиной три метра. Обтрепанный конец свидетельствовал о том, что Мэллори и Ирвин шли в связке, а не по отдельности, как предполагали некоторые исследователи, а смерть наступила не в результате воздействия стихии, как полагал Оделл, а, скорее всего, имел место срыв. Конечно, не исключено, что веревка могла оборваться, когда, например, Ирвин страховал Мэллори во время спуска в темноте. Наверняка это определить невозможно.
То, что случилось дальше, до сих пор вызывает споры. Участники экспедиции утверждали, что с телом Мэллори обращались как подобает, а несколько альпинистов позже признались, что чувствовали благоговение – находка просто ошеломила их. Однако фотографии трупа почти сразу попали в средства массовой информации, что вызвало резкую критику. Сэр Эдмунд Хиллари был потрясен тем, что «снимки погибшего героя выставили на всеобщее обозрение». Сэр Крис Бонингтон, еще одна легенда гималайского альпинизма, заявил в интервью газете Observer: «Мое отвращение не передать словами. Эти люди не заслуживают того, чтобы называться альпинистами». Внук Мэллори заметил: «Честно говоря, меня чертовски злит происходящее. Это все равно что копать алмазы, не беря в руки лопату».
Отчасти конфликт был связан с культурными различиями. Во-первых, никто не ожидал, что тело Мэллори удастся найти. В ретроспективе это открытие объясняется сочетанием удачи, альпинистским чутьем Анкера и тем, что в тот год на Эвересте выпало очень мало снега – ведь поиски велись на участке размером примерно с 12 футбольных полей. Во-вторых, почти все молодые американские участники не знали законы, по которым работают СМИ, и не были готовы к тому, что в одночасье окажутся в центре внимания. В-третьих, британцы рассматривали случившееся как историческое событие национального масштаба – удалось найти тело героя. Американцы же, по мнению британской стороны, свели это к дешевой сенсации, к потоку комментариев на уровне «Ого, круто!». Эрик Саймонсон – замечательный руководитель экспедиции – лишь подлил масла в огонь, когда, продав изображения тела Мэллори СМИ, сказал репортерам: «Мы все считаем, что это очень крутые снимки… И несколько удивлены тем, что некоторые люди расстроились». Усугубило ситуацию и то, что во время интернет-трансляции Саймонсон, объявивший о находке, перечислил многочисленных американских спонсоров, но не отметил вклад британских партнеров экспедиции, включая внучатого племянника Говарда Сомервелла Грэма Хойланда, который сыграл важную роль, обеспечив участие BBC.
Видеокадры с места события показывают, что альпинисты работали с находкой несколько иначе, чем изначально представили в СМИ. Разумеется, никто не мог требовать, чтобы люди на высоте более 8 километров, в условиях зоны смерти, занимались раскопками по всем правилам археологии. Но заявления о том, что с останками обращались как полагается, – вопрос интерпретации. В течение нескольких часов члены поисковой группы рубили замерзшую почву и камни ледорубами и ножами, пытались выдрать из нее конечности погибшего, разорвали его одежду, чтобы потом тщательно каталогизировать фрагменты этих тканей. В какой-то момент один из альпинистов встал на левую ногу Мэллори, пытаясь посредством такого рычага поднять тело. «Он почти свободен, давайте расчистим как следует», – сказал один из участников. «Здесь еще немного этого дерьма», – прокомментировал другой. «Здесь что-то… По-моему, это вмерзло сюда на хрен», – подытожил третий.
Очевидно, что первоочередной задачей команды было откопать тело и найти фотокамеру. Поисковики обнаружили несколько предметов: сломанный высотомер, ножницы, жестянку с сушеным мясом, коробок спичек и тюбик с цинковой мазью. Пара солнцезащитных очков в кармане позволила предположить, что несчастный случай произошел уже после наступления темноты. Если, конечно, Мэллори, помня, что случилось с Нортоном, не решил взять с собой запасные. Также были обнаружены несколько писем, шелковые носовые платки, перочинный нож. Фотоаппарата не было. Альпинисты с предварительного разрешения родственников Мэллори отрезали кусок кожи, чтобы провести анализ ДНК, а затем с немалыми усилиями собрали камни и накрыли ими тело. Над импровизированной могилой они прочли англиканскую молитву и 103‐й псалом, как просила семья покойного: «Дни человека – как трава; как цвет полевой, так он цветет. Пройдет над ним ветер, и нет его, и место его уже не узнает его».
