Экспедиция перешла через перевал Панг-Ла в субботу, 26 апреля, и к вечеру следующего дня добралась до Чобука, последней деревни на пути к Эвересту. На перевале люди на некоторое время задержались, несмотря на ветер, – разглядывали в бинокли и телескоп верхнюю часть Эвереста с расстояния около 56 километров, тщетно ища нечто похожее на ровный участок склона между отметками 7600 метров и 8530 метров, где можно было бы установить штурмовой лагерь. На спуске с перевала ветер усилился настолько, что мелкие камни, которые нес поток воздуха, секли кожу. «Земля, – заметил Ирвин, – похожа на лунную поверхность, ни малейшего признака растительности». Сад ив в Чобуке радовал глаз, но на следующий день, когда экспедиция отправилась вверх по долине Ронгбук-Чу, караван оказался в стране настолько пустынной, что Нортон невольно вспомнил о Западном фронте: «На переходе из Чобука в Ронгбук позади остается широкая равнина, а впереди видны большие ледники. Примерно такой же вид представляли разрушенные войной районы, выжженная земля впереди и плодородные поля Франции за спиной. Ронгбук – безрадостная, безжизненная долина, и с каждым шагом понимаешь, что впереди еще больше пустоты».

Караван напоминал небольшую армию: около 300 вьючных животных, 150 носильщиков, 10 сагибов на пони. Экспедиция прибыла в Ронгбук около трех часов дня в понедельник, 28 апреля, лагерь установили на каменистой поляне прямо перед монастырем. Нортон с сожалением узнал, что настоятель Дзатрул Ринпоче болен и не сможет «провести церемонию благословения экспедиции, на которую от имени наших носильщиков мы возлагали большие надежды». Тем не менее британская делегация посетила монастырь и принесла подарки, в том числе груз цемента для ремонта самой большой ступы монастыря. Пока Хазард, служивший на войне сапером в Королевских инженерных войсках, объяснял монахам, в каких пропорциях смешивать цемент с гравием и песком, остальные участники осматривали молитвенные залы.

Джон Ноэль первым увидел странную фреску, очевидно, написанную после экспедиции 1922 года. Как он позже вспоминал, «старик в бордовой тунике со свирепым выражением лица и всего с двумя зубами в открытом рту, шаркая по двору, подвел меня к входу в храм и указал на внутреннюю стену, такую темную, что я сначала ничего не мог увидеть, но вскоре различил роспись». На весьма «любопытной картине» художник изобразил дьяволов с копытами, вооруженных вилами, которые бросают группу альпинистов в вихрь, засасывающий их в холодную бездну – разновидность тибетского ада – царство льда, снега и чудовищных ветров. Свирепые псы охраняют склоны Эвереста, а у подножия горы лежит белое тело, пронзенное кольями и истерзанное рогатыми демонами[136].

Ноэль сделал наброски, а также сфотографировал изображение, позже его жена добавила комментарий, предположительно цитату Дзатрула Ринпоче: «Джомолунгма, ужасная и могущественная Богиня-Мать, никогда не позволит белому человеку подняться на ее священные вершины. Демоны снега уничтожат вас». Крайне сомнительно, что лама говорил такое. Тибетцы считают Эверест владением Мийо Лангсангмы – одной из Пяти Сестер Долгой Жизни. Эта местная горная богиня была обращена Падмасамбхавой в буддизм и стала щедрой благодетельницей, приносящей местным общинам богатство и удачу. Благосклонное отношение Мийо Лангсангмы – одна из причин, по которой носильщики соглашались работать на британцев, несмотря на физические и духовные опасности, связанные с восхождением на гору.

Носильщики, нанятые в 1924 году, с ужасом узнали, что поводом для создания фрески послужила не столько гибель 7 шерпов под лавиной, сколько жуткий инцидент, имевший место после завершения экспедиции 1922 года. Уходя с горы, британцы оставили в верхних лагерях большое количество цампы – жареной ячменной муки, а также риса, масла и других продуктов. Местные жители решили не дать этим запасам пропасть, однако Дзатрул Ринпоче, зная настроение божеств и духов, предостерег людей и сказал им не ходить на гору. Однако 20 молодых парней, живших в одной из окрестных деревень ниже долины Ронгбук, не послушали ламу и под покровом темноты проскользнули мимо монастыря. Они несколько суток с трудом пробирались вверх по леднику Восточный Ронгбук, преодолевая невозможные ледовые препятствия. Когда парни наконец добрались до подножия Северного седла, один из них увидел, как из снега появились 7 йети. Опасаясь за свою жизнь, тибетцы помчались вниз, не разбирая дороги, пока не добрались до монастыря. Они стали отчаянно просить прощения и благословения у ламы. Дзатрул сказал им, что появление йети – верный признак того, что «покровители беюла недовольны». Затем он велел ослушникам выполнять «Практику исполнения и очищения», молясь всем горным божествам, чем они и занимались в течение следующих дней.

В 1922 году Дзатрул Ринпоче принял британцев с состраданием и любопытством и молился, чтобы, например, генерал Брюс переродился «восприимчивым к учению Будды». Новая экспедиция 1924 года вызывала у настоятеля и сострадание, и недоумение. Претерпев большие лишения, англичане почему-то вернулись за новыми. Тибетцы жалели британцев за их глупость, а Дзатрул, писавший в своем дневнике об экспедиции в год Воды-Собаки, то есть в 1922-м, не пожалел усилий, чтобы объяснить альпинистам их заблуждения. Однако новая экспедиция, состоявшаяся в год Дерева-Птицы, то есть в 58-й год жизни ламы, никак не отмечена в его автобиографии.

На Тибетском нагорье смерть и так всегда рядом – на каждой кочевой стоянке, в каждой деревушке. Преднамеренно идти на гибель в высокогорной пустыне немыслимо. Многие «тигры»‌[137] – носильщики, отобранные Нортоном и Брюсом для самой сложной работы на больших высотах, верили, что британцы на самом деле ищут сокровища, золотую статую коровы или яка, которая, по слухам, находится на огромной высоте и которую чужеземцы, очевидно, хотели забрать и переплавить на монеты. То есть они просто искали богатство. В определенном смысле это соответствовало истине: победителей на Эвересте, несомненно, ждали слава и награды, они до сих пор манят альпинистов.

КАЖДЫЙ ДЕНЬ МОНАХИ СОВЕРШАЛИ РИТУАЛЫ, УСПОКАИВАЯ ГНЕВ БОЖЕСТВ. ИДЕЯ РИСКОВАТЬ ЖИЗНЬЮ, СВОИМ НЫНЕШНИМ ЖИЗНЕННЫМ ВОПЛОЩЕНИЕМ, ЧТОБЫ ПОЛЗТИ ПО ЛЬДУ И СКАЛАМ В НЕБЫТИЕ, ЯВЛЯЛАСЬ ДЛЯ ТИБЕТЦЕВ ВЕРХОМ НЕВЕЖЕСТВА И ЗАБЛУЖДЕНИЯ.

* * *

Всего этого британские альпинисты, конечно же, не знали и не понимали. Они получили от монахов ответные подарки – цампу и сушеное мясо и вернулись в палатки, несмотря на то что к ночи с ледника задул очень холодный ветер. На следующее утро Нортон, не теряя времени, погнал караван дальше, к базовому лагерю. «Мы прошли 8 километров по морене и льду до лагеря у самого устья ледника Ронгбук под пронизывающим ветром», – сообщал он. Нортон точно определял цели и сроки. В 1922 году муссон начался 1 июня. Руководитель экспедиции хотел, чтобы лагеря вплоть до подножия Северного седла были полностью готовы и снабжены всем необходимым к 17 мая, тогда можно начинать штурм. Обязанности были четко распределены. Мэллори и Битэм отвечали за альпинистское снаряжение и снабжение лагерей выше Северного седла, Шеббер – за все припасы и склады, за исключением кислородного оборудования, которое закрепили за Оделлом и Ирвином. Хазард заведовал столовой.

Джеффри Брюс занимался организацией транспорта и наймом носильщиков с упором на то, чтобы максимально сохранить силы тех из них, кто пойдет в высотные лагеря. Первые три лагеря планировалось расположить примерно так же, как и в 1922 году, на высотах 5400, 6000, и 6400 метров соответственно. Следить за установкой лагерей I и II и их состоянием будут не альпинисты, а сержанты-гуркхи Харке Гурунг и Теджбир Бура – участники предыдущей экспедиции. Чтобы избавить от лишней нагрузки высотных носильщиков – шерпов, которые должны были устанавливать лагеря V, VI и VII, Брюс набрал 150 местных жителей для подъема грузов до Северного седла. Однако каждый такой носильщик зарабатывал 12 анна в день, то есть меньше рупии, тогда как, например, обычный дровосек получал 10 рупий в неделю. То есть это был далеко не тот заработок, который стимулировал мужчин и женщин таскать грузы весом более 35 килограммов по ледникам – обиталищу демонов.

В среду, 30 апреля, небо было ясным, но ночью выпал снег. Брюс отправил 151 груз в первый лагерь. Согласно плану, половина носильщиков должна была заночевать там, а утром перебраться в лагерь II. Предполагалось, что остальные вернутся на базу в тот же день, что они и сделали, однако, придя в базовый лагерь, более 50 человек отказались работать и покинули экспедицию. И Брюс был вынужден прибегнуть к помощи высотных носильщиков. 1 мая вместе с Шеббером и Нортоном он перебросил в первый лагерь еще 75 грузов. К концу следующего дня лагеря I и II были установлены и полностью снабжены. Затем Брюс уволил всех местных кули из-за плохой работы и отправил в лагерь III 52 шерпа – двумя группами, по 20 человек в каждой, и с резервом в 12 человек.

Мэллори, пока находившийся в базовом лагере, восторгался четкостью действий и военной дисциплиной Нортона и Брюса. «Не могу передать, как велики мои надежды в этом году, – писал он своей сестре Мэри 2 мая. – Все это так отличается от прошлой экспедиции, когда я подспудно постоянно тревожился из-за отсутствия нормального плана восхождения… 17 мая мы вчетвером должны встретиться где-то у основания вершинной пирамиды. Вне зависимости, поднимемся или нет, моей задачей будет безопасно спустить всех с горы… Ни альпинисты, ни носильщики не должны погибнуть, и я прослежу за этим. Иначе все это никуда не годится».

Ирвин пока оставался с Мэллори. Первые дни у подножия горы оказались не самыми лучшими – некоторое время он чувствовал себя «довольно скверно». Поэтому, когда альпинисты отправились с визитом в монастырь, Ирвин остался в палатке и занялся починкой спального мешка и ремонтом седла Мэллори. На ночь он принял четыре таблетки касторового масла, однако слабительное дало «результат, обратный ожидаемому». Прогулка вверх по долине от монастыря оказалась изнурительной, а место для базового лагеря выглядело неожиданно суровым и «очень непривлекательным», несмотря на изобилие птиц – скалистых голубей, ворон и клушиц. Первая запись в дневнике Ирвина на новом месте начиналась так: «Чертово утро. Небольшой снег, очень холодно, чувствую себя довольно отвратительно».

Однако он взял себя в руки и приступил к работе, поскольку времени на подготовку кислородного оборудования оставалось мало. Это оказалось непросто. Часть запасных деталей отсутствовала, часть была повреждена. Сверла и полотно ножовки ломались на холоде. Условия на открытом воздухе были настолько плохими, что пришлось перебраться в палатку, несмотря на отсутствие нормальной вентиляции. Ирвина время от времени начинало тошнить от продуктов горения в процессе пайки необходимых деталей, однако за два дня он сумел привести в порядок шесть комплектов кислородного оборудования, а еще нашел время для работы над фотоаппаратом Битэма и починил восемнадцатикилограммовую плиту, которую затем использовал как кузнечный горн, чтобы укоротить шипы на кошках Мэллори. В процессе Ирвин сильно уколол одну руку и обжег другую в двух местах. Вдобавок ко всему, когда он с тоской задумался об Оксфорде и традиционном праздновании Первого мая – главном событии университетского года, начал болеть живот. Незадолго до этого, писал Ирвин, он «отведал праздничный торт в честь дня рождения Битэма».

Настроение Ирвина резко улучшилось, когда стали известны результаты анализов крови на гемоглобин, проведенных Сомервеллом утром 3 мая. Из всех участников у Ирвина оказался самый высокий процент эритроцитов – прямое свидетельство хорошей акклиматизации. Вторым, но уже с большим отрывом шел Ноэль Оделл. «Надеюсь, это действительно хороший знак», – записал Ирвин в дневнике, готовя свое снаряжение для двухнедельного восхождения. В тот день после обеда они с Мэллори, Оделлом и Хазардом отправились в лагерь I, обогнав по пути 20 кули, которые вышли утром. Носильщики выглядели грустными, некоторые жаловались на тяжесть поклажи, которая включала несколько кислородных аппаратов. Ирвин позже признавался: «Рад, что не пришлось самому нести ни один из этих грузов хотя бы даже 100 метров». Что уж говорить о нескольких километрах вверх по леднику. Лагерь I, защищенный от ветра и прогретый солнцем, оказался, как написал Оделл в тот вечер, «очень уютным». Пришедших носильщиков как следует накормили и напоили чаем, настроение у них улучшилось, и все жалобы и невзгоды на время были забыты.

Мэллори и Ирвину требовалось как можно быстрее оказаться в лагере III, чтобы проверить работу кислородных систем и акклиматизироваться для штурма. Оделл и Хазард тем временем должны были разведать маршрут подъема на Северное седло и установить лагерь IV. Джон Ноэль тоже собирался подняться туда, чтобы вести съемку. Утром 4 мая сержант-гуркха Умар Гурунг сопровождал вторую группу из 20 носильщиков, а Мэллори и его товарищи отправились в лагерь II, куда прибыли вскоре после полудня. Сэнди Ирвин впервые увидел, что может вытворять на горе Мэллори. «В него словно дьявол вселился, – писал он позже, – он несся вниз на всех небольших участках спуска, а потом помчался вверх по морене. Пытаться угнаться за ним – все равно что участвовать в лодочной гонке». Альпинисты установили две палатки Уимпера, а затем, пока Мэллори и Оделл искали новый маршрут к лагерю III, Ирвин руководил строительством хижины на два отдельных помещения с низкими каменными стенами, на которые вместо крыши можно было натянуть тент от палатки. Он работал почти три часа, ворочая тяжелые камни, «пытаясь показать пример кули», пока кровь не пошла из носа. Вечером похолодало до минус 18, и погода испортилась.

Утром все проснулись от звука мехов для раздувания огня из ячьего кизяка. Повар встал раньше всех, но носильщики не хотели подниматься, потому что мерзли всю ночь напролет. Один из них, судя по всему, серьезно заболел. Напряжение нарастало по мере того, как Мэллори старался растормошить их. Он даже разыграл спектакль, притворившись, что собирается ударить одного кули по лицу. В итоге отправились почти в полдень: Ирвин шел в одной связке с 6 носильщиками, Хазард во главе связки из 11 человек, Оделл на третьей веревке вел еще шестерых. Мэллори поднимался первым, прокладывая путь. В какой-то момент Ирвин настолько разозлился на одного из носильщиков своей связки за медлительность, что предложил понести его груз. Мэллори вмешался и приказал прекратить это. Тогда Ирвин отвязал тибетца, чтобы тот шел сам, стал его ругать и угрожать дьяволами и демонами ледового царства. С этого момента ситуация начала ухудшаться.

Группа добралась до третьего лагеря около 6 вечера в лютый холод. «У меня замерзли ботинки, едва удалось снять их с ног, – писал Мэллори, – и было понятно, что мы не сможем устроиться удобно». Они быстро установили две палатки Мида, а повар Ками чудом сумел приготовить горячее – рагу из баранины и овощей – первую еду с утра. Запивали холодным кофе. Суп приготовить не удалось, а сыр и джем замерзли. Страдая от жажды и все еще чувствуя голод, Ирвин лег в половине девятого, но долго не мог заснуть на твердой земле. «Спальный мешок, – писал он, – казалось, скукожился до половины от своего обычного размера… Я все время ворочался, пытаясь согреться».

Мэллори тоже долго не засыпал, но его преследовали другие мысли. «Странное ощущение. Попав сюда, я увидел пустые кислородные баллоны, сваленные в кучу в качестве импровизированного тура в память о погибших 7 носильщиках. За два года тут почти ничего не изменилось». Больше всего его беспокоил сильный холод. Упаковывая грузы для лагеря III, британцы поставили в приоритет кислородные аппараты и по необъяснимой причине не взяли достаточно одеял для носильщиков. Теплые одеяла и теплые спальники, предназначенные для высотных лагерей, остались в лагере II, но Мэллори распорядился, чтобы вторая группа носильщиков не брала их в третий лагерь. Теперь было очевидно, что в такой холод эти вещи необходимы. Оставался единственный вариант: спуститься в лагерь II на следующее утро пораньше, чтобы остановить людей и перепаковать грузы. Мэллори предположил, что с учетом погодных условий носильщики отправятся из нижнего лагеря не раньше 9:00 утра.

6 мая он встал рано, собираясь отправиться вниз. Начинался один из самых судьбоносных дней экспедиции. «Вот неугомонный, – отметил Ирвин. – Я, конечно, спросил, не могу ли чем помочь, не имея при этом ни малейшего намерения вылезать из спальника. Мэллори вежливо отказался». Ирвин снова заснул и проспал до девяти утра, а потом позавтракал консервированным молоком и колбасой. Мэллори к этому времени уже прилично потерял высоту, но оказалось, носильщики вышли из лагеря II раньше, чем он предполагал, и к моменту встречи с Мэллори уже шли по леднику. Тут начала портиться погода. У всех кули была тяжелая поклажа: один тащил плиту, которая одна весила более 18 килограммов, некоторые взяли одеяла, рассчитывая заночевать в лагере III, чего Мэллори желал меньше всего. Но теперь оставалось только сопровождать отряд вверх по леднику в надежде, что удастся вовремя добраться до лагеря и отправить носильщиков назад. Однако вскоре задул сильный ветер, повалил снег, и Мэллори скомандовал снимать грузы и устраивать склад прямо на леднике. Склад оказался намного ниже третьего лагеря, а носильщики едва сумели спуститься в лагерь II – буря почти уничтожила все следы.

