Утром 15 июля, когда корабль Macedonia подошел к гавани Марселя вскоре после рассвета, Том Лонгстафф испытал облегчение, буквально сняв с себя груз ответственности. Лонгстафф благополучно доставил Генри Морсхеда в Дарджилинг, изнурительный путь длиной более 640 километров они проделали почти без отдыха всего за 19 дней. Морсхед стойко выдержал все испытания и без жалоб самостоятельно преодолевал перевалы высотой более 5 километров, несмотря на обмороженные ноги. Но он «ужасно страдал» и вполне мог умереть, отмечал Лонгстафф, так как существовала угроза заражения крови. Обезболивающее немного помогало, но, как вспоминал Сомервелл в базовом лагере, ночами бывали моменты, когда матерый исследователь «уединялся и плакал, как ребенок». В конце концов, во многом благодаря Лонгстаффу Морсхед выжил, лишь частично потеряв суставы трех пальцев на правой руке.

Сдав Морсхеда на попечение его жены Иви и врачей в Дарджилинге, Лонгстафф вместе с Финчем и полковником Страттом 29 июня отправился в Калькутту, где успел пообедать с губернатором Бенгалии лордом Литтоном, а затем сесть на ночной поезд до Бомбея. В Суэц они попали 10 июля, а оттуда по теплому ласковому морю поплыли мимо Крита и через Мессинский пролив к французскому берегу. Некоторые проблемы на таможне в Марселе задержали высадку на берег, и только поздно вечером путники добрались до вокзала Сен-Шарль, чтобы сесть на ночной поезд до Кале. Все трое прибыли в Дувр около 8 вечера в воскресенье, 16 июля, проведя вдали от Англии почти 5 месяцев.

Супруга Лонгстаффа Дора ждала его в Лондоне в отеле Imperial. Встречу омрачило срочное сообщение от Артура Хинкса, предписывающее Лонгстаффу вместе со Страттом и Финчем присутствовать на специальном заседании Комитета Эвереста, назначенном на следующее утро. Новости о сходе лавины на горе и гибели носильщиков появились в лондонских газетах, еще когда Macedonia пришвартовалась в Марселе. Лонгстафф, Финч и Стратт отбыли из базового лагеря Эвереста до того, как произошла катастрофа, поэтому ничего не знали. Лонгстафф был потрясен случившимся, ведь он требовал отказаться от третьего штурма и даже оформил свой протест письменно в официальной жалобе генералу Брюсу. В Чобуке – первой остановке на пути домой – доктор оглянулся на гору и с большим облегчением увидел, что она покрыта свежим снегом. «Нужно три-четыре дня, чтобы Эверест очистился от снега. Сейчас восхождение невозможно», – записал Лонгстафф в дневнике вечером 6 июня. После этого его мысли переключились на более насущные проблемы – надо было преодолеть перевал Панг-Ла и успеть добраться до Шегара. Лонгстафф был уверен, что условия на Северном седле заставят Мэллори отказаться от авантюры.

Теперь он, клокоча от ярости, читал статью Брюса на первой полосе Times, запоздалую телеграмму из Ронгбука, отправленную 11 июня, через четыре дня после несчастного случая. Генерал пытался описать провал красивыми фигурами речи: «Эверест – страшный враг, и шансы против тех, кто его атакует, очень велики». Лонгстафф с сожалением предположил, что его старый друг не справился с руководством. Генерал Брюс признал, что начался муссон и что он разрешил Мэллори предпринять еще одну попытку, хотя из соображений безопасности приказал эвакуировать верхние лагеря на леднике Восточный Ронгбук. Штурмовая группа отправилась из базового лагеря 3 июня в «погоду, которая не предвещала ничего хорошего». Почему Брюс разрешил восхождение и почему Мэллори в третьем лагере не повернул назад, хотя не имелось ни малейшего шанса на успех, а наоборот, была велика вероятность катастрофы, Лонгстафф не понимал.

Несмотря на разногласия, Лонгстафф восхищался Брюсом, поэтому решил не спешить с выводами и оказался прав. 17 июля он встретился с членами Комитета Эвереста и понял, что и Хинкс, и Янгхазбенд давили на генерала, требуя результата. Янгхазбенд председательствовал, Хинкс выступал в роли обвинителя, и Лонгстафф, Финч и Стратт чувствовали себя как на суде. Доктор высмеял утверждение Хинкса о том, что они решили бросить экспедицию – ведь требовалось спасти жизнь Морсхеда. Позже Лонгстафф выразил свое возмущение в письме участнику первой экспедиции на Эверест Сэнди Уолластону – единственному члену Комитета, который на импровизированном судилище призывал к сдержанности в суждениях. Лонгстафф отметил, что генерал как руководитель экспедиции блестяще справился с обязанностями, как и транспортные офицеры Джон Моррис и Джеффри Брюс. Тедди Нортон, по его словам, тоже добился большого успеха, равно как и Финч, блестящий альпинист, которому, несмотря на множество препятствий, удалось установить рекорд. «В более подходящих условиях, – подчеркнул Лонгстафф, – Финч добрался бы до гребня, а если бы повезло, то, возможно, дошел бы и до вершины».

Лонгстафф зато обрушился с критикой на альпинистов, которые, как он считал, погубили несчастных шерпов: «Мэллори, по сути, хороший, храбрый и бесстрашный ребенок, он не в состоянии руководить даже собой, не говоря уже о других. Сомервелл – самый тщеславный юноша из всех, что доводилось видеть, и при этом самый жесткий… Он был готов, не колеблясь, выбросить свою жизнь на ветер ради самого ничтожного шанса на успех… Мэллори даже не в состоянии просчитать ситуацию на склоне. Предпринять такое восхождение в Гималаях после обильного снегопада – идиотизм. Что, черт возьми, они себе думали, пусть даже если бы и добрались до Северного седла? Что смогут в таких условиях дойти до вершины? Своим невежеством и нежеланием слушать советы Мэллори и Сомервелл опозорили старика Брюса, которому теперь достается на орехи».