16 мая, через две недели после того, как новость о поразительной находке облетела мир, два участника экспедиции Том Поллард и Энди Политц вернулись к месту захоронения с металлоискателем. К тому времени СМИ давали за одну фотографию тела Мэллори 40 тысяч долларов. Исследователи разобрали камни на могиле, затем Политц снял с правой ноги Мэллори ботинок и провел вдоль всего тела металлоискателем. В одном из карманов нашлись часы. Часовая стрелка показывала два часа. Это могло означать ночь или день, или, возможно, часы просто перестали работать, и Мэллори положил их в карман для сохранности. Не исключено, что они пережили падение и остановились уже после его смерти. Поллард решил осмотреть лицо Мэллори. Кантуя, американцы смогли приподнять тело, Поллард лег на спину и подполз снизу. Лицо Мэллори, по его словам, несколько деформировалось, так как долго пролежало в снегу и грунте, но прекрасно сохранилось. Глаза погибшего были закрыты, на щеках и подбородке виднелась щетина. Над левым глазом Поллард увидел отверстие, из которого торчали фрагменты черепной кости, и на них еще виднелась кровь.
В тот же день Конрад Анкер и Дэйв Хан отправились на вершину Эвереста. Анкер не был раньше на горе и про себя решил, что, если достигнет вершины, то не ступит на нее, следуя буддийской традиции, а лишь коснется рукой. Разумеется, вершина манила его, как любого альпиниста, но Анкер очень хотел выяснить, могли ли Мэллори и Ирвин преодолеть основные препятствия Северо-восточного гребня, особенно Вторую ступень.
Сразу после обнаружения тела начались рассуждения и спекуляции на тему, достиг ли Мэллори вершины. Особенно горячими эти споры были среди участников экспедиции. Молодые альпинисты, в частности Тэп Ричардс и Джейк Нортон, ставили себя на место Мэллори и полагали, что он все же добрался до вершины перед смертью. Нортон заявлял, что уверен в этом на 90 процентов, Ричардс был более скептичен, но все же давал вероятность выше 50 процентов. Хеммлеб, не поднимавшийся выше базового лагеря, оценивал шансы Мэллори как 50 на 50. Наблюдая в телескоп за альпинистами, поднимавшимися по гребню, он отметил, что его угол зрения довольно близок к углу зрения Оделла в 1924 году. И то, что Хеммлеб видел, пусть и с расстояния в тысячи метров, заставило его поверить, что Оделл увидел Мэллори и Ирвина не в районе Второй ступени, а при подходе к Третьей ступени, то есть к фактическому основанию вершинной пирамиды. Энди Политц поднялся на тот же скальный выступ, где Оделл стоял, когда последний раз видел Мэллори и Ирвина. Независимо от Хеммлеба он пришел к тому же выводу. Если они оба правы, это значит, что Мэллори и Ирвин оказались 8 июня 1924 года в 12:50 в нескольких часах ходьбы от вершины, и мало что, кроме усталости и ветра, могло бы помешать их продвижению.
Конечно, в интересах экспедиции, которая потрясла мир открытием – обнаружением тела Мэллори, было доказать, что оба англичанина достигли вершины Эвереста. Подспудно это желание влияло на выводы участников. Анкер, напротив, к своей чести, воздержался от суждений, пока не прошел маршрут и не ощутил сложность рельефа как профессиональный альпинист. Он нашел тело Мэллори. И он единственный, кто должен был, помня об этой находке, повторить путь Мэллори на вершину. Пожалуй, никто в тот момент не желал более страстно узнать правду, чем Анкер. Его выводы, тщательно продуманные и основанные на непосредственном личном опыте, вызывают наибольший интерес. До тех пор, пока не будут сделаны новые открытия, пожалуй, их следует считать окончательными.