Мэллори вернулся в третий лагерь, где моральный дух был, мягко говоря, более чем низким. Носильщики провели ужасную ночь, им не хватало еды и теплых одеял. Из 23 человек только четверо были в состоянии работать. У большинства началась горная болезнь. После полудня Оделл и Ирвин, взяв с собой этих четырех, спустились на 1,5 километра по леднику, чтобы забрать 6 грузов, оставленных из-за бури. Ирвин взял палатку Уимпера весом 27 килограммов и успел подняться с ней в третий лагерь до наступления сумерек. Однако носильщики больше всего нуждались не в укрытии, а в теплых одеялах и горячих еде и питье. Во вторую ночь температура опустилась до минус 29, и ни у кого из кули не имелось ничего, кроме своей одежды и одного одеяла на каждого. Из еды осталась только цампа – не более горсти на человека. В любом случае большинство носильщиков оказались слишком больны, чтобы есть, и к утру их состояние стало весьма тяжелым. Тех, кто еще мог двигаться, рвало. «У одного из них, – вспоминал Мэллори, – у самого обессиленного, так распухли ноги, что нам пришлось натягивать на него обувь без носков. Он едва мог двигаться. Я поддерживал его сколько-то времени, а потом поручил его заботам другого носильщика».

Поскольку Оделл был «явно не в форме», а Ирвин мучился от сильной головной боли, утром в среду, 7 мая, Мэллори приказал Хазарду спуститься к складу на леднике и встретить 10 носильщиков, которые должны были подойти из лагеря II около полудня. Ни один кули в лагере III не был в состоянии нести груз. Большинство из них едва могли просто идти и нуждались в помощи на спуске. Мэллори проводил их до второго лагеря, а затем вернулся к Хазарду. Когда подошел Ирвин, принесший горячую еду и питье, он увидел несчастного Хазарда, трех изможденных носильщиков из лагеря II и основательно подуставшего Мэллори. С помощью Ирвина удалось занести наверх 7 грузов, в том числе теплые спальники, и следующую ночь те немногие носильщики, которые еще оставались в третьем лагере, спали в относительном тепле и комфорте. На следующее утро Оделл и Хазард отправились разведывать маршрут на Северное седло, а Мэллори снова спустился во второй лагерь, чтобы посоветоваться с Нортоном и Джеффри Брюсом.

Не подозревая о кризисе в лагере III, Нортон, Сомервелл и пришедший в себя Битэм утром во вторник, 6 мая, пошли вверх по Восточному Ронгбуку, оставив Шеббера в базовом лагере за главного. На следующий день, пока Шеббер выслеживал трех голубых баранов у пещеры отшельника, расположенной прямо над лагерем, Джеффри Брюс отправился в путь с 12 носильщиками – последним резервом. Масштаб бедствия стал ясен, когда Нортон и Сомервелл добрались после полудня до второго лагеря. К тому времени он был переполнен больными носильщиками, и британцам пришлось вскрыть ящики с припасами, которые предназначались для штурма вершины.

Ситуация ухудшилась на следующий день, когда Брюс, считавший, что во втором лагере пусто, прибыл с еще 12 носильщиками, которых тоже нужно было накормить и разместить. К тому времени, вспоминал Джон Ноэль, вся столь хорошо продуманная система логистики и снабжения рассыпалась в прах. «Всего за два дня, – писал Мэллори Рут, – моральный дух носильщиков полетел ко всем чертям». Когда Нортон и Сомервелл наблюдали, как спускаются по льду последние заболевшие кули, Нортону вспомнился один из худших моментов на войне. Он написал в своем отчете Times от 13 мая, что люди, уходившие с горы, «были очень похожи на отставших солдат британской армии, которые пытались пробраться по заблокированным дорогам к югу от Ле-Като 27 августа 1914 года… Как и в Сен-Кантене, Шони и Нойене в 1914 году, сейчас нет времени ни подсчитывать потери, ни заглядывать далеко вперед».

Иными словами, кризис требовал не размышлений или поиска виноватых, а срочных действий. Нортон немедленно приказал Сомервеллу отправиться вверх со всеми здоровыми носильщиками, чтобы завершить снабжение лагеря III. Поскольку второй лагерь на тот момент фактически стал базовым, требовались люди, знающие местные наречия. Поэтому Хазарда отозвали из третьего лагеря и отправили в базовый, чтобы освободить Шеббера, который получил приказ подняться в лагерь II и исправить ситуацию со снабжением. Шеббер был поражен, узнав, что Мэллори отдал предпочтение кислородному оборудованию, забыл про спальные мешки и рассчитывал, что носильщики смогут без проблем для здоровья переночевать в третьем лагере под одними тонкими одеялами.

В течение следующих двух суток условия в третьем лагере ухудшились радикально. Пятница, 9 мая, стала «просто убийственной», писал Ирвин, «иначе не скажешь». В палатках тряслись от холода Оделл – ему с Хазардом так и не удалось добраться до Северного седла – и прибывший накануне Сомервелл. В лагере также оставались три шерпа и повар. Горячей еды и питья не было. Ветер дул так сильно, что даже в палатке Ирвин, рискуя поморозиться, не смог разжечь плиту.

В то утро Нортон и Джеффри Брюс вместе с Мэллори и 26 шерпами отправились наверх из лагеря II. Они встретили спускавшегося Хазарда, но из-за ветра не обменялись ни словом. Вскоре буря усилилась настолько, что Нортон приказал большинству носильщиков бросить груз на леднике и возвращаться во второй лагерь. Оставшиеся 8 человек – наиболее выносливые и сильные – с трудом добрались до лагеря III к часу дня. Как вспоминал Джеффри Брюс, картина была печальная: «Лагерь казался вымершим. Носильщики выглядели плохо, а из-за холода, который пришлось перенести несколько дней назад, они окончательно потеряли присутствие духа… Перемещаться между палатками было невозможно из-за сильного ветра».

Мэллори забрался в палатку к Оделлу, Сомервеллу и Ирвину. К недоумению Сомервелла, Мэллори снял ботинки и штаны, натянул свои любимые гетры на всю длину ноги, вязанные Рут, а затем достал из сумки колоду игральных карт и уже порядком потрепанную книгу «Дух человека». Из присутствующих только Ирвин не читал ее. «Я начал зачитывать различные отрывки, – писал позже Мэллори Рут. – Сомервелл напомнил, что ровно два года назад мы точно так же лежали бок о бок в палатке. Всем нам понравилось стихотворение Кольриджа о хане Хубилае. Ирвин не особенно разбирался в поэзии, впрочем, его зацепила эпитафия из “Элегии на сельском кладбище” Томаса Грея. Оделлу понравились финальные строки “Освобожденного Прометея” Перси Шелли. Соммервел, довольно хорошо разбиравшийся в английской литературе, как выяснилось, не знал ни единого стихотворения Эмили Бронте, что было немедленно исправлено».

Пока они коротали время за чтением вслух стихов из антологии, составленной в качестве пропагандистского пособия в самые мрачные дни войны, буря снаружи, как вспоминал Джеффри Брюс, «ревела с неослабевающей силой». К счастью, удалось поесть горячего супа – Ирвин смог разжечь плиту. Но, как сообщил Мэллори в письме Рут 10 мая, «страшные порывы ветра» не дали никому заснуть. «Не знаю, как тент выдержал, – добавил он. – За долгую ночь снег набился в палатки и покрыл все слоем до 5 сантиметров. Было очень неуютно. К утру распогодилось, но ветер гнал уже выпавший снег с такой силой, словно снегопад и не прекращался».

К утру субботы закончилась еда. Мэллори и Ирвину, у которых появились признаки истощения, приказали спуститься в лагерь II. Нортон и Сомервелл с 17 носильщиками спустились к складу на леднике и с большим трудом сумели откопать из снега 19 грузов. Эти усилия выбили шерпов из колеи. Когда они вновь вернулись в третий лагерь, вспоминает Брюс, носильщики «просто рухнули в палатки и лежали там. Мы заставили их поесть и попить, сняли с них обувь и с удовлетворением наблюдали, как они забираются в свои спальники. Пожалуй, никогда не видел так сильно уставших людей. Но ничего удивительного – они несколько дней подряд тащили грузы сквозь бурю и снег».

Ночью температура упала до минус 39. Ветер, как писал Нортон в своем отчете, «казалось, поднимался очень высоко с окружающих перевалов – Северного седла, Рапью-Ла и Лхакпа-Ла и обрушивался на лагерь откуда-то сверху, влетал, как терьер в крысиную нору, в наши маленькие палатки, и тряс их… Заснуть не получалось из-за шума ветра и дикого хлопанья тентов». К утру снег набился в каждую щель. Носильщики «ютились в своих палатках, полумертвые от холода». О подъеме на Северное седло не могло быть и речи, и Нортон с Брюсом решили отступать.

Брюсу каким-то образом надо было заставить людей двигаться. Как вспоминал Нортон, «Брюс встал в центре лагеря во весь рост, несмотря на бурю, и начал отдавать команды. Какими словами он убедил людей работать, может рассказать лишь он сам. Возможно, его крепкие слова резали сильнее ветра, однако он находил время, чтобы подбодрить тех заболевших, кому действительно требовалось сочувствие». Отход с горы Нортон назвал Крестным путем – отряд прошел весь ледник до лагеря II, «затем сагибы повели людей по морене в базовый лагерь – всю эту жалкую процессию полуслепых, больных и помороженных людей, которые старались помогать друг другу».

К вечеру 11 мая Мэллори, Битэм, Хазард, Ирвин и Ноэль находились в базовом лагере, почти в 20 километрах от Северного седла. Нортон и Брюс с половиной носильщиков были во втором лагере, а Оделл и Сомервелл с остальными участниками добрались до лагеря I. По счастливой случайности доктор Хингстон, сопровождавший генерала Брюса в Сикким, прибыл в базовый лагерь около четырех часов дня.

Сомервелл в первом лагере большую часть времени занимался ранеными и заболевшими. Один из гуркхов, ефрейтор Шамшерпун, впал в кому, предположительно, у него произошла тромбоэмболия сосудов мозга. Носильщик из Дарджилинга по имени Манбахадур отморозил ступни ног, и ему грозила ампутация. Еще у нескольких носильщиков диагностировали тяжелую пневмонию и бронхит, в их числе оказался один из друзей-шерпов Келласа, который после смерти доктора с 1922 года стал работать с Ноэлем. И наконец, Тамдинг, носильщик Сомервелла, во время спуска по леднику оступился, упал и сломал голень. Узнав об этом, Ноэль, Битэм, Мэллори и Ирвин бросились на помощь с импровизированными носилками, но на полпути увидели, что пострадавшего несет на себе вниз по морене Дорджи Пасанг. Сочувствие британцев к Тамдингу несколько уменьшилось, когда выяснилось, что он носил вещи, которые украл у Сомервелла. Ирвин был потрясен тем, как шерпы обращаются с заболевшими. Спустившись в первый лагерь, он обнаружил Манбахадура, «который лежал на снегу и был не в состоянии согреться и как-либо позаботиться о себе. А трое кули, которые несли его вниз из лагеря II, просто не обращали на него внимания. Боюсь, что он потеряет ноги из-за обморожения».

Хингстон после трех недель тяжелого пути через Тибетское нагорье 12 мая сразу же отправился в лагерь I на помощь Сомервеллу. «По дороге встретил спускавшихся носильщиков, – записал он в тот вечер в дневнике. – Вид жалкий. Хуже всего то, что у них пропал боевой дух. Единственное, что можно сделать, – убраться с горы и отдохнуть, пока не изменится погода». Вернувшись в базовый лагерь, Хингстон провел остаток дня, занимаясь лечением больных и раненых.

Утром 13 мая Нортон отправил Карму Пола в монастырь с настоятельной просьбой к Дзатрулу Ринпоче благословить всех участников экспедиции. Джеффри Брюс и Хингстон тем временем вернулись в лагерь I, чтобы перенести Шамшерпуна в базовый лагерь. Хингстон сообщил, что состояние больного ухудшилось, «однако мы должны были попытаться спустить его». «Мы смастерили некое подобие носилок из одеял и палаточных стоек, и шестеро тибетцев понесли больного вниз. Это был долгий и трудный путь. Они дотащили его до базового лагеря, однако почти сразу по прибытии он умер», – вспоминал Хингстон. На следующее утро Шамшерпуна похоронили в неглубокой могиле, отметив место памятным камнем.

Из остальных пострадавших выжили все, кроме Манбахадура. Хингстон сделал все возможное, но обморожение зашло слишком далеко, и началась гангрена. Несчастный носильщик прожил еще две недели и умер 25 мая, став, можно сказать, жертвой одержимости Мэллори вершиной или, по крайней мере, его неспособности обеспечить нормальные условия для носильщиков в третьем лагере.

Трудно сказать, как эти смерти повлияли на британцев, их внимание быстро переключилось на другие задачи. Хингстон счел «прискорбным, что потери произошли в это время». «Они привяжут меня к базовому лагерю, – писал он. – А очень хочется добраться хотя бы до лагеря III». В дневниках и записях других участников почти нет упоминаний об умерших, зато имеется множество замечаний об удобствах базового лагеря – об изобилии горячей еды, о просторных и теплых палатках, походных кроватях и стульях.

11 мая британцы собрались, как вспоминал Ирвин, на «очень забавный ужин с парой бутылок шампанского»: «Очень запыленная и задрипанная компания. Хингстон, чисто выбритый и ухоженный, сидел напротив Шеббера, выглядевшего как заправский злодей с балаклавой наизнанку на затылке. Хазард – в летном шлеме и с щетинистым подбородком. Битэм большую часть времени молчал, голова его кругла и черна, этакая смесь Иуды Искариота с запеченным яблоком. Мэллори сидел на очень низком стульчике, его голова едва виднелась над столом, если не считать фетровой с огромной безопасной булавкой шляпы, которая вся в пятнах свечного сала. Ноэль, как обычно, откинулся на спинку стула, опустив подбородок и надвинув шляпу на глаза, и ухмылялся каким-то своим мыслям. Мы были очень рады снова оказаться в старой доброй столовой и есть приличную пищу».

* * *

Отдых растянулся на 6 дней. Ирвин с головой ушел в починку всего, чего только можно было, Мэллори бездействовал, но выглядел очень озабоченным. «Он был не в своей тарелке, – писал Ноэль, деливший с Мэллори палатку в базовом лагере, – все время о чем-то думал, что-то планировал. Очевидно, что он переживал неудачу на горе острее всех нас». Несмотря на то что безделье явно угнетало Мэллори, решение Нортона уйти на время с горы, отдохнуть и перегруппироваться оказалось удивительно прозорливым. Подъем на большую высоту, затем спуск и отдых на длительный период перед новой попыткой – этим Нортон, сам того не зная, предвосхитил то, что со временем станет стандартными этапами акклиматизации альпинистов на экстремальных высотах. Эта неожиданная удача сыграла свою роль в дальнейших событиях.

В четверг, 15 мая, вся группа, за исключением Сомервелла и Битэма, отправилась из базового лагеря в монастырь Ронгбук на аудиенцию с Дзатрулом Ринпоче, которую удалось организовать Карме Полу. Никто не знал, чего ждать. Носильщики остались во внешнем дворе, участники экспедиции отведали угощение – мясной фарш и лапшу, редис и острый перец, а затем прошли в маленький внутренний дворик, уставленный низенькими искусно раскрашенными скамейками. С одной стороны двора было нечто вроде веранды с навесом, под которым на красном троне восседал верховный лама в окружении монахов и послушников. «Это был величественный человек, – вспоминал Хингстон, – с поразительным лицом, в котором светились ум и юмор. Ринпоче совершенно не походил на обычного ламу. Его считают человеком исключительной святости, отчасти равным даже Далай-ламе. Говорят, он провел 12 лет отшельником. Он носил обычное монашеское одеяние из темно-красной материи, но в дополнение к ней на голове его была желтая шапка, изящно украшенная золотом. Вокруг стояли помощники, другие ламы и монахи, державшие в руках различные священные принадлежности».

Один за другим сагибы молча подходили к Ринпоче. Хингстон вспоминал: «Он касался головы каждого серебряной молитвенной мельницей. Внутри колеса находились какие-то священные предметы, вероятно, сборник буддийских молитв. Затем также по очереди получили благословение носильщики, которых позвали сюда. Каждый трижды преклонял голову перед ламой, а затем выходил вперед, чтобы Дзатрул коснулся его колесом. Все носильщики сделали подношение, а также подарили ламе каждый по белому шарфу. Брюс сделал подношение за всех сагибов, а Нортон преподнес Ринпоче от себя богато украшенную ткань в рулоне и часы».

Нортон попросил ламу сказать несколько слов поддержки для носильщиков. Ринпоче велел кули слушаться сагибов и усердно работать и заверил их, что будет молиться за их благополучие на горе. «Это, – писал Хингстон, – по нашему мнению, являлось главной целью церемонии, поскольку носильщики, очевидно, были сильно удручены тяжелыми испытаниями. Затем лама начал молиться. Этот процесс произвел впечатление на нас. Закончилось все многократным повторением мантры “Ом мани падме хум”, которую мы повторяли хором, словно в церкви. Церемония возымела эффект на носильщиков, и мы ушли, впечатленные происшедшим и довольные тем, что сделали большое дело».

Однако церемония тронула не всех. Мэллори вообще не упомянул о ней в письмах, которые написал на следующий день жене и матери. Оделл кратко записал в дневнике: «Обычная тибетская закуска с палочками для еды на китайский манер, затем интересное торжественное благословение великого и в то же время добродушного и искреннего ламы, который коснулся наших голов серебряным молитвенным колесом и дал очень разумные наставление носильщикам». Джон Ноэль, снимавший церемонию с крыши внутреннего двора, однако, утверждал, что лама произнес несколько жутковатое и грозное предупреждение: «То, что вы вернулись с горы, радует демонов. Они заставили вас уйти и сделают это снова».

Ирвина ритуал заинтриговал и одновременно озадачил, кроме того, у него возникли серьезные сомнения относительно тибетской кухни. «Получив благословение – лама коснулся наших голов серебристой металлической перечницей (по крайней мере, так это выглядело), – мы сели, после этого во двор набилась целая толпа кули. Они трижды кланялись, касаясь головой земли, делали свои подношения и получали благословение. Лама обратился к носильщикам с небольшой и хорошей речью, а затем произнес молитву или молитвы, которые звучали одинаково и закончились на удивительно глубокой ноте. В лагерь мы вернулись около трех. На обратном пути тибетская еда у меня несколько раз просилась назад». Нортона и Брюса волновало только, чтобы встреча с Ринопче укрепила дух носильщиков. И это, несомненно, удалось. «Его молитвы и благословения словно вдохнули в них новые силы, – вспоминал Брюс, – на пути в базовый лагерь они стали почти такими же веселыми, как и прежде».