Для гнева у Лонгстаффа были все основания. Его указания как врача экспедиции проигнорировали в базовом лагере, от его советов опытного гималайского альпиниста отмахнулись, что привело к гибели людей, его честь оскорбили обвинением в дезертирстве. Даже толком вернуться домой он не смог, поскольку оказался выдернут на срочное заседание Комитета из-за того, что он назвал истерикой Хинкса. Но Лонгстафф, стремясь расставить все точки над «i», все же перегнул палку. Он назвал Артура Вейкфилда человеком, «который переносит высоту, скорее, даже хуже, чем я, и не разбирается в альпинизме». Это было и неблагородно, и несправедливо и, видимо, свидетельствует о том, что стареющий альпинист не мог смириться с тем, что его время прошло. Лонгстафф стыдился неудачи и, как писал сам, «позора», когда он физически сдал, и его пришлось спускать с горы носильщикам. Это был удар для человека, который в 1907 году поднялся на 1830 метров за день и взошел на Трисул. В 1922 году Трисул оставался самой высокой горой, на которую поднимался человек, но его вершина высотой 7120 метров более чем на 1200 метров ниже самой высокой точки, достигнутой на Эвересте, в том числе Джеффри Брюсом, который никогда не занимался альпинизмом. Для Лонгстаффа, выбывшего из строя у подножия Эвереста, успех Финча и Брюса был наверняка с привкусом горечи.

Так или иначе, но над Мэллори и Сомервеллом нависли тучи. Оба все еще находились в Тибете и не могли выступить в свою защиту. 21 июля Хинкс отправил записку президенту Альпийского клуба и члену Комитета Эвереста Норману Колли, в которой говорилось: «Вернувшиеся считают, что Мэллори плохо разбирался непосредственно в альпинистских вопросах и уступал Нортону, о котором все отзываются очень высоко».

В частном порядке, как явствует из писем жене и близким друзьям, и Мэллори, и Сомервелл, сильно переживали. «Тебе знакомо это тошнотворное чувство, когда нельзя вернуться в прошлое и все исправить и когда понимаешь, что ничто не поможет? – писал Мэллори Джеффри Янгу. – Меня не интересует общественное мнение, но очень волнует, что думаешь ты и еще несколько человек». В ответном письме, которое Мэллори получил через несколько дней после возвращения в Англию в августе, его старый наставник призвал отбросить мысли об ответственности за трагедию: «Ты сделал все возможное для безопасности партии – все, что подсказывал твой опыт… Ты взял на себя основные риски. Вспомни, что на войне приходилось поступать еще хуже: мы должны были приказывать людям идти на риск, когда не могли его разделить с ними. Очевидно, что винить себя за гибель сослуживцев, мучиться мыслями “что могло бы быть, если…” – это путь к безумию».

Это была не столько защита, сколько объяснение и констатация очевидного. Мэллори писал, что на горе постоянно приходится делать выбор и просчитывать риски. Погода заметно портилась, и генерал считал, что «за первым снегопадом последует череда прекрасных дней». Они много сделали, много пережили, и отступать «с почти покоренной горы» – слишком горькая перспектива. Они поднимались осторожно, проверяя снег. Но, несмотря на это, произошло несчастье. Погибли хорошие люди, а выжившие стараются жить дальше, помня об этой тяжелой утрате.

На этом, собственно говоря, все и закончилось. Янгхазбенд поддержал Мэллори, Хинкс тоже не собирался позволить смерти 7 носильщиков запятнать репутацию человека, ставшего лицом всего предприятия. Официально выразив сожаление по поводу трагической гибели людей, Хинкс тем не менее оценил возможность, которую давала трагедия. Как цинично отметил Стратт в письме Мэллори от 2 августа, «британская публика, средний класс, владельцы магазинов и так далее, то есть те, кто интересуется экспедицией, скорее рады несчастному случаю. Смерть всегда привлекает внимание, и они считают нас настоящими героями».

Хинкс при помощи Джона Бакена продолжал подогревать интерес к высочайшей горе через прессу. Только в Times с апреля по сентябрь 1922 года опубликовали около 60 статей об Эвересте, многие из них – на первой полосе. Эту эстафету подхватили и другие лондонские ежедневные газеты, и десятки газет по всей Великобритании. Интерес к горе действительно был большим с учетом того, с какими новостями приходилось конкурировать в тот год. В России полным ходом шла гражданская война и начался голод. Times сообщала, что люди были вынуждены питаться травой и желудями, за 3 года погибли несколько миллионов человек. В том же 1922-м в Италии к власти пришел Муссолини, в то время как итальянские войска опустошали Ливию. Египет добился независимости от Великобритании, Марокко восстало против Испании, а в Ирландии тоже началась гражданская война. Германия все глубже погружалась в хаос, из-за гиперинфляции домохозяйки возили тачки денег, чтобы купить одну буханку хлеба. В Лондоне Томас Элиот опубликовал свою «Бесплодную землю», в Париже вышел «Улисс», а Джеймс Джойс отобедал с Пабло Пикассо, Марселем Прустом и Игорем Стравинским в отеле «Мажестик». Король Георг V впервые посетил окопы Западного фронта, которые стали одной из самых популярных туристических достопримечательностей Франции. Уинстон Черчилль, выступая перед избирателями 11 ноября, хорошо передал мрачное настроение нации: «Каким разочарованием оказался ХХ век. Как ужасна длинная череда катастрофических событий, омрачивших первые 20 лет нового столетия. В каждой стране наблюдается распад, разрушение связей и принципов, упадок религий, крушение надежд – всего того, от чего зависит существование цивилизованного общества».

ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ ПОСЛЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ МЭЛЛОРИ ПОЛУЧИЛ ВОЗМОЖНОСТЬ ИЗЛОЖИТЬ СВОЮ ВЕРСИЮ СОБЫТИЙ В СТАТЬЕ ДЛЯ TIMES «РИСКИ ЭВЕРЕСТА. ПОЧЕМУ ПРЕДПРИНЯЛИ ПОСЛЕДНЮЮ ПОПЫТКУ», КОТОРУЮ ОПУБЛИКОВАЛИ 4 СЕНТЯБРЯ НА ПЕРВОЙ ПОЛОСЕ.

Хинкс и Бакен старались позиционировать историю Эвереста как противоядие и отвлечение внимания нации. Прежде всего они стремились создать движущую силу, которую невозможно игнорировать. Через два дня после публикации статьи Мэллори сентябрьский номер Geographical Journal сообщил о планах по отправке третьей экспедиции на Эверест. В конце месяца Хинкс отправил репортера Times на встречу с генералом Брюсом, когда корабль, на котором тот плыл, прибыл в Марсель. Репортер сел вместе с генералом в поезд и побеседовал с ним. «У природы остались секреты, мы не можем заставить ее раскрыть их, – сказал Брюс. – Когда человек пытается проникнуть в тайны мира, он сталкивается с охранителями этих тайн в той или иной форме. В одном случае это может быть лед, в другом – жара. На Эвересте это был ветер. Иногда он превращался в бурю, иногда приносил тепло, из-за чего начинали таять снег и лед, и это приводило к катастрофам. Ничего нельзя было предугадать. Я не сталкивался с более страшным врагом».

На вопрос, будет ли новая попытка покорить гору, генерал ответил: «Да, возможно, через 2 года». Журналист отметил характерное для британцев упорство. Генерал Брюс рассмеялся и ответил одним словом: «Шеклтон».

Интервью вышло на следующее утро, 2 октября, в том же номере опубликовали большую телеграмму Джона Ноэля, оставшегося в Гьянцзе. Фотограф задержался в Тибете, чтобы запечатлеть то, что дало название статье, – «жуткие обычаи лам». Он искал местный колорит для своего фильма об Эвересте. Наряду с «дьявольскими танцами», участники которых играли на барабанах из черепов и трубах из бедренных костей, Ноэль стал свидетелем небесных похорон. Он писал: «Лама произнес молитвы и заклинания над обнаженным трупом, после чего профессиональные мясники стали разрезать тело ножами, отделяя ноги, руки и, наконец, голову. Затем они топорами принялись рубить и дробить почти в кашу все части и само тело и бросать его стервятникам, которые стояли в паре метров в ожидании. Птицы пожирали всю плоть и раздробленные кости… У меня была видеокамера, но я воздержался от съемки. Это слишком ужасно и душераздирающе»[126].

7 погибших на склонах горы, испытание на выживание, достойное Шеклтона, дикие, мрачные и завораживающие ритуалы, грядущая третья экспедиция – последний жест героического искупления… Чего еще желать газетчикам? Оставалось только организовать все это, но работы было много. Совершенно непрактичное предложение Янгхазбенда о немедленной отправке передового отряда осенью 1922 года для установки лагерей и подготовки всего необходимого для восхождения весной 1923 года генерал Брюс, ставший председателем Комитета Эвереста, отклонил. Перси Фаррар, к радости Хинкса, тоже вышел из состава комитета. Оба – и Хинкс, и Брюс – нацелились на 1924 год.

Первой проблемой стали деньги. Рекогносцировка 1921 года обошлась в 4 тысячи 241 фунт стерлингов, но пожертвования и продажа прав на различные материалы экспедиции принесли чистую прибыль в 7 тысяч 845 фунтов, которые отложили на 1922 год. Эта весьма серьезная сумма лишь частично покрыла траты экспедиции Брюса, которая, будучи значительно лучше обеспечена, обошлась в 12 тысяч 548 фунтов. Со временем доходы от лекций, продажи фотографий, публикаций и билетов на первый фильм Ноэля вывели бюджет в плюс, но лишь на 2 тысячи 474 фунта. Однако осенью 1922 года Комитет Эвереста столкнулся с краткосрочным дефицитом в несколько тысяч фунтов. Брюс настаивал на том, что на каждого участника экспедиции необходимо выделить по тысяче фунтов – сумма скорее довольно произвольная, однако подкрепленная авторитетом и репутацией генерала, который теперь не только занял пост председателя Комитета Эвереста, но в начале 1923 года стал президентом Альпийского клуба.

Комитет Эвереста находился не только на грани банкротства, но еще имел серьезные обязательства, а также понес непредвиденные убытки. Артуру Хинксу было обещано 250 фунтов за его работу – заслуженная, но большая премия. Весьма спорным оказался счет на 360 фунтов, присланный верховным комиссаром по делам Индии за правительственных мулов, которые доставили столько хлопот Говарду-Бери в 1921 году. Банкротство Alliance Bank of Simla, в котором Комитет Эвереста держал 700 фунтов стерлингов, лишило его этих денег. Но наиболее сильный кризис разразился осенью 1922 года, когда выяснилось, что двадцативосьмилетний бухгалтер из Королевского географического общества Чарльз Эрик Томпсон, нанятый Хинксом, присвоил и растратил более 700 фунтов.