Сначала Анкер сделал несколько оговорок. Во-первых, это одежда и снаряжение. У Мэллори и Ирвина были примитивные кошки, которыми они не могли пользоваться на большой высоте, так как кожаные ремни, которыми кошки крепились к ботинкам, нарушали кровообращение, соответственно, возрастал риск обморожения. Анкер на восхождении счел, что без кошек не обойтись, и он не снимал их даже на скальной стене Второй ступени. У него и его напарника Дэйва Хана также имелось преимущество в виде заранее провешенных веревок, что значительно облегчало поиск маршрута и увеличивало скорость, легкость и безопасность подъема и спуска. Все эти веревки сделаны из нейлона, прочность которого на разрыв в 7 раз превышает прочность веревок, использовавшихся британцами в 1920‐х годах. Кроме того, у Анкера были с собой современные приспособления для скалолазания – закладки, крючья и так далее, а у двойки Мэллори – Ирвина не имелось ничего, кроме ледорубов. В обоих случаях альпинисты поднимались с кислородом, но кислородная система Анкера весила чуть более 6 килограммов, а у Мэллори – более 13. На Мэллори было 7 или 8 слоев одежды из шелка и шерсти, у Анкера – двойной флис, ветровка и пуховый комбинезон с 10 сантиметрами утеплителя. Вместо кожаных ботинок, подбитых гвоздями, он шел в пластиковых ботинках, утепленных пенополиуретаном. Мэллори защитил голову кожаным шлемом Королевских ВВС, у Анкера была шерстяная вязаная шапка и толстый пуховый капюшон. И, несмотря на всю эту защиту, Анкер все равно страдал от холода, если только не двигался. И он с трудом представлял, как удавалось не замерзнуть Мэллори и Ирвину.
Из отчетов 1924 года ясно, что британцы начали свое последнее восхождение физически истощенными. Они потеряли печку и, следовательно, не могли растопить снег, поэтому на штурм вершины вышли уже сильно обезвоженными. Ирвин сильно страдал от солнца – у него до волдырей сгорело лицо. Двойка оставила фонарь в палатке, это говорит о том, что они начали подъем уже после восхода солнца. Анкер и Хан, напротив, отправились в путь в два часа ночи и вернулись, успешно взойдя на вершину, только в 21:15, то есть уже после наступления темноты. Оба они посчитали маршрут по скально-ледовому гребню сложным, по обе стороны его огромные пропасти, с одной – стена Кангшунг с перспективой падения более чем на 3 километра, со стороны Северной стены высота чуть «скромнее» – более 2700 метров. Хан, весьма опытный альпинист, к тому же уже побывавший на вершине Эвереста в 1994 году, отмечал, что, большую часть дня он тяжело работал, будучи истощенным и умственно, и физически. Они с Анкером не могли представить, каково было Сэнди Ирвину, вовсе не имевшему опыта высотных восхождений.
Но ключевым моментом оказалась Вторая ступень. В 1975 году китайская экспедиция установила алюминиевую лестницу на самом крутом участке Ступени, обезопасив его и существенно облегчив прохождение этого препятствия. Анкер хотел пройти Ступень без вспомогательных средств, как это должен был сделать Мэллори. Начало подъема на высоту около 13 метров американец оценил как умеренно сложный, но не экстремальный – не проблема для Мэллори, хотя, возможно, уже не по силам Ирвину. Но следующий участок, включая трещину, через которую вела лестница, представляет собой вертикальную скалу, и он очень сложен. Анкер попытался пройти его свободным лазанием, но не смог: лестница располагалась так, что пришлось одной ногой идти по ней. Позже Анкер оценил этот участок на «твердую 5.10». Эта оценка указывает на то, что Вторая ступень намного сложнее, чем все, что пытались проходить британские альпинисты в Уэльсе и где-либо еще в 1920-х. Невозможно поверить, что истощенные Мэллори и Ирвин могли преодолеть такое препятствие, тем более находящееся выше 8 километров.
Но даже если бы им удалось пройти Вторую ступень, непонятно, как они смогли бы вернуться. Конрад и Хан, как и все нынешние альпинисты, идущие по Северо-восточному гребню, рассчитывали спуститься по Второй ступени, закрепив веревку на большом и заметном выступе в верхней ее части. Веревка, которая имелась у Мэллори и Ирвина, не была ни достаточно прочной, ни достаточно длинной для такого спуска. То есть британцам пришлось бы идти вниз по Второй ступени свободным лазанием, что, по словам Анкера, весьма техничного скалолаза, было на пределе его возможностей[143].