Однако неуверенность никуда не делась. Никакие молитвы и ритуалы не могли изменить реальность. Всего семь ужасных дней в третьем лагере, как позже отметил Сомервелл, «обескровили нас, мы стали слабыми, едва ли не инвалидами, вместо того чтобы оставаться крепкими и сильными, какими были в 1922 году».

Несмотря ни на что, Мэллори при этом сохранял отличное настроение и оптимизм – как всегда накануне горного приключения, когда все решения приняты и все силы брошены на штурм вершины. «Должен сказать тебе, что с огромной гордостью считаю себя самым сильным, у меня больше всего шансов достичь вершины, неважно, с кислородом или без. Возможно, ошибаюсь, но почти уверен, что Нортон думает так же. Мы с ним вчера сошлись во мнении, что никто из новых участников, за исключением разве что Ирвина, не сможет тягаться с ветеранами, так что старая команда снова в деле», – писал он Рут на следующее утро после визита в монастырь.

Именно в этом и заключалась проблема. Запас прочности экспедиции оказался слишком мал. Оделл и Хазард медленно акклиматизировались. Битэм, кое-как оправившийся от дизентерии, был слаб. Хазард, кроме того, представлял проблему для всех, особенно он не ладил с Битэмом. Лишь невозмутимый Оделл мог выдержать импульсивное поведение Хазарда, который, по словам Сомервелла, после войны «выстроил вокруг себя защитную стену. Время от времени он показывается из-за нее с возгласом “Боже, как здорово!”, потому что на самом деле наслаждается каждой минутой путешествия по Тибету, в том числе трудностями. Затем дверь захлопывается, чтобы ничто не проникло извне».

Если у Сомервелла имелись сомнения относительно Хазарда, то Мэллори сомневался насчет ближайших друзей. «У Сомервелла, похоже, не столь хорошая физическая форма, какая была два года назад, – писал он Рут 16 мая, – а Нортон, по ощущениям, не особенно силен сейчас. Тем не менее они наверняка составят крепкую связку. Надеюсь, что теперь все пойдет как надо». Все больше надежд он возлагал на Ирвина – «звезду среди новых участников». Мэллори писал матери: «Очень милый парень… хорошо обращается с носильщиками… здравомыслящий, добрый и спокойный, но сильный, с высокими идеалами». Из всех участников, писал он Рут, «у Ирвина самый сильный дух победителя, он очень работоспособен, блестяще разбирается в технике, против него лишь молодость (хотя в чем-то она весьма кстати) – он острее реагирует на тяжелые ситуации, а еще отсутствие альпинистской подготовки и практики в какой-то степени будет сказываться, если речь зайдет о скалолазании или даже об экономии сил на легком участке склона. Тем не менее он будет идеальным напарником на восхождении и самым смелым из всех».

Пятница началась с кристально чистого утра, как и предсказывал Дзатрул Ринпоче. «Погода резко изменилась к лучшему, – писал Хингстон. – Нортон, похоже, доволен таким поворотом дел и планирует начать восхождение завтра». Суббота была еще лучше, Ирвин назвал ее «идеальным днем»: «Рано утром не было ветра. Какая жалость, что мы все еще внизу!» Дата 17 мая, в которую изначально планировался штурм вершины, теперь означала просто возвращение на гору, новую попытку, чреватую триумфом или трагедией, выходом в запредельное или катастрофой. «Наше отступление – лишь временная отсрочка, – писал Мэллори. – Мы взяли паузу. Все должно решиться в скором времени. Следующая попытка будет последней, мы соберем все силы и пойдем на решающий штурм».

В воздухе чувствовался скорый приход муссона. В 1922 году он начался на две недели раньше обычного, «мягкое дыхание юго-восточного ветра», вспоминал Нортон, пронеслось над Северным седлом и привело к гибели 7 человек 7 июня, этот день британцы назвали черной средой. Если в 1924-м непогоду на горе при первой попытке восхождения можно было считать преддверием муссона, то, получается, теперь он уже пришел, и 17 мая альпинисты начали вторую попытку восхождения, «одержимые страхом, что уже опоздали и что буря со всей силой обрушится до того, как мы закрепимся на Северном седле», писал Нортон. Оставалось лишь придерживаться плана, но все прекрасно понимали, что штурм из лагерей VI и VII начнется в конце мая, на две недели позже запланированного.

Джеффри Брюс творил чудеса, его авторитет у носильщиков оставался непререкаемым и, по словам Сомервелла, это было наиболее важно в условиях кризиса. «Одни люди чувствуют, как правильно поступить в той или иной ситуации, – писал он позже, – кто-то обладает способностью мотивировать других делать необходимую работу. Джеффри – один из немногих, кого я знаю, кто сочетает в себе эти два качества. Он точно знает, как добиться от носильщиков наилучшей работы, и делает это с позиции силы, но в сочетании с добротой и хорошим отношением». Мэллори точно так же уважал Нортона. «Я рад, что предприму первую попытку, – отмечал он в одном из последних писем домой. – На этот раз нас так просто не остановить, все организовано как следует». Нортон, добавлял он, заслуживает всяческих похвал. Если они и поднимутся на гору, то только с поддержкой военных – Брюса и Нортона.

17 мая, в субботу, погода была великолепная. После легкого завтрака Нортон, Оделл, Сомервелл, Шеббер и Мэллори с 11 носильщиками отправились в лагерь I, намереваясь добраться до второго лагеря к вечеру воскресенья. Ирвин, у которого началась дизентерия, принял лошадиную дозу сильнодействующего лекарства и смог присоединиться к Хазарду и Ноэлю на следующее утро. В базовом лагере остался только Хингстон, который присматривал за больными, включая Битэма, мучившегося из-за приступа радикулита. К вечеру понедельника Ноэль и Брюс пришли в лагерь I, намереваясь позднее подняться сразу до третьего лагеря; Ирвин и Хазард находились во втором лагере, также готовые идти в третий. Шеббер вернулся в лагерь II из лагеря III, удостоверившись, что четверо самых сильных и опытных альпинистов экспедиции – Нортон, Сомервелл, Мэллори и Оделл устроились нормально. После череды неудач всего за двое суток Нортон снова привел экспедицию к подножию Северного седла.

Утром 20 мая, когда Ирвин и Хазард пришли в третий лагерь, группа Мэллори – Нортона отправилась на поиски маршрута на седловину. Когда альпинисты шли вверх, пытаясь отдышаться на высоте 6400 метров, небо расчистилось и удалось впервые рассмотреть верхнюю часть Северного седла. Как и стоило предположить, рельеф сильно изменился. В 1922 году в районе четвертого лагеря через седло проходила трещина шириной всего пару метров. За два года все, что находилось ниже трещины, обрушилось. Оставшееся выше теперь представляло собой грозное препятствие из темно-голубого льда.

Мэллори и Нортон выбрали линию подъема чуть севернее маршрута 1922 года, и, вместо того чтобы идти траверсом, отправились прямо вверх. Это оказалось сложнее, но в итоге безопаснее. Сомервелл через час замедлился и отстал, у него начался жар. Мэллори возглавил группу, за ним следовал Нортон, а затем Оделл и Лхакпа Церинг – участник экспедиции 1922 года, несший деревянные вешки и веревку, которыми маркировали маршрут. Вскоре альпинисты подобрались к серьезному препятствию – узкому камину, обойти который не было возможности, он поднимался более чем на 60 метров в отвесной стене. Стенки камина оказались гладкими, без единой зацепки, и вниз он уходил в темноту бездонной трещины. Раздумывая, как преодолеть препятствие, Нортон сказал: «Черт побери!» и посмотрел на Мэллори. «Столкнувшись с серьезной проблемой, – писал он позже, – Мэллори всегда вел себя более-менее одинаково. Он мысленно засучивал рукава, инстинкт побуждал его броситься вперед. И он полез вверх по стене и камину, аккуратно, но в присущем исключительно ему красивом стиле». Это было не столько восхождение, добавил Нортон, сколько гимнастическое упражнение, «но только на высоте 6700 метров, которая не очень способствует занятиям гимнастикой. Полагаю, проход всего камина до самой желанной маленькой полки занял час. Такого напряжения мне еще испытывать не доводилось».

Оделл сильно мучился, на что Мэллори обратил внимание, но в конце концов собрался с силами, и все четверо продолжили подъем, траверсируя склон. В одном месте пришлось преодолеть узкий ледовый гребень, который с одной стороны обрывался в трещину, а с другой – в пустоту, лишь далеко внизу был ледник. Наконец около 14:30, спустя 7 часов после выхода, альпинисты достигли полки, где в 1922 году стоял лагерь. Никаких следов от него не осталось. Снежно-ледовый рельеф с тех пор стал совершенно другим. Несмотря на то что это место по-прежнему защищала от ветра высокая снежная стена, то, что раньше представляло собой широкую площадку, теперь стало узкой полосой шириной не более 9 метров, «выгнутой поверхностью нетронутого, сверкающего снега, где ровного пространства едва хватило для ряда наших маленьких палаток», – вспоминал Нортон.

Он присел отдохнуть за стеной, наслаждаясь отсутствием ветра и пробивающимся через облака солнечным светом, а Оделл и Мэллори отправились дальше, прокладывая маршрут через лабиринт снежных гребней и трещин, чтобы выбраться на само седло. Мэллори проделал львиную долю работы, вырубая ступени во льду по пути наверх, это, по воспоминаниям Нортона, стало «тяжелой работой для уставшего человека». Поэтому вскоре Мэллори сменил Оделл, он сумел найти надежный ледовый мост через самую опасную из трещин, который должен был выдержать их во время неоднократных переходов в верхние лагеря и обратно. В 15:45 вся группа, установив лагерь IV, поспешила вниз, люди были измотаны до предела и шли уже на автомате, кое-где сильно рискуя. «Чем меньше вспоминаю об этом спуске, тем лучше», – отмечал позже Нортон.

По правде говоря, им крупно повезло, что никто не травмировался и не погиб. Забыв об осторожности, люди спускались по маршруту 1922 года – тому самому, который закончился гибелью 7 носильщиков. Нортон и Мэллори шли, не связываясь, Оделл с Лхакпой спускались в связке, британец шел впереди. Кошек ни у кого не было. В одном месте Нортон поскользнулся, но удержался, чуть позже Лхакпа потерял равновесие и покатился вниз по склону. Остановиться он сумел только благодаря участку мягкого глубокого снега. По непонятной причине Оделл не проследил, что носильщик привязался обычным узлом, который просто распустился. А Мэллори в какой-то момент исчез. Он вспоминал: «Поверхность внезапно подалась под ногами, и я провалился. Снег засыпал меня со всех сторон. К счастью, я упал всего где-то на 3 метра и повис, полуослепший и задыхающийся. Довольно быстро стало понятно, что вишу я только на ледорубе, который все еще держал в правой руке и который встал поперек провала, но застрял очень непрочно. Внизу была крайне неприятного вида темная бездонная дыра. Я пережил несколько страшных мгновений, прежде чем удалось понадежнее закрепиться, и стал кричать вверх, через круглое отверстие, в котором виднелось голубое небо». Мэллори звал на помощь, но остальные спустились ниже и поэтому ничего не слышали. В конце концов ему пришлось прорубаться наружу через край трещины, зная, что каждое движение может стать последним и он полетит вниз почти наверняка навстречу смерти.

В третий лагерь альпинисты пришли около 18:30 совершенно обессиленные. Было жутко холодно, темные камни, которые в 1922 году нагревались солнцем и излучали тепло вечером, сейчас были скрыты под снегом. Вода замерзла, а на такой высоте невозможно приготовить ни горячей еды, ни теплого питья. Нортон писал об «отвратительности ужина, когда лагерь находится в холодной тени, а ноги словно камни». Еда имела привкус керосина, а из-за холодного воздуха горло у всех болело так сильно, что едва удавалось глотать. Помимо головной боли у всех начался кашель, его приступы не дали выспаться.

Поэтому, несмотря на усталость, Мэллори бодрствовал почти всю ночь, «так заходясь от кашля, что, казалось, вывернет кишки», – писал он Рут. Нортон, деливший палатку с Мэллори, тоже не мог уснуть, он думал о муссоне и трудностях ледового камина, по которому как-то должны подняться носильщики с грузом. С первыми лучами солнца он набросал несколько строк: «Посредственная ночь – голова чересчур забита мыслями о трудностях и опасностях восхождения. Утром пасмурно и тепло, пошел легкий снег. Мне не очень нравится такая погода. Молю небеса, чтобы это было не начало муссона, ибо никто и ничто не обезопасит часть маршрута на Северное седло в плохую погоду».

На следующее утро, в среду, 21 мая, несмотря на усилившийся снегопад, Хазард, Ирвин и Сомервелл повели 10 носильщиков на седловину, чтобы занести туда все необходимое. Условия были ужасными, вспоминал Ирвин, а подъем «чертовски труден». Хазард и носильщики «работали до кровавого пота», чтобы протоптать тропу в глубоком снегу, писал Сомервелл. В случае Хазарда метафора оказалась буквальной: полученная на войне рана на правом бедре открылась и сильно кровила большую часть дня.

Сомервелл первым поднялся по камину, за ним последовал Ирвин. Хазард внизу привязывал грузы, и более двух с половиной часов Ирвин с Сомервеллом один за другим поднимали их наверх. «Ирвин, – отмечал Нортон, – словно стальная башня, в прекрасной физической форме и работает без остановки». Тем не менее это была долгая и изматывающая работа, и, чтобы вернуться, как планировалось, в лагерь III до наступления темноты, Ирвин и Сомервелл оставили Хазарда и носильщиков в 45 метрах ниже лагеря IV и отправились вниз. Из-за тумана и снегопада видимость упала до сотни метров, Ирвин «один раз очень неприятно поскользнулся на спуске». Они с Нортоном добрались до палаток в сумерках.

Планировалось, что Хазард и кули останутся в лагере IV на ночь, а затем вернутся в третий лагерь. Пока Сомервелл и Ирвин в лагере III отдыхали и готовились к первой попытке штурма вершины, Оделл и Джеффри Брюс с еще 12 носильщиками должны были отправиться в лагерь IV в четверг утром, переночевать, а затем продолжить подъем по Северо-восточному плечу и установить лагерь V на высоте 7770 метров. К несчастью, снегопад, который затруднил спуск Сомервеллу с Ирвином, продолжался всю ночь и весь следующий день, заперев людей в лагерях. «Ужасный день, – писал Сомервелл. – Сегодня хотели полностью оборудовать лагерь на седле, но не смогли даже выйти. Тут сущий ад. Думаю, 13 человек на седле чувствуют себя гораздо лучше, чем мы. Выпавший снег делает путь наверх очень опасным. Надеемся отправиться завтра, но на склонах седла будет очень трудно». Ночью температура упала до минус 31 градуса. «До трех часов дня шел сильный снег, – записал Нортон в дневнике. – Невозможно ничего делать, кроме как лежать в спальниках, едва чувствуя ноги от холода, и беспокоиться о Хазарде и его верных 12 парнях».

Утро 23 мая выдалось ясным, воздух был «острым, как нож». Брюс и Оделл отправились наверх в 9:30 в надежде добраться до четвертого лагеря, но глубокий снег скоро замедлил их продвижение. Обоим потребовался кислород, но к 15:00 удалось подняться только к подножию камина, в итоге они отступили и в этот момент с удивлением увидели Хазарда выше по склону и небольшую группу носильщиков, шедших вниз. Небо оставалось чистым, но ветер гнал поземку, вздымая в воздух снег, и уносил все звуки. Оделл с Брюсом кричали, но Хазард их не услышал, и они отправились назад, в лагерь III.

К вечеру в лагерь спустился и Хазард, и тут выяснилась пренеприятная история. Пережив жутко холодную ночь и полагая, что Брюс и Оделл с носильщиками доберутся до четвертого лагеря днем, Хазард оставил повара – старого надежного Пу – одного на седле и повел 12 своих носильщиков обратно в лагерь III. Но по пути у троих сдали нервы, они запаниковали и вернулись на седло. От усталости Хазард не заметил их ухода. Так что в лагерь III он спустился только с 8 носильщиками, а остальные четверо были вынуждены провести вторую ночь на Северном седле. Их единственный мешок с продуктами улетел вниз, и все, что осталось из еды, – ячменная мука и консервы, которые тибетцы открыть не смогли. Остальные участники в третьем лагере были ошеломлены таким безрассудством Хазарда. «Трудно понять, как именно это произошло, – писал Мэллори, – но, очевидно, он совсем не контролировал носильщиков, в итоге четверо остались наверху, и один из них сильно обморозился».

Эта ситуация стала проверкой Нортона как лидера на прочность. С усилением муссонного ветра условия на седле могли только ухудшиться. Если быстро не спустить носильщиков, они погибнут. Времени оставалось сутки, максимум двое. Однако британцы были измотаны, хотя даже еще не пытались начать штурм вершины. У Мэллори и Сомервелла началось нечто вроде бронхита, и они заходились от кашля, Ирвин слег с диареей, Оделл не спал несколько суток из-за головной боли, Хазард из-за своей раны потерял много крови и был не в состоянии идти. А для спасения требовались навыки и выносливость самых сильных альпинистов – Мэллори, Сомервелла, Ирвина и самого Нортона. Таким образом, под угрозой оказались именно те, у кого были наибольшие шансы достичь вершины Эвереста.

Нортон, однако, не колебался ни минуты. «Единственное, что имело значение, – писал он, – спустить людей живыми». Он дал себе слово, что при нем трагедия 1922 года не повторится. Однако все прекрасно понимали, что подъем будет крайне тяжелым. Лавинная опасность была очень велика, а состояние снега – попросту ужасно. Нортон оценил шансы на успех как два к одному. Мэллори в письме домой Рут писал, что шансы на неудачу десять к одному. Вечером все собрались при свечах в палатке и стали строить планы на утро. «Это было мрачное совещание, мы прекрасно понимали, что, если еще раз уйдем с горы, то с идеей восхождения в этом году придется завязать».