Томпсон был женат, имел двоих детей, однако его арестовали в Челмсфорде, где он жил с любовницей. Его приговорили к году каторжных работ. Особую неловкость делу придавало то, что факт пропажи денег никто не обнаружил, о нем стало известно лишь после того, как сам Томпсон, являвшийся психически неуравновешенным человеком, сообщил об этом Хинксу в письме, сознавшись в преступлении. Эдвард Сомерс-Кокс, казначей Комитета Эвереста, был настолько потрясен, что предложил лично внести 350 фунтов при условии, что скандал получится замять. Из этого ничего не вышло – информация просочилась в прессу. Масла в огонь подлила газета Times, которая опубликовала короткое сообщение о случившемся 7 февраля 1923 года с неверной суммой растраты, которую наборщик почему-то увеличил вдвое. Разумеется, такая новость мало способствовала привлечению новых спонсоров.

Помимо финансовых вопросов остро встал вопрос кадровый. Неудача Лонгстаффа и Вейкфилда как альпинистов, а также потеря Рэберна и Келласа окончательно убедили даже самых твердолобых представителей старой гвардии, что Эверест – удел молодых. Это, в свою очередь, обострило противоречия между теми, кто продолжал считать альпинизм спортом джентльменов, и новым поколением, игравшим совершенно по другим правилам. Первые лишь использовали язык войны, чтобы описать свои экспедиции в горы, вторые пережили войну на собственном опыте и привыкли идти по краю пропасти с легкостью, некоторым пренебрежением к жизни и полной самоотдачей. Молодые альпинисты были готовы пойти почти на все, чтобы добиться успеха. Финч, Мэллори и Сомервелл являлись яркими представителями этой самой новой формации восходителей. В официальном отчете о восхождении 1922 года Финч утверждал, что «границу безопасного надо сужать при необходимости до ее полного исчезновения». По его мнению, альпинист на Эвересте должен довести себя до изнеможения, «даже до гибели, если потребуется».

Подобные суждения и убеждения ошеломили многих членов Королевского географического общества и Альпийского клуба, особенно кабинетных крыс вроде Хинкса и тех, кто был слишком стар, чтобы знать на собственном опыте, что такое война. Споры о кислороде тоже остались нерешенным вопросом и еще одним свидетельством разрыва между поколениями. Апеллирование к честной игре в этом случае напоминало привязанность фельдмаршала Хейга к лошади и его отказ признавать эффективность пулемета на Западном фронте. Кислород ведь не возносил человека на вершину. Как писал Финч, «кислород позволяет альпинисту использовать больше энергии и ускоряет его шаги, но, увы, не приводит к росту крыльев Меркурия на его ногах».

* * *

Новость, что тибетское правительство официально разрешило провести третью экспедицию на Эверест, объявили вечером 16 октября 1922 года на совместном заседании Королевского географического общества и Альпийского клуба в Центральном зале Вестминстера. Вечер стал триумфом Хинкса. Центральный зал тогда был самым большим залом Лондона – великий эдвардианский памятник прогрессу, построенный незадолго до войны в барочном стиле. Президент Географического общества лорд Рональдсей открыл заседание и представил генерала Брюса, который сделал небольшой обзор экспедиции 1922 года. Брюс закончил выступление, процитировав садху – святого человека, которого они встретили в Тибете: «Я слышал, вы поднялись на высочайшую гору с помощью нити, – сказал садху, – несомненно, это нить жизни».

Следующим выступил Мэллори, который довольно сдержанно рассказал о трудностях на восхождении из-за ветра и холода: «Нет ничего невозможного в достижении вершины Эвереста, но, если погода не улучшится и условия будут такими же, что в этом году, шансы взойти и спуститься без потерь слишком малы». Затем слово дали Финчу, который рассказал, как они с Джеффри Брюсом пережили ночь, используя кислород. К всеобщему удовольствию, Финч закончил свое краткое выступление, процитировав Брюса: «Подожди, старина, мы скоро вернемся».

Другие участники экспедиции отсутствовали, что было на руку Хинксу. Морсхед поправлял здоровье в Дарджилинге. Джеффри Брюс, как и Моррис, вернулся в свой полк на Северо-Западной границе. Джон Ноэль пока оставался в Тибете. Сомервелл был где-то на юге Индии. Лонгстафф, страдавший флебитом, лечился в своем загородном доме в Нью-Форест, а Вейкфилд вернулся в Канаду, даже не заехав в Лондон. Нортон, не желавший участвовать в публичных мероприятиях, продолжил службу в Константинополе. В Лондоне оставались Мэллори и Финч, и агент, занимавшийся организацией лекций, настоял на том, чтобы пригласить только этих двух выдающихся альпинистов.

Утром 17 октября в Times появилось объявление о том, что Мэллори и Финч снова выступят в Центральном зале через три дня и проведут еще одну встречу 25 октября. В первый день Мэллори будет выступать в 15:00, Финч – в 20:30. На второй встрече порядок выступлений будет обратным. Так началось лекционное турне – альпинисты провели 50 выступлений только к концу декабря. Эти мероприятия оторвут их обоих от семей на целые недели и в конце концов разрушат единственную возможную альпинистскую связку, которая могла бы надеяться на успех на Эвересте.

Проблема заключалась в деньгах. В первых двух экспедициях Лонгстафф, Уолластон, Стратт и Говард-Бери самостоятельно оплачивали свое путешествие в Индию – все они были людьми состоятельными. Транспортные офицеры и офицеры-геодезисты Джеффри Брюс, Моррис, Нортон, Уилер и Морсхед участвовали в экспедиции, взяв отпуск, и после вернулись в полки и на должности в Геодезической службе Индии. Гай Буллок к весне 1922 года получил дипломатический пост в Гавре, а вскоре его перевели с повышением в Аддис-Абебу. Вейкфилд и Сомервелл были высококвалифицированными врачами-хирургами и хорошо зарабатывали.