Когда Анкер и Хан преодолели Вторую ступень и начали долгое и по-прежнему опасное восхождение на вершину, они получили ответы на многие важные вопросы. Мэллори и Ирвин, несомненно, достигли Первой ступени, позднее это будет подтверждено находкой выброшенного кислородного баллона, который Йохем Хеммлеб датировал 1924 годом. По всей вероятности, британцы преодолели Первую ступень, но затем оказались вынуждены повернуть назад либо у подножия Второй ступени, либо где-то на гребне между ними. Возможно, при плохом освещении или ослепленный шквалом, обрушившимся на гору в тот день, Мэллори снял очки, пытаясь найти путь вниз по плитам Желтой ленты. Они с Ирвином шли в связке и, по всей видимости, упали вместе, но не с самого гребня, а гораздо ниже на Северной стене и находились недалеко от штурмового лагеря. Более поздние экспедиции установили, что тело Мэллори лежало примерно в 270 метрах от лагеря VI.
ПО ВСЕЙ ВИДИМОСТИ, МЭЛЛОРИ И ИРВИН НЕ ДОСТИГЛИ ВЕРШИНЫ ЭВЕРЕСТА, НО В ТОТ РОКОВОЙ ДЕНЬ ОНИ ПОДНЯЛИСЬ ВЫШЕ, ЧЕМ КТО БЫ ТО НИ БЫЛО ДО НИХ, ЭТОТ РЕКОРД ВЫСОТЫ ПРОДЕРЖИТСЯ ПОЧТИ 30 ЛЕТ. ТО, ЧТО ОНИ СМОГЛИ ЭТО СДЕЛАТЬ, УЧИТЫВАЯ ВСЕ, ЧТО ВЫПАЛО НА ИХ ДОЛЮ, – ПОРАЗИТЕЛЬНО.
«По правде говоря, – заметил Дэйв Хан, – мне до сих пор трудно поверить, что они сумели подняться так высоко».
По словам Конрада Анкера, есть только одна возможность, единственный сценарий, который позволил бы Мэллори и Ирвину преодолеть Вторую ступень. Если те самые штормы, которые так сильно потрепали экспедицию 1924 года, фактически похоронив высотные лагеря и заставив Нортона не раз отступить от Северного седла, принесли так же много снега на Северо-восточный гребень, возможно, накопившейся снежной массы хватило бы, чтобы если не скрыть скалы Второй ступени, то хотя бы относительно обезопасить самые сложные участки. Такая ситуация имела место в 1985 году, хотя и в осенний сезон.
Если бы так случилось, Мэллори и Ирвин могли просто подняться по снегу и преодолеть Ступень с той скоростью и легкостью, о которой говорил Оделл. В этом случае ничто не смогло бы удержать Мэллори. Он бы пошел дальше, даже до самого конца, потому что для него, как и для всех представителей его поколения, смерть была лишь «обычным препятствием, которое мужчины ежедневно преодолевали смело и с улыбкой». Они видели так много смерти, что главным для них стала не жизнь, а ее яркие мгновения, в которые чувствуешь себя живым[144].
Я заинтересовался историей Эвереста весной 1996 года во время путешествия длиной свыше 6400 километров из Чэнду (Западный Китай) через Юго-Восточный Тибет в Лхасу и далее в Катманду. Руководителем этого экологического исследования был мой хороший друг Дэниел Тейлор, родившийся и выросший в Гималаях в семье миссионеров. Всего Дэниел провел около 40 экспедиций в Тибет, он в числе прочих отвечал за создание Национального природного заповедника Джомолунгма площадью более 36 тысяч квадратных километров, который охватывает подступы к Гималайскому хребту в окрестностях Эвереста с севера.
Так получилось, что мы оказались в районе Эвереста как раз в тот момент, когда разворачивались трагические события, описанные в двух замечательных книгах: «В разреженном воздухе» Джона Кракауэра и «Восхождение» Анатолия Букреева и Вестона Де Уолта. Дэниел, как и многие представители альпинистского сообщества, был глубоко обеспокоен тем, что коммерциализация Эвереста начала приводить к человеческим жертвам. В 1949 году его отец был участником первой экспедиции, которой официально разрешили посетить Непал. К 1996 году уже сотни альпинистов ежегодно восходили на Эверест, а те, у кого были средства, платили до 65 тысяч долларов, чтобы их «подняли» на высочайшую вершину.