Перед сном британцы уже по привычке собрались между двумя палатками, стояли и топали по плоским камням, чтобы разогнать кровь. Они назвали свои палатки Балморал и Сандрингем, в честь замков монаршей семьи. Оделл и Сомервелл спали в одной палатке, Нортон и Мэллори – в другой. Говорить было не о чем. «Когда мы легли спать и слушали в темноте шелест снега по стенкам палатки, то понимали, что шансов мало, – вспоминал Нортон, – хотя плохие мысли предпочитали держать при себе. Около полуночи снег перестал, и вышла луна».

* * *

24 мая, в субботу, был яркий рассвет. Ирвин, который должен был участвовать в попытке спасения, проснулся с такой головной болью и расстройством желудка, что ему пришлось уходить вниз с Джеффри Брюсом и Хазардом, которым Нортон приказал эвакуироваться из лагеря III. Их целью был первый лагерь, однако Ирвин настолько ослаб, что его пришлось оставить под присмотром Шеббера в лагере II, а Хазард продолжил спуск в базовый лагерь. Битэм, вопреки указаниям Хингстона, с горем пополам добрался до второго лагеря, но оставался слишком слабым, чтобы как-то помочь. В базовом лагере Хингстон только что узнал о смерти своего отца, которая случилась три месяца назад, и ухаживал за больным Манбахадуром, у которого началась пневмония и который находился в критическом состоянии. «Хингстон не может уйти с базы, – писал Ирвин в дневнике, – поскольку его пациент вот-вот умрет. Ночь спокойная, но лицо очень болит». Ирвин сгорел на солнце, а ветер и холод лишь усугубили ситуацию, и каждый раз, когда он прикасался к лицу, на пальцах оставались фрагменты облезающей кожи.

Мэллори, Сомервелл и Нортон пошли наверх в 7:30 утра, пробираясь по пояс в свежем снегу. Мэллори поднимался, пока хватало сил, затем уступил место Сомервеллу, который с трудом добрался до места, где Брюс и Оделл накануне бросили свои грузы. Здесь его сменил Нортон, у него одного были кошки. Нортон тоже поднимался, пока не изнемог, и тогда впереди опять пошел Мэллори. И они лезли все выше, сменяя друг друга. Ни разу за семь часов подъема не было так, чтобы снежный покров оказался по колено, в основном снег доходил до бедер и выше. Когда наконец, совершенно обессиленные, британцы добрались до полки, на которой стоял лагерь IV, из палатки показались четверо носильщиков и, спотыкаясь и опираясь друг на друга, направились к ним. Нортон крикнул, спросив, смогут ли они идти. «Вверх или вниз?» – ответили стойкие шерпы, хотя двое из них, Намгьял и Учунг, уже получили сильные обморожения. «Вниз, дурак!» – воскликнул Нортон, пораженный тем, что носильщики, судя по всему, не подозревали о грозящей им опасности.

Их отделял от спасателей участок крутого склона, и предстоял опасный траверс по глубокому снегу в условиях явной лавинной опасности. Сомервелл, страхуемый Нортоном и Мэллори, стал медленно продвигаться к носильщикам. Когда до них осталось около 10 метров, шестидесятиметровая веревка закончилась. Было уже четыре пополудни. Времени спускаться за другой веревкой не было, и носильщики сами стали продвигаться к Сомервеллу. Первый благополучно добрался до него и пошел вниз на страховке Нортона. Второй тоже прошел удачно и почти достиг Мэллори, когда двое оставшихся опрометчиво решили спускаться вместе. Сомервелл крикнул им остановиться, но было поздно. Пласт снега под ногами людей сдвинулся, и они понеслись вниз навстречу неминуемой гибели.

К счастью, лавина остановилась в нескольких метрах от края глубокого обрыва. Оба носильщика поднялись на ноги и замерли, дрожа от страха и будучи не в силах пошевелиться. Сомервелл приказал им сесть, отвязался от страховки, вогнал ледоруб в снег и прикрепил к нему веревку. Затем медленно пошел по склону вниз, держась одной рукой за веревку.

ЭТО БЫЛО ТАК ЖЕ СТРАШНО, КАК ПОДПЛЫВАТЬ К УТОПАЮЩЕМУ: В ПАНИКЕ НОСИЛЬЩИКИ МОГЛИ СДЕЛАТЬ ВСЕ ЧТО УГОДНО. СОМЕРВЕЛЛУ ЕДВА ХВАТИЛО ВЕРЕВКИ, ЧТОБЫ ДОБРАТЬСЯ ДО НИХ. ОН СХВАТИЛ ОДНОГО НОСИЛЬЩИКА ЗА ШИВОРОТ И ОТВЕЛ ЕГО В БЕЗОПАСНОЕ МЕСТО. ЗАТЕМ ВЕРНУЛСЯ ЗА ВТОРЫМ.

Было уже 16.30, а британцам еще предстояло спуститься с Северного седла с четырьмя подопечными, которые ослабли от голода и страха, а у двоих из них были сильные обморожения. Мэллори шел первым в связке с одним из носильщиков, за ним следовал Сомервелл, ведя за собой двух других. Нортон замыкал, ведя Намгьяла, который уже не мог пользоваться руками – они распухли из-за обморожения и представляли собой странное и жуткое зрелище. Альпинисты спустились по камину и в сумерках добрались до ледника у подножия седла. Здесь Намгьял упал без сил. Нортон подхватил его, словно раненого солдата на фронте, и потащил дальше. В 19:30, когда альпинисты наконец достигли морены в 1,5 километра выше лагеря III, из темноты появились две темные фигуры. Это были Оделл и Джон Ноэль с едой и термосом с горячим супом. Ноэль, который весь день занимался съемкой спасения, позже описал этот момент: «Мы проплутали в темноте около полутора часов, прежде чем наконец в ответ на наши крики услышали ответ. Когда мы встретились, вся группа Мэллори опустилась на снег, они полностью вымотались. Носильщики все были как пьяные и едва реагировали на происходящее. Нортон, Сомервелл и Мэллори почти не говорили. Мы стали отпаивать и кормить пострадавших. Одного носильщика вырвало, едва он взял пищу в рот, а другого пришлось поддерживать в полусидячем положении, чтобы напоить. Вся четверка кули была более непригодна ни к какой работе до конца экспедиции. В течение следующих нескольких дней из третьего лагеря проходил спуск больных и пострадавших».

Собственно говоря, это касалось всех. Муссон набирал силу, каждый день был на счету, но Нортон с огромным разочарованием отдал приказ о втором полном отступлении с Северного седла. «На следующее утро, – писал он, – слава богу, мы повернулись к третьему лагерю спиной и, сопровождая жалкий маленький отряд из хромых, увечных и ослепших, пришли во второй лагерь, подгоняемые северо-восточным ветром и вновь начавшимся снегопадом».

К вечеру воскресенья, 25 мая, Нортон, Сомервелл, Оделл и Шеббер были в лагере II, причем Нортон и Сомервелл планировали отправиться ниже на следующий день. Мэллори сразу прошел весь путь до лагеря I. Хазард и Битэм находились в базовом лагере, где в то утро скончался носильщик Манбахадур. «Несчастья преследуют экспедицию, – написал Хингстон в дневнике. – Манбахадур, который сильно обморозил ноги, умер сегодня утром от пневмонии. Это, пожалуй, к лучшему, потому что в противном случае он бы потерял обе ноги. Плохо то, что погода переменилась. Сегодня ветер дул не с Эвереста, а наоборот, с севера. Причем это теплый ветер, принесший кучевые облака. Может, муссон? Тогда это очень тяжелый удар. Это значит, что восхождение станет невозможным, а ведь никто из нас еще не поднимался выше Северного седла. Немыслимо, чтобы экспедиция потерпела неудачу, но мы столкнулись с неожиданно суровыми погодными условиями, которые не могли предвидеть. Шеббер прислал записку из лагеря II и сообщил, что планы будут пересматривать. Нортон спустился в лагерь I. Действительно, похоже, что разрабатывается новый план. Экспедиция просто не может вернуться, поднявшись только на Северное седло».

На следующий день Нортон вызвал Хингстона в лагерь I на «военный совет». Судьба экспедиции повисла на волоске. Спасение четырех носильщиков едва не привело к катастрофе. Когда Том Лонгстафф прочитал о случившемся в индийских газетах, то воскликнул: «Что ж, поговорим о том, как подергать смерть за усы – эти люди ухитрились пролезть сквозь щели в стиснутых зубах!» Позже стало известно, что Джеффри Брюса исключили из состава спасательной группы, потому что Нортон, считавший, что велика вероятность гибели всех трех спасателей, не хотел подвергать Брюса риску, поскольку его знания и навыки потребовались бы, чтобы вернуть остальных участников в Индию.

Ни в экспедиционных дневниках, ни в личных дневниках Шеббера, Хингстона, Оделла или Ирвина, ни в письмах Мэллори и Битэма, ни в последующих рассказах и мемуарах нет никаких признаков того, что кто-то из участников сомневался в решении Нортона рискнуть всем ради спасения жизни носильщиков. Однако все прекрасно понимали, что означает эта спасательная операция. Как отметил Шеббер, «это было самое смелое и самое тяжелое испытание за всю экспедицию, и потеря времени и физической формы тремя сильнейшими альпинистами, возможно, стоила нам горы».

* * *

Положение было отчаянным. Нортон и Мэллори, Оделл, Сомервелл и Брюс прекрасно понимали, что не просто нация, но целая империя ждала только одного – успеха, победы во что бы то ни стало. 26 мая, в день, когда Нортон созвал военный совет, члены Королевского географического общества собрались в Лондоне на юбилейную встречу и ужин. Тысяча мужчин в черных фраках и при галстуках обсуждали в числе прочего Эверест и с нетерпением ждали новости об успешном восхождении. Большинство этих людей ничего не знали о горе и даже представить себе не могли, какие трудности испытывают альпинисты.

Прошел месяц с момента прибытия британцев в долину Ронгбук, но, несмотря на тщательно продуманные планы, мало что удалось сделать. В лагере IV на седле имелось всего четыре палатки, а спальных мешков хватало на двенадцать носильщиков и одного альпиниста. Снаряжение и продовольствие для верхних лагерей были рассредоточены по всей длине ледника Восточный Ронгбук. Из 35 шерпов-«тигров» только у 12, по словам Шеббера (по оценке Брюса – у 15), оставались силы и здоровье, чтобы подняться в лагерь III и на Северное седло. Единственное, что оказалось полностью готово к восхождению, – кислородное оборудование, и то благодаря Сэнди Ирвину. Но с учетом веса кислородных систем и полного распада линии снабжения баллоны в тот момент казались скорее обузой. На «военном совете» Джеффри Брюс настаивал на полном отказе от кислорода, чтобы немногочисленные оставшиеся в строю носильщики могли поднимать на гору более нужные вещи: еду, топливо, палатки и снаряжение.

Нортону по-прежнему не давала покоя погода. До даты, когда в 1922 году муссон обрушился на район Эвереста в полную силу, оставалась всего неделя. Разумеется, в то время не существовало никакой метеорологической статистики для района Эвереста, кроме наблюдений, что сделали в ходе двух предыдущих экспедиций. Альпинисты не могли знать, что погодные условия в мае 1924-го были весьма необычны, но не имели ничего общего с муссоном. Поздней весной в Западном Афганистане сформировалась область низкого давления, вызвавшая серию мощных бурь на севере Индии, которые принесли холод и плохую погоду почти во все районы Гималайского хребта. Эта информация, будь даже она известна, вряд ли бы утешила участников экспедиции – они бы узнали, почему им так трудно пришлось, и стало бы понятно, что испытание муссоном еще впереди.

Консилиум 26 мая, начавшийся в полдень, затянулся до вечера, и все участники – Нортон, Мэллори, Сомервелл, Ирвин, Брюс и Хингстон – остались ужинать в палатке Ирвина. «Схему пересмотрят, – писал Хингстон в тот вечер, – первоначально предполагалось, что будет 7 лагерей, сейчас очевидно, что в лучшем случае удастся установить только 6. Возможно, придется отказаться от кислорода. Обсуждались различные варианты, высказывались различные мнения, но окончательное решение отложили до утра. Безусловно, мы предпримем еще одну попытку, если, конечно, погода позволит. Но ресурсов осталось немного, что, конечно, и риски увеличивает, и уменьшает шансы на успех».

Эта, в общем-то, случайная дневниковая запись, сделанная Хингстоном, который не был сильно вовлечен в штурм вершины и потому несколько отстраненно наблюдал за происходящим (что делает его заметки ценными для исследователей), свидетельствует о кульминации. До 26 мая сильной стороной экспедиции были порядок и дисциплина, продиктованная планом, который основывался на двух фундаментальных убеждениях. Поразительные результаты Финча на горе в 1922 году и все, что удалось с тех пор узнать об Эвересте, не оставляли сомнений, что кислород будет играть важнейшую роль, если альпинисты хотят взойти на вершину и благополучно вернуться. Мэллори, несмотря на то что стал сторонником кислорода довольно поздно, теперь считал, что любая бескислородная попытка станет не более чем красивым, но сомнительным жестом в угоду устаревшим убеждениям. Во-вторых, опыт 1922 года убедил его, что лишь при наличии еще одного лагеря, оборудованного надлежащим образом выше седла, на высоте как минимум 8320 метров, появится шанс совершить восхождение и вернуться в тот же день. Это был ключевой элемент его «мозгового штурма», его схемы, которую Нортон и другие участники одобрили в Шегар-Дзонге. Отказ от кислорода и дополнительного лагеря означал потерю ориентиров и свидетельствовал скорее об отчаянии. Тем не менее 27 мая альпинисты решили поступить именно так.

«Мы решили полностью отказаться от кислорода, – писал позже Нортон. – Необходимо отдохнуть два-три дня, а затем шесть альпинистов и все работоспособные шерпы перейдут в лагерь III. В два следующих дня две связки по два человека из четвертого лагеря пойдут вверх. Первая установит лагерь V на высоте 7770 метров, на следующий день поднимется и установит лагерь VI на отметке 8300 метров – по сути, легкий бивак и уже оттуда отправится на штурм вершины. Вторая двойка будет действовать независимо от первой и попытается сделать то же самое, если первая попытка не удастся. Третья двойка будет находиться в резерве в лагере IV».

Что касается состава связок, здесь все было довольно просто. Шеббер, вспомнив попытку восхождения Джеффри Брюса в 1922 году, вызвался добровольцем, однако «Нортон решительно отклонил это предложение». Битэм был вне игры из-за радикулита, Хазард потерял доверие остальных участников после инцидента на седле и потому оставался в третьем лагере. Ирвина – наиболее энергичного, сильного, но неопытного решили оставить в резерве с Оделлом, который, несмотря на большой альпинистский опыт, «очевидно, сильно страдал от высоты», как отмечал Хингстон в медицинском отчете 26 мая. Таким образом, состав первых штурмовых двоек оказался следующим: Брюс и Мэллори, Сомервелл и Нортон.

Мэллори понимал, что это не план, а вынужденная мера и, по сути, безрассудство. Тремя днями ранее, накануне второго отступления из лагеря III, он написал Рут, высказывая сочувствие Нортону: «Бедный старина Нортон тяжело переживает, он ненавидит саму мысль о подобном беспорядке». Теперь же, накануне возвращения альпинистов на гору, Мэллори с горечью сообщал старому другу Дэвиду Паю: «Мы снова готовимся к восхождению, и авантюра теперь кажется еще отчаяннее… Здравый смысл фактически отброшен в пользу двух последовательных попыток штурма без кислорода. Джеффри Брюс и я в первой связке, если все будем в форме, Нортон и Сомервелл – во второй. В общем, старая гвардия снова впереди, но нет понимания, какая стратегия окажется успешной. Если муссон позволит пойти наверх из четвертого лагеря, он почти наверняка настигнет нас в один из дней штурма. Блестящие перспективы!»

Личные переживания Мэллори оставил при себе и в письмах. Его последнее публичное заявление, опубликованное 26 мая в Times, звучало совсем иначе, несмотря на то что судьба экспедиции висела на волоске: «Мы лишь взяли паузу перед новым рывком. Все скоро решится. Третий выход на ледник Восточный Ронгбук станет последним вне зависимости от результата. Мы учли потери и примерно знаем, сколько бойцов придется исключить из рядов нашей маленькой армии при планировании следующего этапа сражения… Мы не ждем пощады от Эвереста».

Самые глубокие опасения Мэллори высказал своей любимой Рут в письме, написанном вечером 27 мая. «Девочка моя, это было тяжелое время – я оглядываюсь назад, вспоминая огромные усилия и изнеможение… Смотрю из палатки в мир снега и исчезающих надежд… Мы все сильно сдали… Один лишь Джеффри Брюс сейчас остался в хорошей форме. Нортон дал мне право решать, кто войдет в штурмовые двойки, после того как назначил меня в состав первой двойки, если я не против. Но я очень сомневаюсь, что мне достанет сил… Послезавтра мы снова пойдем вверх – отсюда шесть дней до вершины!»

Мэллори лежал в спальнике и писал письмо, которое Рут получит уже после того, как все решится наверху, и его мысли были заняты домом и семьей. Он сетовал на то, что их машина доставляет столько хлопот, радовался прекрасному стихотворению от дочери, сообщил, что его мать отдыхает в Экс-ан-Провансе и что у нее отличное настроение. Еще он попросил Рут написать от него записку Дэвиду Паю, который писал ему из Пен-и-Пасс – места, которое значило для него так много до войны. Закончил Мэллори свое последнее в этой жизни письмо следующими словами: «Свеча догорает, и мне придется остановиться. Дорогая, я желаю тебе самого главного – чтобы тревоги твои закончились еще до того, как получишь это письмо, чтобы пришла лучшая и самая быстрая новость. Шансы у нас 50 к 1, но мы еще поборемся и будем гордиться собой. С большой любовью, всегда любящий тебя Джордж».

* * *

В среду, 28 мая, утро выдалось ясным, но в остальном все было не очень. Мэллори выглядел больным и большую часть времени проводил, уединившись в своей палатке. Казалось, будто у него не осталось сил, писал Джон Ноэль, добавляя, что самый лучший альпинист экспедиции «работал на одной нервной энергии». Ноэль поделился своими наблюдениями с Нортоном, и тот решил не беспокоить Мэллори, Сомервелла и Брюса весь день, чтобы дать им отдохнуть.