Мэллори же вернулся с Эвереста без перспектив трудоустройства, став одним из 2,5 миллиона англичан, потерявших работу в 1922 году. Благодаря своему тестю, известному архитектору, который выплачивал ежегодное пособие в 750 фунтов, они с Рут жили в собственном доме и имели соответствующий статус в обществе. Но своих средств Мэллори недоставало. Примерно такая же ситуация сложилась и у Финча. Он занимал должность научного сотрудника в Имперском колледже Лондона, но зарплата была мизерной. Он не имел наследства, но требовалось содержать семью и выполнять другие обязательства, в том числе выплачивать алименты в размере 100 фунтов в год его бывшей жене. Пять месяцев на Эвересте обошлись Финчу в полугодовую зарплату, а еще он на 200 фунтов купил запас фотопленки. Как позднее признал Хинкс, двое участников экспедиции, которых выбрали донести историю покорения Эвереста до общественности, менее всего были способны нести финансовое бремя.

Как и в 1921 году, Хинкс пообещал обоим лекторам процент от дохода с лекций – треть от выручки после покрытия всех трат. Мэллори, не щадя себя, колесил по городам и весям с выступлениями всю осень, и действительно неплохо заработал: 75 фунтов в ноябре, 225 фунтов в декабре и еще 100 фунтов в январе, то есть гораздо больше, чем получал на должности школьного учителя в Чартерхаусе, где его годовая зарплата составляла всего 270 фунтов. Финч, который к весне 1923 года прочитал 83 лекции в Великобритании и за границей, остался недоволен. В отличие от Мэллори, он зарекомендовал себя как профессиональный лектор задолго до экспедиции на Эверест, это вообще был его основной источник дохода. На некоторые эверестовские лекции пришло мало слушателей, и тогда Финч попросил, чтобы Комитет Эвереста помимо покрытия дорожных расходов и предоставления процента от чистой выручки гарантировал минимальный гонорар в размере 25 фунтов за лекцию. Хинкс и Янгхазбенд отказались, что привело к серьезным размолвкам.

Все участники экспедиций на Эверест подписывали соглашение, которое обязывало их подчиняться руководителю и не разглашать информацию, за исключением случаев, когда такое разглашение санкционировал Комитет Эвереста. В документе также оговаривалось, что любые коллекции, фотографии или записи, сделанные участниками, должны быть переданы Комитету. Иными словами, вся история экспедиций от начала и до конца принадлежала коллективному предприятию. В краткосрочной перспективе это имело смысл. Помимо юридических обязательств перед определенными спонсорами – соглашение об эксклюзивности с Times было одним из таковых – контроль над информацией отвечал интересам Комитета Эвереста. Эти принципы были хорошо апробированы Джоном Бакеном, который работал пропагандистом во время войны, и официально давали Хинксу возможность максимально консолидировать доходы от предприятия. Все участники экспедиций были далеко не в восторге от таких кабальных условий, но не имели выбора, если хотели отправиться на Эверест.

Финч неохотно подписал соглашение, но в письме к Хинксу от 21 декабря 1921 года уточнил свою позицию: «Полагаю, что не буду официальным фотографом экспедиции. В этом случае все сделанные мною снимки, эскизы и картины останутся в моей собственности, но по-прежнему будут под контролем Комитета». Оговорка Финча была неточной и двусмысленной, как и последующий ответ Хинкса. В письме, отправленном Финчу на другой день, секретарь Комитета начал крохоборничать, в конце концов согласившись, что любые снимки, сделанные для частного использования, в конечном итоге принадлежат фотографу, хотя и настаивал, что, пока Комитет Эвереста желает сохранить права на такие фотографии, их нельзя использовать. На этом все закончилось, и Финч занялся подготовкой к экспедиции.

Ситуация обострилась осенью 1922 года, когда Мэллори попросил у Финча несколько негативов в качестве дополнительного материала для лекции. И Хинкс, и Мэллори были весьма удивлены, когда Финч отказал. Но его позиция была твердой. За немалые личные средства он собрал, пожалуй, лучшее портфолио экспедиции 1922 года – около 2 тысяч снимков и не собирался позволять кому бы то ни было пользоваться плодами его усилий. Аналогичная ситуация имела место после рекогносцировки 1921 года, когда Гай Буллок отказался предоставить Мэллори свой дневник, и между альпинистами тогда возникла напряженность. Когда Говард-Бери на собрании Королевского географического общества дважды назвал Мэллори «самым выдающимся альпинистом» экспедиции 1922 года, Финч обиделся и письменно пожаловался Хинксу. Что касается предоставления снимков, он продолжал настаивать на своем в письме Мэллори 5 октября: «Я тщательно обдумал ситуацию и пришел к выводу, что показ моих фотографий публике не только не отвечает интересам Комитета Эвереста, но и бьет по моим интересам. Полагаю, ты знаешь, что мой стиль чтения лекций существенно отличается от твоего, я строю рассказ, основываясь на снимках, и показываю их в определенной последовательности. Любой другой способ не только не раскроет эти фотографии должным образом, но станет плагиатом в глазах публики. Этого я не могу допустить, поскольку хочу использовать фотографии позже, когда буду читать лекции от своего имени».