Ирвин отправился к Оделлу и Шебберу во второй лагерь. Их задачей на ближайшие двое суток стало создание веревочной лестницы, которая решила бы проблему подъема по ледовому камину. Это была идея Ирвина, конструкцию, конечно же, тоже придумал он. Для каждой третьей перекладины лестницы использовали колышки от палатки, а все остальное делали из пеньковой веревки, плетя лестницу вручную – тяжелая задача в походных условиях и на морозе. Вместе с Ирвином Нортон отправил в лагерь II шерпов-высотников, которые еще оставались в нормальной форме, – всего 15 «тигров».

Британцы восхищались шерпами, но не особо старались понять их мироощущение. Янгхазбенд утверждал, что у подножия Эвереста живут сотни тибетцев, которые «могли бы добраться до вершины в любое время, тем не менее они этого не делают, поскольку просто не имеют такого желания. И у них нет духа». Битэм, в свою очередь, считал, что характеру шерпов чего-то фундаментально недостает: «Говорят, эти люди могли бы легко достичь вершины, если бы захотели. Не верю… Они хорошо акклиматизированы и физически развиты, но у них совершенно другое восприятие окружающего и иной образ мышления».

Нортон отмечал, что шерпы «представляют эдакую детскую версию британского солдата. Они охотно берутся за тяжелую и опасную работу и хорошо и с юмором реагируют на шутки и подначивания. Их сильный характер проявляется лучше всего в серьезных обстоятельствах, в таких случаях слабый человек терпит неудачу». Со стороны Нортона это высокая оценка. Он не особо разбирался в вопросах культуры и прочих тонких материях, но сразу распознавал мужество, открытость и честность.

Из всех участников, пожалуй, доктор Хингстон оказался ближе всех к пониманию тибетского менталитета. Когда Ирвин и шерпы пробирались по Восточному Ронгбуку, чтобы участвовать в финальном штурме вершины, Хингстон вернулся в базовый лагерь, сделав интересное наблюдение. Вечером 28 мая он записал в дневнике: «Сегодня я исследовал узкое ущелье, в котором жил отшельник. Я не стал подходить к его келье слишком близко, но выяснил, что она представляет собой пещеру естественного происхождения, частично закрытую каменной стеной. Этот монах буквально погребен в горах, его окружают только скальные стены, камни и ледяной поток, который проносится по ущелью. Он прожил в келье уже три года и намерен остаться еще на два. Раз в месяц из монастыря ему присылают еду, но, кроме этих случаев, людей он не видит. Это, мне кажется, самый суровый скит в самых холодных и безжизненных горах на высоте 5180 метров. Конечно, отшельник зарабатывает большую добродетель и потом будет почитаться как особенно святой лама. Не сомневаюсь, что он рассматривает нашу попытку восхождения на Эверест примерно так же, как мы смотрим на его отшельничество. Оба поступка могут показаться нелепыми и бессмысленными, однако каждый из них имеет свою ценность и приносит плоды – пусть не в материальной, а в духовной сфере».

* * *

29 мая, в день Вознесения Господня, Мэллори, Сомервелл, Нортон и Брюс вышли в лагерь II, прибыв туда к обеду. Битэм, Ноэль, Ирвин, Оделл и Шеббер уже были на месте. Хазард получил указание отправиться из базового лагеря в третий. «Завтра будет третья попытка, – написал Хингстон. – Два человека попытаются достичь вершины. Мэллори и Брюс – первая двойка, Нортон и Сомервелл – вторая. Надежда по-прежнему есть, но это будет именно что последняя попытка. Шансы остаются, если погода продержится, но трудности очень велики». В лагере II все наслаждались «прекрасным вечером, а на леднике всю ночь было шумно».

В пятницу установилась отличная погода, и настроение у альпинистов, поднимавшихся к третьему лагерю, улучшилось. Мэллори и Ирвин шли вместе, прибыв намного раньше Брюса, Нортона, Сомервелла и Оделла. К всеобщему удивлению, Битэм, не послушав Хингстона, пришел в лагерь вскоре после полудня. Он, видимо, сказал доктору, чтобы тот катился ко всем чертям и что после стольких усилий не намерен пропустить восхождение. Нортон расценил это как мятеж, незамедлительно приказал Битэму вернуться в базовый лагерь и отправить Хингстона наверх, поскольку на горе наверняка потребуются услуги врача. Хорошая погода продержалась весь день, только к вечеру появились облака. Ирвин чувствовал себя превосходно: «Сегодня мне очень хорошо. Лучше бы я пошел в первой связке, а не остался в проклятом резерве». Он оказался не одинок в своих чувствах – Мэллори, очевидно, предпочел бы Ирвина Брюсу, но решение уже было принято.

Утром Хазард оставил Шеббера во втором лагере и вышел в направлении лагеря III. Мэллори и Брюс при поддержке Оделла и Ирвина отправились из лагеря III в 8:45 с 9 носильщиками. Тонкая корка проламывалась под ногами, и альпинисты проваливались в снег более чем на полметра. Это существенно усложнило путь, но все же британцы сильно обогнали шерпов, несших тяжелые грузы. Добравшись до начала камина, Мэллори и Оделл поднялись по нему и закрепили лестницу, это сыграло решающую роль: носильщики легко преодолели камин, не снимая грузы. Выше камина вперед пошел Ирвин, а когда группа подобралась к полке, Оделл начал рубить ступени. По мере возможности они старались избавить Мэллори и Брюса от тяжелой работы, поскольку было очевидно, что на пути к вершине возникнет много трудностей. К 15:00 и сагибы, и носильщики были в безопасности в лагере IV. Ирвин сумел приготовить «обед из какао, горохового супа и языка». У Мэллори из-за солнца немного распух и покраснел глаз, но повода для беспокойства не было. Мерцающие звезды на ночном небе давали надежду на хороший день. «Прекрасный тихий вечер», – записал Оделл в дневнике. Только один носильщик выбыл из строя.

Ирвин встал в 4:30, чтобы приготовить завтрак, и, что неудивительно, быстро понял, что это «очень неприятная работа на холоде. Слава богу, что я не повар! Солнце осветило лагерь около 5:10». Погода вселяла надежду, и Мэллори, Брюс и 8 носильщиков в порыве оптимизма вышли в 6:10. Ирвин и Оделл сопровождали их до высшей точки седловины. Как только они поднялись выше заградительного гребня, задул сильнейший ветер. Ничего подобного не было в 1922 году. Это оказалось горькое возвращение в 1921 год, когда Уилер, Буллок и Мэллори едва не замерзли насмерть. Оделл с Ирвином были не против отступить, а Мэллори, Брюс и носильщики пошли дальше, словно тени. В считаные мгновения поднятый ветром снег скрыл их в белесой мгле.

Все утро 1 июня альпинисты поднимались на Северо-восточное плечо по так хорошо знакомому Мэллори маршруту. Каждый шаг на сорокапятиградусном склоне давался с трудом – приходилось пригибаться к земле, защищаясь от сильного ветра. На отметке 7620 метров, то есть значительно ниже места, где предполагалось установить пятый лагерь, четверо носильщиков остановились и бросили поклажу. Словно приговоренные к смерти, они сели на снег и отказались делать что-либо. Мэллори, Брюс и четверо других носильщиков во главе с неукротимым шерпой Лопсангом с трудом поднялись еще на 90 метров и расчистили две площадки под палатки. Затем Брюс и Лопсанг вернулись к несчастным, выбившимся из сил носильщикам и, чтобы пристыдить их, сделали не одну, а две ходки, занеся брошенные грузы наверх. Рюкзаки были легкими – всего 9 килограммов каждый, но двойной подъем и спуск по такому склону на такой высоте и при такой погоде – невероятное усилие, и у Брюса начались проблемы с сердцем, хотя в тот момент он этого еще не понимал.

Мэллори отправил пятерых носильщиков, которые больше не могли работать, вниз, на седло, оставив только троих, которых посчитал способными пойти выше, в лагерь VI, на высоту 8230 метров и более, откуда планировался штурм вершины. Мэллори и Брюс делили одну мидовскую палатку, а трое носильщиков ютились в другой. Эти хлипкие убежища, весившие 4,5 килограмма каждое, располагались на восточном склоне Плеча и были лишь частично защищены от ветра. 60 метрами ниже виднелись остатки высотного лагеря Мэллори 1922 года.

Утром было ясно, день обещал быть великолепным, но только не для людей. Носильщики оказались не в состоянии идти дальше, и никакие уговоры и даже проклятья и ругань, которыми Брюс пытался их поднять, не могли заставить несчастных отважиться подниматься выше. Мэллори, как утверждал Оделл, был в ярости. Он нацарапал записку для Нортона и отправил ее вниз с Дорджи Пасангом: «Шоу не будет – вчерашний ветер лишил духа наших носильщиков». Мэллори с Брюсом остались в пятом лагере, чтобы убрать третью палатку, а затем тоже отправились вниз, на седло. Отказ носильщиков работать означал, что попытка штурма вершины отменяется.

Любопытно, что Мэллори решил уходить вниз, а не продолжить подъем с Брюсом хотя бы для того, чтобы установить лагерь VI для Сомервелла и Нортона, которые в этот день в соответствии с планом вышли с седла наверх. Решение Мэллори отступить, скорее всего, спасло Брюсу жизнь, но в тот момент никто не знал о его проблемах с сердцем, так что мотивация для спуска явно была иная.

Мэллори не интересовал лагерь VI. Он нацелился на вершину, и будь хоть какой шанс взойти, он бы с радостью продолжил подъем с Брюсом. Но как только носильщики ушли, а вершина оказалась недосягаемой, единственной мыслью Мэллори стал спуск, чтобы дождаться новой возможности. В конце концов, он не очень верил в попытку бескислородного восхождения. Днем ранее Мэллори воздержался от помощи Лопсангу и Брюсу, когда они поднимали грузы, что совершенно на него не похоже. Этот поступок свидетельствует о том, что уже тогда Мэллори понял, что игра проиграна, поскольку большинство носильщиков отказались работать, и поэтому целенаправленно стал экономить силы для нового штурма, который пойдет так, как он планировал с самого начала: в связке с Ирвином и на искусственном кислороде.

Когда Мэллори проснулся в своем жалком биваке в лагере V тем утром, Ирвин находился в четвертом лагере на Северном седле и готовил завтрак для Нортона и Сомервелла, прибывших накануне днем. Оделл тем временем отправился в лагерь III за припасами, добрался туда за полтора часа, успев как раз к ужину с Хазардом и Ноэлем, и провел вполне нормальную ночь, несмотря на мороз в 39 градусов. Никто не заметил, но что-то таинственное случилось с Оделлом – он вновь обрел и силы, и выносливость. На следующее утро, взяв тяжелый груз, он вместе с Хазардом отправился обратно в лагерь IV.

Понедельник, 2 июня, стал еще одним днем великолепной погоды. Ирвин выбрался из палатки в пять утра, а Нортон и Сомервелл с 6 носильщиками вышли в 6:45. С собой они несли одну легкую мидовскую палатку, два спальника, еду и топливо на трое суток. У каждого имелся рюкзак, в котором были компас, электрический фонарик, смена носков и дополнительная шерстяная одежда. Нортон довольно подробно описал, как он, утеплившись, выглядел в то утро: «Я надел толстый шерстяной жилет и подштанники, толстую фланелевую рубашку и два свитера, костюм из ветрозащитного габардина, штаны которого подшиты легкой фланелью, пару мягких эластичных кашмирских обмоток под войлочные ботинки, отороченные кожей и с кожаными подошвами, подбитыми гвоздями с большими шляпками. Кроме того, на мне легкая пижама из ветрозащитного габардина. На руках пара длинных шерстяных рукавиц, под которые надел еще одну пару из габардина… На голове мотоциклетный шлем с меховой подкладкой, на глазах солнцезащитные очки, вшитые в кожаную маску, хорошо закрывающую нос и части лица, незащищенные бородой. Костюм завершил огромный шерстяной шарф».

Сомервелл и носильщики были одеты примерно так же – в шерсть, габардин, кожу, брезент. По словам Нортона, все они походили на пугала, выглядели комично и нелепо, но, по крайней мере, одежда давала хорошую защиту от ветра. Во всяком случае, они так думали. Но как только люди оказались на наветренной стороне, Эверест показал, чего стоят их приготовления. «От ветра даже в такой ранний час, – писал Нортон, – перехватывало дыхание, как при погружении в ледяную воду горного озера, и через минуту-другую руки начали терять чувствительность». Сомервелл попытался было сделать фотографию, но не смог, потому что, едва он снял перчатки, пальцы онемели настолько, что не получилось нажать на кнопку спуска затвора.

Как и Мэллори с Брюсом накануне, вторая двойка вместе с носильщиками поднималась, сгибаясь под порывами ветра, к Северо-восточному плечу. Вышедшее солнце дало некоторое облегчение от холода, и Нортон повел людей вверх по скалам, так же как они шли в 1922 году. В какой-то момент они достигли знакомого места, и Нортон улыбнулся, вспомнив, как в предыдущей экспедиции он уронил рюкзак и мог лишь наблюдать, как вся его теплая одежда полетела с горы. Вскоре они с удивлением увидели, как навстречу спускается Дорджи Пасанг – главный носильщик Мэллори и Брюса. Он выглядел как пьяный и молча передал Нортону записку Мэллори о провале первой попытки. Через несколько минут, примерно на полпути к лагерю V, вторая двойка встретила спускавшихся Мэллори и Брюса. Мэллори лишь предупредил Нортона, чтобы тот не пропустил небольшие полоски ткани, которыми промаркировано место на гребне, где следует сойти с него и сделать короткий траверс, чтобы добраться до лагеря V. Они пожелали друг другу удачи и разошлись: одна группа поднималась с надеждой, другая спускалась с плохо скрываемым разочарованием.

Мэллори задержался в лагере IV на седле, чтобы сообщить Оделлу, что только кислород позволит взойти на вершину. Оставив Оделла и Хазарда для подстраховки шедших наверх Нортона и Сомервелла, Мэллори с Брюсом продолжили спуск в лагерь III, по пути прихватив Ирвина, который отправился с ними вниз без приказа Нортона. На место прибыли в 16:30. Мэллори немедленно поручил Брюсу найти подходящих носильщиков, если это возможно, а Ирвину – проверить кислородные аппараты и подготовить два наиболее надежных комплекта. Ирвин принялся за работу, хотя страдал от боли: его лицо, как он записал в дневнике, «сильно посекло ветром и солнцем на седле», а губы так потрескались, что он едва мог есть. Мэллори чувствовал себя уставшим, но был доволен. Он, как и планировалось изначально, предпримет третью попытку с кислородом. С ним – опять же, как и предполагалось, – будет Ирвин. В Оделле Мэллори был уверен не больше, чем в Хазарде или Битэме.

«НИ У ОДНОГО ИЗ НИХ, – ОТМЕТИЛ ОН В ПОСЛЕДНЕМ ПИСЬМЕ РУТ, – НЕТ НАСТОЯЩЕГО ХАРАКТЕРА». ЭТО БЫЛО И НЕСПРАВЕДЛИВО, И НЕПРАВДИВО, И ОПРЕДЕЛЕННО УКАЗЫВАЕТ НА ТО, ЧТО МЭЛЛОРИ НИКОГДА НЕ КОЛЕБАЛСЯ В ВЫБОРЕ ИРВИНА ДЛЯ ВОСХОЖДЕНИЯ.

* * *

Нортон и Сомервелл пришли в пятый лагерь чуть позже часа дня. За шесть с половиной часов они набрали 762 метра. При сохранении такого темпа восхождения и при условии, что удалось бы преодолеть все препятствия на пути, они бы могли достичь вершины еще через 10–12 часов. Погода пока держалась, и оставалась надежда, что, быть может, у альпинистов что-то получится.

Однако настроение было плохим, сказывалась усталость. Установленные Мэллори палатки все еще сопротивлялись напору ветра. Нортон отправил двух наиболее ослабевших носильщиков обратно в лагерь IV, остались четверо, которым предстояло провести ночь в одной палатке. Норбу Еше Нортон сравнил со старым солдатом, который ненадежен в обычной жизни, но несгибаем в кризисных ситуациях. Второй носильщик Лхакпа Чоде – низкорослый, тихий и сдержанный, однако за этой сдержанностью скрывалась огромная внутренняя сила. Он был, как писал Нортон, «просто поразителен на горе». Семчумби слыл бестией и прохиндеем среди своих сослуживцев, и Джеффри Брюс хотел прогнать его, однако Нортон увидел у Семчумби стойкость и силу характера, которые проявлялись в трудные минуты. Лобсанг Таши – «простой добродушный гигант из восточных районов Тибета». Это означало, что Лобсанг – представитель народности кхампа, известной на весь Тибет как лучшие торговцы, воины и разбойники.

Люди стояли в свете угасающего дня, прихлопывая и притопывая от холода, – забираться в палатки, где не будет ни тепла, ни сна, не хотелось. Нортон и Сомервелл пытались приготовить ужин. «Самая отвратительная часть процесса, – писал позже Нортон, – заключается в том, что все надо постараться съесть, а достигается это только силой воли. Аппетита нет, порою даже тошнит от одной мысли о еде, а вот пить хочется, хотя жидкости всегда не хватает». В конце концов все отправились спать, проглотив сушеное мясо, консервированную говядину, кофе и галеты.

Нортон и Сомервелл лежали в верхней палатке в холоде и сырости и не могли уснуть. Носильщики пытались согреться, прижимаясь друг к другу в нижней палатке. Около полуночи ветер внезапно показал всю свою мощь. Где-то выше по горе он сорвал несколько камней, которые обрушились на лагерь, точнее, на палатку, в которой находились носильщики. Один камень ударил по ноге Семчумбе, оставив глубокую рану на колене, другой разбил голову Лопсангу. Не подозревая о случившемся, утром Нортон заглянул к носильщикам. По его словам, они набились в палатку «как сардины», затем он увидел лужи замерзшей крови на полу. Сразу стало понятно, что для Лопсанга восхождение закончилось. Семчумби едва мог опираться на больную ногу. Нортон попытался убедить двух уцелевших – Норбу и Лхакпу – пойти выше, обещая, что, если удастся достичь вершины, их имена будут вписаны в историю навечно золотыми буквами.