Мэллори почти наверняка показал письмо Хинксу. Последняя строчка, очевидно, разъярила секретаря. Финч не отказывался от своих обязательств перед Комитетом Эвереста и считал, что они ограничивались одним лекционным сезоном после возвращения экспедиции 1922 года. Хинкс же уверял, что соглашение действительно до успешного восхождения на гору. Финч назвал это абсурдом с учетом того, что вершина Эвереста, возможно, не будет достигнута в обозримом будущем. Тем не менее он выполнил свою часть договора, читая лекции под эгидой Комитета до весны 1923 года, а также безвозмездно написал три главы для официального отчета «The assault on Mount Everest», в котором было представлено много его фотографий.

В начале лета 1923 года Финч, свободно говоривший по-немецки, получил от друзей предложение прочесть серию лекций в Швейцарии. К этому времени в Англии он как лектор пользовался небольшой популярностью и нуждался в деньгах. До конца неизвестно, что именно произошло. Зять и биограф Финча Скотт Рассел утверждает, что тот попросил разрешения на лекционный тур у Хинкса, который категорически отказал, хотя Финч предложил разделить выручку с Комитетом. Другие историки Эвереста предполагают, что Финч согласился на лекции по собственной инициативе, чтобы иметь повод отклонить требования Хинкса о получении доли доходов. Как бы то ни было, чтобы разрешить конфликт, Финч обратился за юридической помощью. Учитывая двусмысленную формулировку первоначального документа, юристы Финча пришли к выводу, что соглашение с Комитетом Эвереста никого ни к чему не обязывает. Это заключение Финч сообщил Хинксу в письме от 28 июня 1923 года. Поскольку Хинкс был в отъезде, письмо получил второй секретарь Сидней Спенсер, работавший по совместительству секретарем Альпийского клуба. Спенсер сразу же передал письмо генералу Брюсу, который поделился его содержанием с Янгхазбендом. Они решили проконсультироваться со своим адвокатом, членом Альпийского клуба Джоном Уизерсом, который, однако, тоже пришел к выводу, что прав Финч. Это нисколько не смягчило возмущения джентльменов. Поступок Финча для них лежал не в плоскости закона, а являлся вопиющим нарушением сложившихся традиций.

Угроза судебного иска в начале XX века в Великобритании была очень серьезным делом. Джентльмены не обращались в суд и не подвергали друг друга такому унижению. Генерал Брюс расценил письмо Финча как шантаж. Финч наверняка знал, полагал Брюс, что Комитет Эвереста никогда не допустит, чтобы разразился скандал и чтобы все это дошло до суда, было вынесено на публику и попало в прессу. Все ключевые игроки – Брюс, Хинкс, Янгхазбенд, Спенсер, даже Перси Фаррар – самый ярый сторонник Финча, не говоря уже об альпинистах от Говарда-Бери до Мэллори, рассматривали документ о неразглашении информации как соглашение между равными, которое должно быть истолковано, по утверждению Хинкса, «в самых широких рамках понимания ситуации и однозначно вне рамок судебного процесса». Использовать юридическую лазейку для личной выгоды, как это сделал Финч, было «горделивым мещанством, вульгарностью», так мог действовать только «казарменный юрист», желавший лишь запятнать славу всего предприятия.

Еще в октябре 1922 года Комитет Эвереста решил, что генерал Брюс возглавит третью экспедицию, а полковник Нортон станет его заместителем и руководителем альпинистской группы. 1 марта 1923 года генерал отправил Сиднею Спенсеру предварительный список предполагаемых альпинистов: «Сомервелл, Мэллори, Нортон, Финч (прошу прощения) и Джеффри Брюс». Это была не слишком высокая оценка человека, установившего рекорд высоты. В новом письме от 16 марта состав участников изменился, и фамилия Финча в нем уже отсутствовала.

Тремя неделями позже Комитет Эвереста объявил о создании отборочной комиссии, в которую вошли генерал Брюс, Спенсер, Колли, Фаррар, Стратт, Лонгстафф и Мэллори, а также Ноэль Оделл – геолог с большим опытом проведения экспедиций в Арктике. Окончательный состав команды определили только в конце 1923 года, и неизвестно, до какого момента Финч оставался в числе претендентов. Вполне возможно, что его кандидатуру сняли с рассмотрения уже в марте. Безусловно, уход Фаррара из Комитета Эвереста в конце мая якобы из-за проблем с работой произошел вследствие негативного отношения других членов Комитета к Финчу, которого Фаррар считал лучшим альпинистом Британии. Судьба Финча была предрешена, как только стало известно содержание его письма от 28 июня. Даже Фаррар был потрясен. Он сразу же попросил отозвать письмо. Финч так и поступил, но было уже поздно – решение приняли. Генерал Брюс написал Спенсеру 30 июня: «Во всяком случае, письмо он порвал. Но всему есть предел. Я думаю, содеянное автоматически исключает его из следующей экспедиции. Какая же он свинья».

Летом Финч прочитал лекции в Швейцарии как независимый ученый и альпинист и за три месяца заработал 225 фунтов. Доля его агента составила 33 фунта. В начале осени Финч получил письмо от Комитета Эвереста с просьбой выплатить половину от прибыли. На это послание он не ответил. К тому моменту разрыв был уже полным.

В последнем обмене письмами в сентябре 1923 года Финч подтвердил свою независимость и окончательно хлопнул дверью. Он написал Хинксу из Цюриха: «Если правильно понимаю, третий абзац второй страницы вашего письма освобождает меня от каких бы то ни было дальнейших обязательств перед Комитетом. Что ж, я доволен. Напрашивается мысль что Комитет мне не предложит присоединиться к следующей экспедиции, несмотря на рекорд, установленный нами с Брюсом, и мои добровольные усилия по усовершенствованию кислородной системы».