Для них эти посулы ничего не значили, но много значила честь. Поэтому трое носильщиков, включая раненого Семчумби, сказали, что готовы идти вверх. Каждый надел по девятикилограммовому рюкзаку. Пятерка восходителей вышла из лагеря в 9:00 утра и шла до 13:30, поднявшись на отметку 8168 метров. Сомервелл весь день сопровождал раненого Семчумби, уговаривая его идти дальше так же, как он уговаривал раненых на войне потерпеть еще немного. Вскоре после полудня они преодолели высшую точку, до которой дошли с Мэллори в 1922 году. В 14:30 носильщики отправились вниз. До темноты они должны были успеть сбросить более 1200 метров высоты и прийти в лагерь на Северном седле.

Вечером во вторник, 3 июня Сомервелл и Нортон остались одни. Далеко внизу виднелся старый лагерь 1922 года, и они удивлялись, как получилось подняться так высоко. Сейчас они находились словно в другом измерении и глядели на закат, который, как позже писал Сомервелл, видели обычные «люди во всем мире, только тут все горы стали черными на фоне красного неба». Два человека впервые устраивались на ночь на огромной высоте, на которую ранее никто не поднимался без кислорода. Только Финч и Брюс в 1922 году с кислородными баллонами смогли достичь этой отметки. Восходители ждали следующего дня с оптимизмом. «Впереди ясный день, – писал Нортон, – и, если будут благоприятные условия, мы чего-нибудь сможем добиться!»

Нортон хорошо выспался и не пробудился, даже когда пробка одного из двух термосов выстрелила, намочив постель горячим чаем, который он собирался взять на штурм. Это привело к задержке – пришлось потратить время на растапливание снега для новой порции питья. Небо было ярким, воздух – обжигающе холодным. Они стартовали в 6:40, отправившись налегке, как вспоминал Нортон: «Шерстяная одежда, термос с кофе, Kodak в кармане и больше ничего, кроме ледорубов и короткой веревки».

День был ясный и почти безветренный – «идеальный для выполнения нашей задачи», – отметил Нортон. Вместо того чтобы продолжить подъем по Плечу до его смычки с Северо-восточным гребнем, Нортон и Сомервелл оставались далеко под гребнем, поднимаясь по диагонали к Желтой ленте, которой достигли через час. Двигались очень медленно: 20 шагов и потом отдых, словно шли по морскому дну. Пять минут агонии, и минута или две отдыха. Нортон вскоре стал так сильно трястись от холода, что казалось, будто начался приступ малярии. Он померил пульс и обнаружил, что у него на 20 ударов выше нормы. Несколько раз Нортон опасно споткнулся на плитах песчаника. Снега на них не было. Очки мешали ему видеть как следует, и он снял их, это стало роковой ошибкой.

Через шесть часов альпинисты подошли к основной цели – широкому кулуару, рассекающему склон от ледника Ронгбук далеко внизу до самого основания вершинной пирамиды Эвереста. Нортон с самого начала решил избегать Северо-восточного гребня с его чудовищными ветрами и неизвестными препятствиями. Он обладал сверхъестественным чутьем в поиске наиболее оптимального маршрута восхождения, интуиция была отточена еще во время первых вылазок с дедом в Альпы. Полоса скал охраняла подходы к вершинной пирамиде, образуя грозный уступ, который Нортон и его товарищи в 1922 году назвали Первой ступенью. За ней находилось еще одно, более сложное препятствие, названное Второй ступенью. Определить с расстояния, насколько серьезны эти препятствия, невозможно. Именно поэтому Нортон, изначально не любивший ходить по остриям гребней, решил траверсировать стену, чтобы попасть в кулуар, в надежде, что можно будет подняться по нему. Пройдя кулуар, они бы с Сомервеллом оказались выше обеих ступеней и попали бы прямо к основанию вершинной пирамиды, которая, судя по всему, вполне проходима.

Наступил полдень. Двойка находилась всего в 300 метрах ниже вершины по вертикали и в 400 – по горизонтали. В Озерном краю на такой подъем ушло бы около часа. На высоте 8,5 километра это расстояние означало бесконечность.

Первым сдал Сомервелл. Во время спасения носильщиков из четвертого лагеря он напрягал все свои силы, и, тяжело дыша и хватая ртом морозный воздух, сильно застудил горло. Теперь ему становилось все труднее дышать. Сомервелл сел на камень, укрывшись от солнца, и жестом показал Нортону, чтобы тот шел дальше один.

Кивнув в ответ, Нортон продолжил подъем, следуя вдоль верхнего края Желтой ленты, пока она не уперлась в ярко выраженный контрфорс – геологически ту же самую породу, из которой сформирована Вторая ступень. Нортон прошел немного вниз и вскоре обнаружил проход, ведущий в самую теснину, в центр огромного кулуара, который впоследствии назовут его именем. Это был прямой, но очень опасный путь к вершине. Любая оплошность, подобная тем, которые они уже допустили, означала конец: срыв и полет до ледника далеко внизу. Надежной опоры, по сути, не имелось, глубокий снег делал подъем невозможным. «Весь склон состоит из плит, подобных черепице на крыше, и все они наклонены примерно под тем же углом, что и черепица», – вспоминал Нортон. Но кулуар – совсем другое дело: ледовый разрез в броне Эвереста, где не имелось ни единой точки опоры, ни одного нормального зацепа. Это означало, что шансов на спасение нет никаких, особенно для начинавшего слепнуть человека.

А Нортон терял зрение – с каждым шагом, с каждым мгновением. Впервые он почувствовал неладное еще на высоте примерно 8400 метров, задолго до того, как попал в кулуар: глаза начали слезиться, слезы текли все обильнее и замерзали на лице. На отметке 8500 метров стало двоиться в глазах. И все же Нортон начал подниматься по кулуару. Снег доходил до пояса и был слишком мягким, чтобы вырубать ступени. Нортон двигался, «переходя с плиты на плиту, которые кое-где почти отвесно уходили вниз». «Вскоре я понял, что слишком сильно завишу от трения гвоздей на подошвах о плиты. Это было не то чтобы трудно, но опасно, потому что я шел в одиночку, без страховки, и любая ошибка, скорее всего, обернулась бы падением к подножию горы».

За час он поднялся всего на 9 метров, а расстояние до вершины составляло еще порядка 270 метров. «Напряжение начало сказываться, я все больше выбивался из сил, – писал Нортон позднее. – Проблема с глазами усугублялась и стала очень серьезной. Предстояло преодолеть еще около 60 метров этого неприятного кулуара, прежде чем удастся выйти к вершинной пирамиде, где я предположительно окажусь в относительной безопасности и где подниматься станет проще. Был час пополудни, и простой подсчет показал, что шансов преодолеть оставшиеся 250–300 метров нет, если только не хочу остаться на горе навсегда».

Снежная слепота характеризуется еще и мучительными болями в глазах, и теперь эта боль росла. Болевые ощущения вкупе с двоением сильно дезориентировали, но Нортон продолжал подъем, пока в какой-то момент не понял, что больше не может. Он остановился на отметке 8573 метра, до вершины оставалось менее 300 метров. И сразу ситуация изменилась. Это был предел напряжения, и нервы у Нортона сдали. Пока он бесстрашно пробивался вверх, идя по пояс в снегу по кулуару, где каждый шаг грозил гибелью, что-то держало его. Но как только он отказался от восхождения, пришел страх. Просто начать спуск было сложнейшей задачей. Нортон медленно спустился к заснеженному участку – пустяковое препятствие, если учесть, с чем пришлось столкнуться за весь день, – и больше был не в силах пошевелиться. Он отчаянно позвал Сомервелла на помощь. Тот услышал и сумел довольно быстро добраться до Нортона, который испытал огромное облегчение. Но в следующий момент Сомервелл выронил ледоруб, и оба британца с ужасом – один смотрел, а второй слушал, как инструмент, звеня и кувыркаясь, летит в бездну. Затем Нортон почувствовал, как Сомервелл привязывает веревку к его поясу.

Они благополучно добрались до лагеря VI, задержавшись лишь, чтобы закрепить получше палатки камнями и взять стойку палатки, которую Сомервелл теперь использовал вместо ледоруба. Он шел сзади, страхуя Нортона, который все глубже погружался в царство слепых. В лагере V они весьма опрометчиво развязались. Спуск здесь не представлял трудности, заходящее солнце согревало, и казалось, что все теперь будет хорошо. Неожиданно Нортон оставил Сомервелла позади, поскользнувшись и прилично сбросив высоту серией коротких и смелых глиссирований. Он не стал дожидаться товарища, решив, что тот специально остановился, возможно, чтобы сделать снимок или даже набросок пейзажа. На самом деле Сомервелл боролся за свою жизнь. Позже он писал: «Я сел на снег и просто начал умирать, а Нортон уходил, не подозревая, что его спутник ждет смерти в паре десятков метров позади».

Нортон постепенно терял зрение и потому не видел товарища, а Сомервелл онемел и не мог крикнуть. Последние несколько дней его мучило жжение в горле, из-за которого было невыносимо больно не только есть, но и говорить. И в тот момент, когда Нортон ушел вперед, Сомервелл внезапно стал задыхаться и терять сознание. Он закашлялся, схватился руками за горло, но не мог вдохнуть. Приступ кашля, совершенно не похожий по силе на те, что постоянно случались в последнюю неделю, повредил слизистую оболочку гортани, сильно воспаленную из-за постоянного вдыхания холодного и сухого воздуха. «Я сделал пару попыток вздохнуть, но тщетно. И тогда я из последних сил надавил на грудь обеими руками, и помеха вышла. Колоссальное облегчение! Я прокашлялся с кровью и снова задышал свободно – свободнее, чем в предыдущие дни». Несмотря на сильную боль в горле, Сомервелл нашел в себе силы, чтобы пойти быстрее, и вскоре догнал Нортона.

Опускалась ночь, а двойка по-прежнему находилась далеко от лагеря IV. Оделл и Мэллори, поднявшиеся в лагерь, заметили огни фонариков на горе после восьми вечера, но прошло еще полтора часа, прежде чем Нортон и Сомервелл достигли седловины. Они звали на помощь, но, как позже вспоминал Нортон, «мои горло и голос были не в лучшем состоянии, чем у Сомервелла, и слабый крик, казалось, сразу поглощался тусклой белой дымкой, сквозь которую мерцали звезды». Они начали восхождение более 15 часов назад и с тех пор ничего не ели и почти ничего не пили. Но вот наконец из темноты появились две тени, Мэллори и Оделл, но облегчение почти тут же сменилось разочарованием: подошедшие принесли не суп или горячий чай, а кислородные баллоны.

* * *

3 июня, когда Нортон и Сомервелл с носильщиками отправились в шестой лагерь, Хингстон поднялся в лагерь III и удивился, застав там Мэллори и Брюса, которые, как он полагал, должны были быть выше на горе. В тот же день Оделл и Хазард решили сходить с Северного седла в лагерь V, чтобы и запасы пополнить, и просто чтобы скоротать время. Хазард хотел размяться, а Оделл – изучить геологию горы. После весьма скромного старта как на подступах к Эвересту, так и в нижних лагерях оба акклиматизировались неожиданно хорошо и без особых усилий поднялись на высоту, которая всего два года назад считалась наукой невозможной для человека без искусственного кислорода. В третьем лагере Мэллори беспокоился об Ирвине, который проснулся тем утром в мучениях. «Тяжелая ночь, – писал Ирвин, – кажется, что все на этой Земле хочет сделать больно моему лицу… Едва сдерживаюсь, чтобы не кричать от боли».

На следующее утро, в среду, 4 июня, вскоре после завтрака с Северного седла прибыл носильщик, сообщивший, что Нортон и Сомервелл накануне днем поднялись на высоту 8230 метров и готовы к штурму вершины. Джон Ноэль занял свое место выше третьего лагеря и навел телеобъектив на вершину. Весь лагерь замер в ожидании и надежде. «Это большой прогресс, – писал Хингстон, – и наверняка великолепное достижение. Если они не выдохнутся, то есть шанс, что смогут пройти оставшиеся 600 метров. Но ни через телескоп, ни с помощью полевых биноклей мы никого не увидели. Ноэль весь день просидел, не отрываясь от объектива. Однако это не означает, что их постигла неудача. На таком расстоянии чрезвычайно трудно разглядеть людей на фоне скал».

НОРТОН ВПАЛ В ЯРОСТЬ – ЕДИНСТВЕННЫЙ РАЗ ЗА ВСЮ ЭКСПЕДИЦИЮ ОН ПОТЕРЯЛ САМООБЛАДАНИЕ И ВОЕННУЮ ДИСЦИПЛИНУ. «МЫ УМИРАЛИ ОТ ЖАЖДЫ И ГОЛОДА, – ПИСАЛ ОН ПОЗЖЕ. – Я ПОМНЮ, КАК КРИЧАЛ ВНОВЬ И ВНОВЬ: “НАМ НЕ НУЖЕН ЧЕРТОВ КИСЛОРОД, МЫ ХОТИМ ПИТЬ”».

К полудню 4 июня Мэллори больше не мог выносить неопределенность и напряжение. Хазард тем утром по непонятной причине вернулся в третий лагерь, оставив Оделла одного на Северном седле. Мэллори беспокоился о Нортоне и Сомервелле и очень хотел подготовиться как следует к новой попытке, поэтому после обеда они с Ирвином отправились на Седло. Идя на кислороде, альпинисты достигли лагеря IV менее чем за три часа, около 17:10, и чувствовали себя, по словам Мэллори, «удивительно свежими».

Оделл в лагере IV с двумя шерпами Ньимой и Дасно провел вторую половину дня, обследуя верхние склоны Эвереста и безуспешно высматривая Нортона и Сомервелла. «Надеюсь, они добрались до вершины, – записал Ирвин вечером, – но, ей-богу, я и сам хочу попробовать». После наступления темноты Мэллори и Оделл пошли вверх по склону, светя фонариками в надежде привлечь внимание спускавшихся. Ирвин остался и готовил еду и чай. В 21:30 вторая двойка, сопровождаемая Мэллори и Оделлом, наконец-то добралась до лагеря.

В ту ночь Мэллори и Нортон устроились на ночь в одной палатке, и Мэллори рассказал ему план третьей попытки штурма. «Я поддержал решение Мэллори, – писал он, – и был восхищен неукротимым духом этого человека, решившего, несмотря на все, что он уже сделал, не сдаваться, пока остается хоть какой-то шанс, и должен признать, что его сила воли и нервная энергия позволяли ему выполнить эту задачу». Хорошие слова, однако, несомненно, написанные много позже.

Нортон в тот момент был едва ли способен решать что-либо. Он спросил Мэллори, почему тот остановил выбор на Ирвине, но по большому счету вопрос не имел смысла, так как все уже было решено. Мэллори не интересовал альпинистский опыт напарника, ему требовался человек с большим запасом сил и энергии, способный в случае чего отладить и починить кислородное оборудование, от которого зависело восхождение. Поэтому Нортон не стал спорить. Он едва задремал, как пробудился от холода и страшных болей в глазах. К утру, после бессонной ночи, он полностью ослеп, зрение восстановится только через трое суток. В критический момент экспедиция осталась без руководителя, и Мэллори взял на себя ответственность. «Не время было менять что-либо, – отмечал позже Нортон, – тем более что Мэллори возглавлял штурмовую группу и это было его выступление, я же превратился в слепую развалину».

В четверг, 5 июня, было ясно. Участники экспедиции в верхних лагерях не знали, что наступили десять дней хорошей погоды и чистого неба, как это часто бывает перед приходом муссона. Накануне Джеффри Брюсу из лагеря III доставили записку с пересказом полученной телеграммы: «Муссон достиг Малабарского побережья в районе Гоа, но распространится по Бенгалии, вероятно, медленнее, чем обычно». Все опасения участников экспедиции оказались напрасными. Не было необходимости отказываться от тщательно разработанных планов, не было смысла в безумной гонке Нортона к горе, не требовалось отказываться от варианта восхождения с кислородом.

Сомервелл тоже проснулся измученным и отправился в лагерь III. Нортон же просто ничего не видел и не мог двигаться. Чтобы избавить его совсем от света, на палатку набросили спальники. Изредка он выглядывал наружу, чтобы перекинуться несколькими словами с носильщиками – из всех британцев в лагере IV только он знал туземные наречия. Но почти все остальное время Нортон бился в конвульсиях в темноте от боли. Ирвин отмечал, что в тот день температура на солнце поднялась до более чем 30 градусов тепла, хотя в тени по-прежнему было очень холодно. Последние строки в дневнике Ирвина: «Мое лицо – просто агония. Приготовил два кислородных аппарата для завтрашнего выхода». Заранее условленным сигналом – разложенными на снегу одеялами – Оделл сообщил в лагерь III Хазарду, чтобы поднимался и был в резерве.

Утро пятницы, 6 июня, тоже выдалось ясным. Хазард и Оделл приготовили альпинистам завтрак из жареных сардин, галет, шоколада и чая. Мэллори не стал переодеваться: хлопковое и шелковое исподнее, фланелевая рубашка, коричневый пуловер с длинными рукавами и шерстяной жилет, подаренный женой. Для защиты от ветра он надел габардиновую куртку. С собой взял две пары защитных очков, шлем с меховой подкладкой, шерстяные варежки и шарф. В карманах куртки и в двух мешочках, которые он повесил на шею, были разные мелочи: маникюрные ножницы, перочинный нож, коробок укороченных спичек Swan Vestas, запасные шнурки и ремни, тюбик с мазью и два носовых платка – один бордово-зелено-синий, другой красно-сине-желтый, каждый с монограммой GLM – George Leigh Mallory. Также с собой у него имелся список необходимых вещей, нацарапанный на клочке бумаги, и три письма. Одно – от брата Траффорда из Лондона, датированное 2 апреля, второе – от сестры Мэри, написанное в Коломбо 12 апреля. Третье – от женщины, с которой он познакомился в Нью-Йорке, Стеллы Кобден-Сандерсон. Тут ничего скандального и неожиданного: Мэллори часто упоминал об этой женщине в разговорах с Рут, а в письме не было ничего романтического или серьезного. На обратной стороне конверта Мэллори записал информацию об уровне давления в кислородных баллонах, это единственная причина, по которой он взял письмо с собой.

Сэнди Ирвин был одет примерно так же, как и Мэллори, но поддел еще одни штаны и подштанники. Также он взял фетровую шляпу, которую низко надвинул на лицо для защиты от солнца. С ними отправились 8 носильщиков, каждый нес чуть более 11 килограммов: спальники, топливо мета и несколько запасных кислородных баллонов. Еды взяли немного, в основном высококалорийные продукты: шоколад, имбирное и миндальное печенье, мятные конфеты, нарезанную ветчину и язык, чай. Мэллори и Ирвин несли по кислородному аппарату, но баллонов не хватало, поэтому они планировали не пользоваться кислородом, пока не придут в шестой лагерь. Получалось, что два дня им придется подниматься, неся более 11 килограммов мертвого груза.

Нортон, по-прежнему ничего не видящий, помахал им рукой, выглянув из палатки. Оделл записал в дневнике, что группа отправилась в путь в 8:40 утра. «Они ушли в тишине, – вспоминал Оделл, – когда мы попрощались, и быстро пропали из виду». Нортон явно беспокоился.

Хингстон прибыл через час с двумя носильщиками Ньимой Тандрупом и Чутином. Он промыл глаза Нортону и повел слепого вниз, подальше от яркого солнца. Хазард проводил их до камина. Нортон мог идти, но не видел ничего. Хингстон, не будучи альпинистом, шел рядом на протяжении всего спуска, следя, чтобы Нортон не промахнулся мимо ступенек веревочной лестницы, и помогая ему вставлять ноги в вырубленные в снегу ступени. У подножия перевала их встретили 6 носильщиков. Двигаться было очень тяжело: «камни, лед и замерзшая осыпь», лишь к пяти дня удалось спустить руководителя экспедиции по морене в третий лагерь, где его с тревогой ждали Джон Ноэль и Джеффри Брюс. Нортон поделился с ними надеждами относительно третьей попытки штурма. Какой бы отчаянной она ни была, никто не предполагал, что разразится катастрофа.

«Мы попрощались с Мэллори и Ирвином, – писал позже Нортон. – Моим последним впечатлением было рукопожатие и слова благословения, потому что только в своем воображении я мог видеть, как маленькая группа прокладывает себе путь среди снежных выступов и трещин, ведущих на седло».

На следующее утро Нортон начал что-то видеть, хотя боль не проходила еще два дня. Он решил остаться с Брюсом, Хингстоном и Ноэлем в третьем лагере, ожидая результатов штурма. «В течение следующих четырех дней, – писал он, – нам предстояло пройти через все стадии ожидания – от большой надежды до полнейшего отчаяния, и воспоминания о них столь сильны, что лагерь III стал для нас самым ненавистным местом в мире».

* * *

В первый день восхождения Мэллори и Ирвин, очевидно, добились хороших результатов: в 17:00 того же дня четверо из восьми носильщиков вернулись из лагеря V на Северное седло с запиской для Оделла: «Ветра нет, все выглядит обнадеживающе». Следующий день стал затишьем перед бурей. В отсутствие новостей Хингстон наслаждался спокойным днем в третьем лагере, радуясь, что испытания на Эвересте скоро закончатся. «Лично я не очень надеюсь на удачное восхождение, – писал он, – если только кислород действительно не окажется таким чудесным средством. Это последняя попытка. Уже сейчас начинается подготовка к эвакуации лагерей. Муссон может ударить в любой момент. Мы все измотаны работой на холоде, высоте и в условиях сильной солнечной радиации. В течение недели должны уйти с горы. И никто не будет жалеть об этом. В целом год пока у всех нас очень изнурительный, нужен отдых в богатой кислородом местности».

Джон Ноэль поднял фототехнику на Северное седло, а также получил от Нортона инструкции, как подавать сигналы с помощью одеял для сообщения о происходящем на горе. Ноэль вернулся в третий лагерь около шести вечера. Тем временем Оделл с шерпом Ньимой, одним из немногих носильщиков, еще остававшихся в форме, поднялся по Северо-восточному плечу в пятый лагерь для подстраховки Мэллори с Ирвином, которые в тот день поднимались в лагерь VI. В пятый лагерь вскоре спустились последние четыре носильщика Мэллори, они шли обратно на Северное седло и передали Оделлу две записки от Мэллори, одна была адресована ему, а вторая – Джону Ноэлю.

«Дорогой Оделл, – гласил текст, – прости, что оставили все в таком беспорядке – плита в последний момент улетела вниз по склону. Возвращайся завтра в четвертый лагерь, чтобы успеть снять его до темноты, надеюсь, мы придем к тому времени. В палатке я, должно быть, забыл компас – ради бога, найди его: мы отправились без него. Сейчас у нас 90 атмосфер на два дня, так что, вероятно, пойдем на двух баллонах, но это чертовски тяжело на восхождении. Идеальная погода для дела! Всегда твой, Джордж Мэллори».

Записка для Ноэля была гораздо важнее. «Дорогой Ноэль, мы, вероятно, стартуем завтра, 8 июня, пораньше, чтобы захватить больше ясной погоды. Думаю, можно начинать высматривать нас на полосе скал под вершинной пирамидой либо на линии гребня в восемь вечера. Твой Дж. Мэллори». Указание на вечернее время было очевидной ошибкой, Оделл прекрасно понимал, что речь шла об утре[138]. Полоса скал – это не Желтая лента, которую прошли Нортон и Сомервелл, речь шла о скалах у самого основания вершинной пирамиды. Из написанного вытекает, что Мэллори изначально собирался идти именно по гребню, несмотря на препятствия в виде Первой и Второй ступеней. Он любил ходить по гребням, а профессионального альпиниста не испугать скальными обрывами даже на высоте 8,5 километра. По мнению Оделла, судя по высоте и расположению шестого лагеря, штурмовая связка вполне могла выйти на гребень за два часа.

Оделл отправил больного Ньиму вниз вместе с остальными носильщиками – за день им предстояло спуститься более чем на 1800 метров – и устроился на ночлег в лагере V. Как следовало из записки Мэллори, печки не было. Оделл не мог ни разогреть еду, ни растопить снег для питья, и все же он чувствовал себя удобно и комфортно. «Замечательно провел время в одиночестве в V», – восторженно записал он в своем дневнике. Он поужинал джемом, галетами и помидорами, а затем лег, чтобы насладиться «самыми великолепными облаками» на ночном небе. Погода держалась отличная, виды были захватывающими. «К западу, – писал он, – простирается дикое нагромождение пиков, наивысший из них – Чо-Ойю весь в розовом и желтом цветах самых изысканных оттенков. Прямо напротив уходят ввысь грозные утесы Эвереста, а пик Чангцзе опалового цвета закрывает вид на север. Далеко на востоке словно парят в разреженном воздухе снежные вершины Канченджанги, а левее и ближе возвышается хребет Гьянгкар с великолепным разнообразием пиков. Закат и приход ночи на этой высоте – поразительное зрелище, которое невозможно забыть».

Таким образом, накануне последнего штурма участники экспедиции были распределены по всем высотным лагерям: Шеббер, как всегда, занимался материально-техническими вопросами в лагере II; Нортон, Брюс, Джон Ноэль и Хингстон находились в третьем лагере; Хазард один спал в четвертом лагере на Северном седле; Оделл – на Северо-восточном плече в лагере V; Мэллори и Ирвин ночевали в шестом лагере.

В тот вечер Ирвин, должно быть, попросил Мэллори снова проверить давление в кислородных баллонах. Мэллори сделал пометки на обратной стороне конверта с письмом от Стеллы Кобден-Сандерсон. В четырех баллонах давление достигало 110 атмосфер, в пятом – 100. Они явно запланировали ранний выход на следующее утро. В записке Мэллори Ноэлю предполагалось, что к восьми утра они выйдут на гребень или даже до полосы скал у основания вершинной пирамиды. Это означало, что стартовать они должны как минимум в шесть утра, что, конечно, возможно, но маловероятно на высоте более 8 километров. Как всегда в случае с Мэллори, возник определенный хаос. В лагере V он оставил компас, а в лагере VI забыл фонарик – крайне серьезная оплошность, учитывая опыт 1922 года, когда Мэллори, Нортон, Морсхед и Сомервелл едва не погибли, спускаясь с горы в темноте. Если бы такую забывчивость проявил кто-то другой, это был бы повод забить тревогу, поскольку наверняка свидетельствовало бы о потере умственной концентрации вследствие высоты. Но для Мэллори такое поведение было типичным – его обычная рассеянность, а также желание поскорее отправиться в путь.

Выйдя из лагеря, оба альпиниста надели маски и общались с помощью жестов. Носить маску наверняка было мучительно для Ирвина, ведь лицо его так и не зажило. Маршрут восхождения пролегал по диагонали до Северо-восточного гребня. На отметке 8460 метров они отдохнули и оставили один баллон. Отсюда было два пути: по маршруту Нортона по кулуару или по гребню. Мэллори, разумеется, выбрал второй вариант.

Их путь должен был проходить по наклонным плитам песчаника и через Желтую ленту и вывести к Первой ступени, дальше гребень ведет ко Второй ступени – еще более грозному препятствию, вертикальной стене высотой более 30 метров. Как только обе ступени преодолены, путь к вершине относительно легок, проблемы могут возникнуть из-за усталости, большой высоты, холода и ветра.

* * *

Оделл хорошо выспался. Он проснулся в шесть утра и через два часа уже шел наверх с легким рюкзаком, в котором в основном были еда и питье для штурмовой двойки. Рассвет был отличным, но, когда Оделл поднялся на Северо-восточное плечо, с запада подошел туман. Небо за горизонтом оставалось светлым, и он надеялся, что на вершине не будет облаков. Оделл предположил, что Мэллори и Ирвин уже вышли, возможно, даже добрались до вершинной пирамиды. Если это так, значит, они нашли способ преодолеть две ступени, которые испугали Нортона и Сомервелла, либо обойти их.

Будучи абсолютно уверенным в силе и выносливости Ирвина и способностях Мэллори как альпиниста, Оделл не сильно торопился. Он чувствовал себя превосходно, несмотря на то что провел на огромной высоте много времени, и поэтому сошел с Плеча и стал подниматься по Северной стене, изучая геологию горы, огромное «разнообразие гнейсов», как он сообщал, «сильно измененные известняки и магматические интрузии светлых гранитовидных пород»[139]. Выше 7900 метров Оделл наткнулся на небольшую скалу высотой около 30 метров, которую мог легко обойти, но которая привлекла его возможностью проверить себя. Он успешно взобрался на скалу и едва ступил на вершину, как туман рассеялся, и неожиданно показался весь Северо-восточный гребень. То, что Оделл увидел или утверждал, что увидел, будет обсуждаться до конца его жизни, споры будут доходить до безумия – настолько сильного, что сам он со временем начнет сомневаться, уточнять и переосмысливать картину, развернувшуюся перед его глазами.

Однако в его дневнике нет ни малейшего намека на сомнение: «В 12:50 видел М. и И. на гребне у основания вершинной пирамиды». Спустя всего несколько дней в официальном экспедиционном отчете Оделл совершенно четко и недвусмысленно писал: «Внезапно облака разошлись, открыв гребень и вершину Эвереста, и я увидел крошечную черную точку, она выделялась на небольшом заснеженном участке под скальной ступенью на гребне. Эта точка двигалась. Вскоре я различил вторую черную точку, которая перемещалась вверх по снегу и догнала первую. Затем первая приблизилась к большой скальной ступени и вскоре появилась наверху ее; вторая сделала то же самое. Затем подошедшие облака скрыли это завораживающее зрелище».

«Есть только одно объяснение увиденному, – продолжал Оделл. – Мэллори и Ирвин торопились, насколько я мог видеть даже на таком большом расстоянии, поскольку, несомненно, понимали, что осталось немного времени, чтобы достичь вершины оттуда, где они находились, и успеть вернуться в лагерь VI к ночи. Место на гребне, о котором идет речь, – выдающаяся скальная ступень на небольшом расстоянии от основания вершинной пирамиды. Странно, что они так поздно добрались туда. Согласно графику Мэллори, они должны были оказаться в этой точке на несколько часов раньше, если бы стартовали из штурмового лагеря, как планировалось».

Оделл слез со своей скалы в некотором замешательстве. Он видел и верил в то, что Мэллори и Ирвин поднялись на Вторую ступень и продолжают восхождение. Но почему-то они сильно запаздывали, и это было опасно. Что стало причиной задержки, оставалось только гадать. Но если штурмовая двойка действительно преодолела Вторую ступень, как сообщил Оделл, то, несмотря на поздний час, еще было время добраться до вершины, если предположить, что альпинисты смогут набрать примерно 200 метров по вертикали, пока не зашло солнце.

Но предстоял еще спуск, именно это соображение заставило Оделла более не задерживаться. Погода теперь стремительно портилась, перепад давления был настолько резким и внезапным, что казалось, будто камни запели. Вскоре Оделл уже шел под воем ветра, который становился тем сильнее, чем выше он поднимался. Через час ему удалось добраться до шестого лагеря, к этому моменту видимость упала до нуля. Оделл влез в палатку и стал осматривать ее, ища записку или что-то, что указало бы на намерения Мэллори или объяснило, почему они так поздно вышли на штурм. В палатке он увидел только немного продуктов и кислородный баллон. Оделл предположил, что альпинисты спали с кислородом, в противном случае баллон находился бы снаружи. Разбросанные в беспорядке части регулятора наводили на мысль о ремонте. Не исключено, что Ирвин затащил аппарат внутрь, чтобы отрегулировать или починить его, и это стало причиной задержки.

Ткань палатки на ветру билась так сильно, будто кто-то стрелял из пулемета. Оделл прождал час. Затем, опасаясь, что Мэллори и Ирвин не могут найти лагерь, он вышел и поднялся примерно на 60 метров к гребню. Он кричал и звал, но ветер сразу уносил голос. Тогда Оделл укрылся за скальным выступом и снова стал ждать. Еще через час никто так и не появился, и стало понятно, что надо уходить. Начинало вечереть. Когда Оделл добрался до палатки, ветер ослаб. Шквал прошел, и закатный золотистый свет залил всю верхнюю часть горы. Оделл осмотрел вершинный гребень, уже темную Северную стену и Желтую ленту. Он увидел лишь свежевыпавший снег, который испарялся на глазах, – тонкую вуаль, поднимающуюся над массивом Эвереста.

Оделлу предстояло принять тяжелое решение. Инстинкт альпиниста подсказывал, что нужно остаться, чтобы помочь восходителям. Если бы только он взял с собой небольшую палатку! Поднять в шестой лагерь груз в 4,5 килограмма было ему вполне по силам. Но теперь выхода не было – в маленькой мидовской палатке три человека разместиться не могли. Мысль о том, что Мэллори и Ирвин могут не вернуться, была слишком страшной, Оделл просто не рассматривал такую возможность.

В 16:30 он положил компас Мэллори на видное место в палатке, закрыл ее и начал спуск, оглядываясь время от времени, но ни разу не увидел ни намека на движение на гребне. Придя в лагерь V в 18:15, Оделл не нашел причин задерживаться. Здесь не было ни еды, ни топлива, ни горелки. Дальше он шел вниз, глиссируя, и за полчаса спустился на Северное седло.

В четвертом лагере Хазард приготовил горячий суп и чай. Оделл проголодался и сильно устал. Он поделился с Хазардом только хорошими новостями. Погода то снова портилась, то улучшалась, это явно могло повлиять на скорость продвижения альпинистов, но Оделл был уверен, что Мэллори и Ирвин достигли вершины и скоро будет видно, как они триумфально спускаются в шестой лагерь. Они с Хазардом не спали всю ночь, по очереди дежуря и всматриваясь в темноту в ожидании света фонаря, свечи, магниевого факела. «Слабое свечение, которое после захода солнца охватило огромный темный горный массив над нами, вскоре угасло и сменилось лунным светом, отражавшимся от окрестных гор и ледника», – писал Оделл. Возможно, он думал, что свет Луны поможет, если вдруг с Мэллори и Ирвином что-то случилось.

* * *

Утром 8 июня Джон Ноэль сидел чуть выше лагеря III, направив телеобъектив на вершинную пирамиду менее чем в 5 километрах от него, как и просил в своей записке Мэллори. К восьми часам утра не было видно никакого движения. К десяти тучи закрыли гору, лишь иногда сквозь туман проступала вершина. К полудню облачность стала сплошной. Ноэль окоченел от холода, выбрался из орлиного гнезда, как он называл свой наблюдательный пост, и спустился в лагерь. В столовой он обнаружил Нортона, диктовавшего Джеффри Брюсу телеграмму для Times. По просьбе Нортона Сомервелл позже отправил еще одну телеграмму: «Ждем новостей о Мэллори и Ирвине, которые сегодня предпринимают новую попытку штурма, компенсируя бедный кислородом воздух у вершины искусственным кислородом. Это – главная трудность. Да поможет им джинн из стальной бутылки! Мы надеемся, что восхождение будет успешным, никто не заслуживает Эвереста больше, чем Мэллори – он один идет к вершине уже три года».

Это хорошие слова, но Сомервелл оставил при себе переживания за судьбу друга. Внешне все участники экспедиции в лагере III сохраняли спокойствие. «Глаза прикованы к горе, – писал Хингстон. – У Мэллори и Ирвина есть шанс добраться до вершины. Но сегодня очень плотная облачность, лишь изредка и очень ненадолго удается разглядеть сквозь туман вершинную пирамиду. То есть процесс восхождения мы не видим и можем только надеяться на лучшее. Пока никаких признаков, что они вернулись в четвертый лагерь. В любом случае, это последняя попытка, через несколько дней мы свернем высотные лагеря».

Единственным исключением был Нортон. По воспоминаниям Джона Ноэля, руководитель экспедиции весь день не мог усидеть на месте, «ходил взад-вперед перед палаткой, мало говорил, заметно переживал и, как мне кажется, уже смирился с худшим». В полдень Нортон приказал Хингстону собрать необходимые медикаменты и быть готовым к операции по оказанию помощи на Северном седле. Он продиктовал записку для Хазарда, находившегося в лагере IV, с резким выговором. «Пишу по поручению Нортона, – писал Брюс, – который все еще плохо видит. Он не может понять, почему вы вчера вечером отправили вниз всех, за исключением одного носильщика, ведь очевидно, что от двух человек будет мало толку, если на горе возникнут проблемы. Надо было оставить еще двух носильщиков наверху, пока последний сагиб не сойдет с горы, так как в случае снежной слепоты, обморожения, перелома и т. д. требуется по крайней мере три человека, чтобы спустить пострадавшего с Северного седла. Теперь относительно эвакуации лагерей: из лагеря IV не должна быть убрана ни одна вещь, которая может потребоваться. Главное, чтобы все ушли с горы в целости и сохранности».