Так из дальнейших попыток восхождения оказался исключен Джордж Финч – лучший альпинист-высотник Великобритании и мировой научный авторитет в области использования кислорода в альпинизме. Еще 16 июня 1923 года члены Комитета Эвереста пригласили его проинформировать их по некоторым вопросам, хотя уже решили отказать ему в месте в экспедиции из-за опасений относительно его несговорчивого характера. Финч за полтора суток без отдыха и еды в самую плохую погоду, которая до сих пор встречалась на Эвересте, поднялся гораздо выше всех. Возможно, он сумел бы добраться и до вершины, но выбрал спасение жизни своего напарника. Возможно, генерал Брюс так и не понял до конца этой ситуации, но его племянник Джеффри никогда не забывал о поступке Финча. Джеффри писал своему спасителю 31 мая: «Никогда не смогу отблагодарить тебя за то, что ты решил взять меня на восхождение, и за то, как замечательно ты все организовал. Это было чудесно!»

* * *

В 1924 году Мэллори отправится на Эверест, считая, что с Финчем обошлись несправедливо. Накануне отъезда он договорится с Рут, чтобы она пригласила Финча и его жену в гости в первые выходные после завершения экспедиции. Это хороший жест, ведь если бы альпинисты вернулись домой с триумфом, Мэллори таким образом показал бы, что Финч не забыт. Но пока скандал набирал обороты, и Джордж держался в стороне. «Ситуация с Финчем меня беспокоит, – написал он Хинксу 2 ноября 1922 года, назвав историю в целом утомительной. – Возможно, вас заинтересует, что его чек, выписанный на мое имя на сумму в 2 фунта, был возвращен банком со зловещей отметкой R. D.[127] Однако позднее Финч рассчитался со мной почтовыми переводами… Это отчасти объясняет его поведение».

Хинкс, несомненно, получил удовольствие от этой новости. В кругу джентльменов нередко случалось так, что чек выписывался в отсутствие достаточных средств на счете, и все знали, что Финч потратил немало времени, чтобы рассчитаться с генералом Брюсом, у которого он тоже занял деньги. Для Хинкса конфликт с Финчем стал делом принципа. Опыт экспедиции 1922 года, по сути, доказал, что альпинисты, которые взойдут на вершину, сделают это с кислородом. Даже Лонгстафф смирился с неизбежным. Финч являлся наиболее убежденным сторонником искусственного кислорода и выдающимся альпинистом с самым большим опытом работы с кислородным аппаратом, что давало ему значительное преимущество по сравнению с другими кандидатами. Хинкс мог смириться с использованием кислорода, но не мог допустить, чтобы Финч стал первым человеком на высочайшей вершине. Под предлогом защиты репутации Комитета Эвереста Хинкс, не колеблясь, поставил под угрозу безопасность команды и шансы на успех.

Мэллори, напротив, относился к ситуации с Финчем нейтрально просто потому, что своих дел хватало. Половину из 8 лет брака с Рут он отсутствовал в семье. Его старшей дочери, Клэр, было всего 6, и она уже 5 раз видела, как отец уезжает на несколько месяцев подряд. После завершения экспедиции 1922 года ничего не изменилось: Мэллори провел дома всего полтора месяца, а потом отправился в лекционный тур по Великобритании, рассказывая об Эвересте каждые два дня в Лондоне, Лидсе, Бирмингеме, Бристоле, Честере, Кембридже и так далее. Задержавшись дома чуть больше двух недель на Рождество, он отбыл в трехмесячное турне по США и Канаде – странам, в которых ему еще бывать не доводилось.

Начало было многообещающим. Хинкс заказал билет на «Олимпик» – роскошный лайнер, близнец «Титаника». Американский агент забронировал не менее роскошный номер в Нью-Йорке в отеле «Уолдорф-Астория». По дороге Мэллори готовился изо всех сил. Он едва понимал своих собеседников по ужину – возвращающихся из Европы американских туристов, в подавляющем большинстве выходцев со Среднего Запада. Их манера поведения за столом приводила его в ужас. Один мужчина, писал он Рут, настолько вульгарен, что «берет своей вилкой еду с тарелки жены». Мэллори часами просиживал один в каюте, тренируясь говорить с американским акцентом в надежде, что это поможет в общении. Когда 17 января 1923 года корабль причалил к американскому берегу, Мэллори впервые увидел небоскребы, которые описал Рут как «огромные силуэты на фоне неба – часть гротескного мира игрушечных гигантов». Город казался нереальным: нагромождения высоких зданий над узкими черными от дождя улицами, широкие проспекты с троллейбусными линиями и нескончаемым потоком автомобилей. «Нью-Йорк производит впечатление красивого жеста на фоне пустоты», – писал он на третий день пребывания в Америке.

Агент Мэллори Ли Кидик оказался очень приятным человеком, однако странным было то, что первое выступление запланировали только через десять дней. Впрочем, Мэллори не терял времени и написал большой материал для официального отчета об экспедиции – в общей сложности 30 тысяч слов. 25 января он выехал из Нью-Йорка в Вашингтон. Его дебют на следующий день оказался не очень успешным: ни смеха, ни аплодисментов – самая безответная аудитория, с которой приходилось сталкиваться. Однако вечернее выступление прошло гораздо лучше, и к Мэллори вернулась уверенность. Прибыль за день составила тысячу долларов – немалая сумма по тем временам. Далее он выступил в Филадельфии в двух разных залах, общая аудитория составила около 3 тысяч человек. Наиболее важным было выступление 4 февраля в нью-йоркском театре «Бродхерст». Лекция собрала приличную аудиторию – зал на 1100 человек оказался заполнен более чем наполовину, но, к сожалению, критики мероприятие не посетили. Как следствие, цикл лекций почти не освещался в прессе и в целом не принес прибыли.