К утру понедельника, 9 июня, прошло слишком много времени. Последний раз Оделл видел Мэллори и Ирвина в 12:50 предыдущего дня. Оставалось надеяться, что они каким-то образом смогли незаметно вернуться в шестой лагерь. Шансы пережить холодную ночевку выше по горе были минимальны, точнее, даже равны нулю. В 11 утра Нортон отправил записку на Северное седло, адресованную Оделлу: «По всей видимости, отсутствие сигнала от тебя говорит о беде». Он поручил не прекращать наблюдение за горой, особенно за участком гребня до лагеря VI, в течение всего дня, а после наступления темноты продолжать наблюдать еще два часа. Нортон подчеркнул, что никто не должен начинать спасательную операцию, если не будет уверенности, что не удастся вернуться в четвертый лагерь в тот же день. Оделл должен был оставаться на месте до 16:00 следующего дня. «Пишу это главным образом для того, чтобы ты определился с временными рамками. Главное – не рисковать более ни одной жизнью, неважно, британца или тибетца, ради призрачного шанса. Ты сейчас обладаешь всей полнотой информации там, наверху, поэтому действуй в указанных пределах по своему усмотрению. Тебе сейчас тяжелее всего, старина, сочувствую. Прошу прощения за кривой почерк, я отморозил большой палец», – говорилось в записке Нортона.

Ноэль установил телеобъектив в центре лагеря, и весь день люди наблюдали за верхними склонами Эвереста, сменяя друг друга. Носильщик с запиской Нортона Оделлу не успел подняться на Седло – наблюдатели увидели, как три фигуры вышли из четвертого лагеря и отправились вверх по склону.

Оделл и Хазард встали еще до рассвета и начали осматривать гребень в бинокль Ирвина. Теперь уже они опасались самого худшего. Ранее участники договорились использовать условные сигналы: свет фонаря ночью и выкладывание фигур из спальников днем. Не дождавшись указаний Нортона, Оделл с двумя носильщиками, Ньимой и Мингмой, отправился в пятый лагерь в 12:10 и прибыл туда в 15:25, они поднимались поразительно быстро, набирая порядка 180 метров высоты в час. В палатке все было точно так, как, уходя, оставил Оделл. Теперь все зависело от того, что они увидят на рассвете. «По-прежнему никаких вестей от Мэллори и Ирвина, – записал Оделл в дневнике. – Единственные наши надежды на шестой лагерь, хотя отсутствие сигналов оттуда в начале дня… В общем, перспективы самые мрачные».

Хингстон описал напряжение, царившее в тот вечер в третьем лагере: «Очень тревожный день. Новостей нет. Мэллори и Ирвин должны были прийти в четвертый лагерь сегодня утром, это самое позднее, но пока ничего. Погода ухудшается: большую часть дня Эверест в облаках, и налицо все признаки сильного ветра наверху. Все говорит о гибели, это станет катастрофой. У Нортона те же мысли. Он отправил записку Оделлу на Седло с указанием сделать все возможное, но не хочет привлекать к поискам больше людей, так как, похоже, вот-вот ударит муссон».

Нортон, Брюс, Хингстон и Ноэль топтались либо сидели возле палатки, которая служила столовой. Ноэль писал: «Время от времени мы обращались к шерпам, смотревшим на гору в телескоп: “Кутч декта?” – “Вы что-нибудь видите?” Они поворачивались каждый раз, качая головами: “Кутч нахин, сагиб” – “Ничего нет”. Прошло уже двое суток, и надежда угасала с каждым часом». Во второй половине дня из второго лагеря спустился Шеббер с командой шерпов, готовый снимать высотные лагеря.

В пятом лагере бушевала непогода. «Очень холодно, – писал Оделл, – плюс сильный ветер». Он лежал в палатке, полностью одетый, в двух спальниках и беспрерывно дрожал всю ночь, так и не заснув. Он с содроганием думал о том, что чувствуют люди, оставшиеся на горе без укрытия. К утру Ньима и Мингма очень ослабли от холода и воздействия высоты, и Оделл отправил их в четвертый лагерь с запиской для Хазарда, в которой говорилось, что он поднимется в шестой лагерь и вернется на Северное седло вечером. Оделлу удалось добраться до штурмового лагеря вскоре после 11 утра. Он испытал глубокое отчаяние, увидев, что в палатке никого нет, а вещи остались, как были, – небольшой запас продуктов не тронут, тут же кислородный баллон и разобранный редуктор, а в углу на видном месте – компас Мэллори. Оделл понял, что все кончено, но не мог с этим смириться. Он пошел вверх и кричал около двух часов. Его крики эхом отражались от камней, а ответа не было.

«Верхние склоны высочайшей горы, – писал он впоследствии, – пожалуй, самое отдаленное и наименее гостеприимное место на Земле, и это впечатление усиливается, когда мгла скрывает черты Эвереста, шторм налетает на его жестокое лицо, а ты пытаешься найти пропавших друзей. Промучившись почти два часа в тщетных поисках хоть какого-то следа, я понял, что шансы найти что-нибудь на таком огромном пространстве крайне малы, а чтобы обследовать большую площадь, придется организовать поисковую группу».

В конце концов Оделл повернулся спиной к гребню и стал медленно спускаться обратно к палатке. «С огромным трудом я вытащил два спальных мешка и по обрывистым скалам поднялся к заснеженному участку на почти отвесной скале… Потребовались все силы, чтобы вырубить ступеньки на крутом склоне, а затем удерживать спальники на месте – так сильно бушевал ветер», – писал он позднее. В 14:10 Хазард, находившийся на Северном седле более чем на 1200 метров ниже, увидел сигнал – темную букву «Т» на фоне снега. Это означало: «Следов нет, надежды нет, жду указаний».

Пять минут спустя Хазард передал информацию в третий лагерь, используя шесть одеял, которые с помощью носильщиков сложил в форме креста на снегу – сообщение о гибели. Ноэль, сидевший в тот момент у телескопа, первым заметил крест. Джеффри Брюс увидел, как Ноэль застыл, припав глазом к окуляру, и спросил, на что он смотрит. Ноэль не мог вымолвить ни слова. «Мы оба смотрели вновь и вновь, – вспоминал он позднее, – и пытались как-то иначе проинтерпретировать сигнал, но ничего не получалось». Наконец они позвали Нортона… Начальник экспедиции несколько минут молча сидел и не мог решиться, но затем отдал приказ – разложить три ряда одеял в ответ: «Прекратить поиски. Возвращайтесь как можно скорее». Хазард подтвердил получение, убрав разложенные на снегу одеяла. Затем он подал сигнал Оделлу: «Возвращайся».

* * *

Оделл забрал компас Мэллори и кислородный баллон – доказательство того, что его молодой протеже Сэнди Ирвин до последнего оставался верен своей миссии, – и закрыл вход в палатку. Последняя запись в его дневнике в тот день гласила: «Ни следа. Оставил немного продуктов в палатке, закрыл ее и отправился вниз под сильным ветром, не задерживаясь в пятом лагере».

Впоследствии Оделл писал о своем долгом и печальном спуске на Северное седло: «Я смотрел на могучую вершину, возвышавшуюся надо мной, которая то открывалась, то снова пряталась в облака. Казалось, она с холодным безразличием взирает на меня, ничтожного человека, и насмешливо кричит в порывах ветра на просьбу выдать тайну исчезновения моих друзей. Какое право мы имеем заходить так высоко в священные владения Великой Богини? Если это действительно священная земля Джомолунгмы, то не осквернили ли мы ее? Не оскверняю ли я ее сейчас?

И все же, когда я снова взглянул вверх, казалось, другое настроение стало проступать в ее завораживающих чертах. Я ощущал нечто притягательное в этом присутствии. Я был почти очарован и понял, что ни один настоящий альпинист не сможет устоять перед нею. Тот, кто подойдет слишком близко, будет увлечен и захвачен и пойдет дальше, не обращая внимания на препятствия, в стремлении достичь самого священного и самого высокого – абсолюта. Мои друзья, должно быть, тоже подпали под эти чары, иначе почему они так задержались? Пытаясь справиться с этими чувствами, я отвел взгляд и посмотрел на Северное седло далеко внизу и вдруг осознал, что люди там с нетерпением ждут моего возвращения и жаждут услышать последние новости. Чем я мог оправдать желание остаться здесь еще на ночь и продолжить поиски на следующий день? И какова надежда найти кого-то? В глубоких раздумьях я начал долгий спуск».

Оделл благополучно добрался до лагеря IV к началу вечера, в палатке его ждали Хазард, Ньима и Мингма. На следующее утро, 11 июня, оставив палатки и все снаряжение, группа отправилась вниз. С собой альпинисты взяли только личные вещи пропавших товарищей. Внизу было очень тепло, вспоминал Хазард, порядка 30 градусов, но вверху сильный ветер гнал облака, срывая снежные флаги со всего гребня Джомолунгмы.

Нортон приказал эвакуировать третий лагерь. Сам он, Брюс и Ноэль ушли еще днем, как только стала ясна судьба Мэллори и Ирвина. Не имело смысла заниматься поисками тел. Сомервелл с Битэмом уже находились в базовом лагере. Хингстон остался в лагере III ждать Оделла и Хазарда. Он в тот момент смотрел на происходящее исключительно с точки зрения врача: «Всем очень нужен отдых, нет необходимости оставаться в третьем лагере. Я не буду жалеть, что ухожу отсюда, хотя хотелось бы спускаться при более счастливых обстоятельствах. Эверест – опаснейшая гора, за три экспедиции погибли 12 человек. Вполне возможно, что Мэллори и Ирвин побывали на вершине, последний раз Оделл видел их примерно в 240 метрах от нее, и они упорно шли к цели. Но мы уже порядочно намучились. Никто не в состоянии больше оставаться здесь и тем более предпринимать новые попытки. Все сильно сдали. Нужно спуститься как можно ниже и восстановить силы там, где много зелени и кислорода».

Пока Оделл и Хазард спускались из четвертого лагеря, Шеббер прибыл в лагерь III с 28 носильщиками и приказом свернуть его. В 13:00, взяв с собой лишь самое необходимое, колонна носильщиков и сагибов направилась вниз по леднику Восточный Ронгбук. «Это был прекрасный спуск, – писал Хингстон, – по фантастическому лабиринту ледовых нагромождений, который я уже описывал. Кули несли тяжелые грузы с легкостью и радостью, так как мы теперь уходили с горы».

Запись в дневнике Оделла за четверг, 12 июня, гласит: «Прекрасное утро. Вышли из лагеря II в 9:30 с Хингстоном и Шеббером, получилась отличная прогулка по хорошей моренной тропе. Пообедали в первом лагере и продолжили путь в базовый по верхней морене, повсюду красивые весенние альпийские цветы».

Сделанное Оделлом на высоте иначе как подвигом не назовешь. С 31 мая, когда Нортон собрал людей для третьего штурма, Оделл трижды поднимался от подножия Северного седла в лагерь IV на высоте 7010 метров. Из четвертого лагеря он один раз поднялся в лагерь V (7711 метров), а из лагеря IV в лагерь VI (8168 метров) дважды в течение четырех дней подряд. За 12 дней только одну ночь он спал ниже отметки 7 километров. Таким образом, почти две недели Оделл прожил на высоте, на которой, по утверждениям ученых того времени, можно было находиться очень недолго. Его наградой, как напишет Нортон в последней телеграмме, стало то, что он последним увидел своих друзей, «шедших к вершине». По словам Хингстона, Оделл был убежден, что Мэллори и Ирвин взошли на Эверест и погибли уже на спуске. Хингстон отмечал, что это лишь предположение, но оно полностью удовлетворяло Оделла, который никогда не сомневался в том, что альпинисты достигли цели. Но теперь они были мертвы, и, когда он уходил с горы, больше не о чем было говорить или думать.

Сомервелл с трудом принял новость об исчезновении штурмовой двойки: «Мэллори, мой друг и напарник по восхождениям, близкий мне по духу, мертв? Не могу в это поверить». Позднее Сомервелл добавил, что возможны лишь два варианта: «Несчастный случай или наступление ночи. Это ужасно. Но вряд ли существует более достойная смерть, чем при достижении высочайшей цели, а Эверест – лучший памятник в мире».

Оделл, так же как и Хингстон, чувствовал облегчение, уйдя с горы. Он писал 12 июня: «Какая роскошь – стул, на котором можно сидеть, и походная кровать, в которой можно выспаться». На следующее утро Нортон попросил Оделла разобрать личные вещи погибших и отсортировать, что следует вернуть родственникам, а что сжечь. Запись в дневнике Оделла гласит: «Прекрасная ночь в постели и первая ванна за месяц. Прекрасный день. Большую часть дня разбирал вещи Мэллори и Ирвина, остальные делали мемориал в память о жертвах трех экспедиций. Ноэль, как всегда, фотографировал».

Пока Сомервелл и Битэм складывали огромный каменный чортен и вырезали на камнях отвертками имена погибших, Нортон занимался телеграммами. Самые срочные отправлялись по телеграфу в зашифрованном виде: «Obterras London – Mallory Irvine Nove Remainder Alcedo – Norton Rongbuk»[140]. Это сообщение было отправлено из Пхари 19 июня в 16:50. К утру субботы, 21 июня, весь Лондон уже знал, что Джордж Мэллори погиб 8 июня, за десять дней до своего 38-го дня рождения, вместе с напарником Эндрю Ирвином.

В базовом лагере Нортон приказал Хингстону провести медосмотр всех участников. Их состояние соответствовало ожиданиям. «О возобновлении восхождения не могло быть и речи, – писал позже Нортон. – По моей просьбе Хингстон осмотрел людей, и выяснилось, что у всех, кто долго находился выше лагеря IV, увеличено сердце… Он предупредил, что дальнейшие нагрузки на большой высоте могут привести к серьезным проблемам».

13 июня Нортон отправил две новые телеграммы в Лондон. Первая – Комитету Эвереста: «Попытки восхождения в этом году завершены. Прилагаю медицинское заключение по 6 уцелевшим альпинистам. Все полностью выбыли из строя, то же касается высотных носильщиков». Вторая телеграмма была адресована лично Янгхазбенду и Хинксу: «Боюсь, мы ни в чем не достигли успеха, нет доказательств восхождения на вершину – оно под вопросом. Мэллори и Ирвин погибли, также умерли двое носильщиков».

В ДЕНЬ, КОГДА НОРТОН ОТПРАВИЛ ТЕЛЕГРАММЫ, ПРИБЫЛА НОВАЯ ПОЧТА. В ЧИСЛЕ ПРОЧЕГО БЫЛА ЦЕЛАЯ ПАЧКА ПИСЕМ НА ИМЯ НОРТОНА С ПОЖЕЛАНИЯМИ УСПЕХА ЭКСПЕДИЦИИ В ПОСЛЕДНЕМ ШТУРМЕ.

В воскресенье, 15 июня, Нортон приказал уничтожить ненужные остатки припасов и снаряжение. В конце дня альпинисты и носильщики собрались у чортена. Это был необычный памятник: квадратное основание из камней высотой в метр, на котором возвышалась пирамида из небольших валунов в рост человека. На камнях были начертаны имена погибших: «1921 – Келлас», «1922 – Тханкей, Сангей, Темба, Лхакпа, Пасанг Намгьен, Норбу, Пема», «1924 – Мэллори, Ирвин, Шамшерпун и Манбахадур». Чортен стоял на открытой морене на фоне Северной стены Эвереста.

В тот вечер несколько британцев посетили монастырь Ронгбук, аккуратно пройдя в молитвенный зал во время службы. Битэм позже писал: «До этого мы не испытывали к ламам, их образу жизни и всему, что с ними связано, ничего, кроме отвращения. Поэтому вряд можно было ожидать каких-то перемен. И все же следует признать, что это оказалась одна из самых впечатляющих и одна из самых трогательных служб, которые мне доводилось видеть. Возможно, все дело в неожиданности происходящего и особенно в глубокой преданности верующих. В любом случае это все воздействовало на наши зрение и слух, но не на сознание, поскольку мы не понимали ни слова. Мы инстинктивно чувствовали искренние молитвы монахов. В помещении царил полумрак, и сначала ничего нельзя было разглядеть, но по мере того, как глаза привыкали, перед нами открывались ряды лам, неподвижно сидящих на полу, словно статуи. Виднелись только их бесстрастные лица, они произносили глубокие гортанные молитвы, а тела, облаченные в темно-красные одеяния, оставались почти неразличимыми. Лучи света, проникавшие в зал, освещали лица идолов-будд и терялись в лабиринте старых шелковых хоругвей, спускавшихся с потолка почти до самого низа. Звучала музыка – множество больших барабанов, цимбал и деревянных дудок, и, когда мелодия доходила до крещендо, воздух начинал вибрировать, словно играл орган. В перерывах мальчики-послушники разносили чай, затем богослужение возобновлялось».

В понедельник, 16 июня, экспедиция покинула Ронгбук. «Наш печальный маленький отряд отправился назад через Тибет, – писал Нортон. – Мы приняли потерю товарищей так же, как все наше поколение принимало гибель сослуживцев в Великую войну, без болезненных размышлений о безвозвратном. Но трагедию чувствовал каждый. На войне, как и здесь, смерть забрала лучших».

* * *

На ночь экспедиция разбила лагерь у реки Дзакар-Чу, на холме на высоте 5486 метров с видом на долину Ронгбук и Северную стену Эвереста. Один из участников выглянул из палатки и сказал за всех: «Вся сцена, на которой наше приключение несколько затянулось, раскрылась перед нами, подобно карте, и купалась в мягком свете полной луны. И что это за странный свет! Днем мы видим все сугубо земным, мирским, а лунный свет, кажется, заставляет прозревать нечто вечное и придает увиденному налет сверхъестественного. В ту ночь, глядя на Эверест, легко получилось осознать, что цена жизни – смерть, и что, если настало время расплаты, не имеет особого значения, в какой момент это произойдет. Где-то наверху, в бескрайней пустыне льда и скал, остались два человека. Еще вчера они участвовали в великой игре, исполняя желание всей жизни, играли с полной самоотдачей, изо всех сил, со всем мужеством и волей. Сегодня все закончилось, и они ушли, не познав распада и тления. Может ли кто-нибудь желать лучшего конца?