Мэллори решил не расстраиваться и отправился в Канаду, но выяснилось, что мероприятие в Торонто отменили. В Монреале он заработал всего 48 долларов. В Детройте дела пошли лучше, в Гарварде Мэллори получил отличный прием, а затем совершил короткое путешествие по Среднему Западу, побывал в Толедо и Айова-Сити, затем был Рочестер и, наконец, Ганновер, штат Нью-Гэмпшир. Это все же не самый лучший список американских культурных центров. Кидик снизил минимальный гонорар до 250 долларов, но все равно не сумел договориться о новых датах. После месяца гастролей у них имелось всего три гарантированных выступления. «Мэллори – прекрасный парень и отлично рассказывает, но, похоже, американцев не интересует тема Эвереста», – признавался Кидик в письме Комитету Эвереста.

Мэллори поспешно вернулся в Нью-Йорк – он с нетерпением ждал возвращения домой. Неудачная попытка восхождения на высочайшую гору мира, очевидно, не захватила американское воображение, разгоряченное более интересными новостями, например обнаружением в Египте сокровищ Тутанхамона – эту историю опубликовали в нью-йоркских газетах 17 февраля, или тибетскими приключениями Уильяма Макговерна, нелегально проникшего в Лхасу под видом монаха[128]. Единственное, что показалось американской прессе интересным в истории об Эвересте – рассказ о том, как Мэллори выпил бренди на высоте 8230 метров. Алкоголь был одной из наиболее горячих тем в США ввиду того, что уже действовал сухой закон.

Как ни странно, самым запоминающимся эпизодом лекционного тура Мэллори в США стала случайная фраза, брошенная после одного из выступлений. На вопрос, почему он хочет взойти на Эверест, несомненно, заданный далеко не в первый раз, Мэллори ответил просто: «Потому что он существует». Эта фраза впоследствии многих задела за живое и приобрела почти метафизический смысл, как будто Мэллори раскрыл идеальное представление о чистой цели. Впервые высказывание опубликовали в воскресном выпуске New York Times 18 марта в первом абзаце статьи на полстраницы «Восхождение на Эверест – дело суперменов». Со временем изречение будет высечено на мемориалах, повторено в проповедях, процитировано принцами и президентами. Но те, кто знал Мэллори лучше всех, включая двух его биографов – близкого друга Дэвида Пая и зятя Дэвида Робертсона, восприняли это высказывание проще. Они посчитали эту фразу легкомысленным ответом уставшего человека, который, как известно, не терпел дураков. Или же, как заметил известный лыжник, альпинист и писатель Арнольд Лунн, которого называют отцом горнолыжных соревнований, Мэллори, который был не против посетить одно из нелегальных нью-йоркский питейных заведений, сказал это, чтоб побыстрее избавиться от «зануды, который стоял между ним и столь желанной выпивкой».

Что бы ни стало причиной, фраза ушла в народ, потому действительно отражает нечто существенное. «Эверест – самая высокая гора в мире, – говорил Мэллори, – и ни один человек не ступал на ее вершину. Само его существование – вызов. И ответ на него инстинктивен, это составляющая стремления человека покорить Вселенную». В другой раз Мэллори добавил: «Полагаю, мы отправляемся на Эверест, если получаем такую возможность, потому что, проще говоря, мы не можем этого не делать. Или, выражаясь иначе, потому что мы альпинисты».

Мэллори не жалел о поездке в Америку. Его тепло приняли, он обзавелся некоторым количеством новых друзей, особенно в Американском альпинистском клубе, ему удалось посидеть в библиотеке и изучить некоторые письма Босуэлла. В Университетском клубе, почетным членом которого Мэллори стал, он пил чай и читал газету Guardian, узнавая новости из Лондона. А еще он бродил по улицам городов, впитывая впечатления, слушая джаз, крики мальчишек-газетчиков, необычные акценты иммигрантов, а также шум дорожного движения, плотность которого для англичанина в 1923 году была внове. Когда 31 марта Мэллори наконец сел на пароход и отправился домой, у него оставалось лишь одна серьезная забота: в финансовом отношении турне провалилось, и его заработок едва ли покрывал пребывание за границей. Мэллори вернулся к семье таким же, каким уехал, – безработным и без перспектив трудоустроиться, то есть таким же несостоятельным, как и Комитет Эвереста, с которым он связал свою судьбу.

Но ему вновь улыбнулась удача. Пока Мэллори был в Америке, Артур Хинкс встретился со старым другом, преподобным Дэвидом Кренеджем, который рассказал о вакансии преподавателя в Совете дистанционного обучения Кембриджа. Это было новшество, объяснил Хинксу Кренедж. Искали историка, который мог бы разработать учебную программу, подходящую для представителей рабочего класса, и который мог разъезжать по деревням в регионе Кембриджа, обучая тех, у кого не имелось возможности посещать школу. Планировалось, что лекции будут проводиться в сотрудничестве с Просветительской ассоциацией рабочих.

Это предложение существенно отличалось от того, чем Мэллори приходилось заниматься в Чартерхаусе. Такая должность подходила ему как хорошему лектору, удовлетворяла его страсть к новым формам обучения и прогрессивным ценностям, которые он воспринял в Кембридже, когда заигрывал с фабианским социализмом. Мэллори подал заявку 20 апреля, спустя всего неделю после возвращения из Америки. На эту должность претендовали 25 других кандидатов, и многие из них имели гораздо больший стаж преподавания, однако Мэллори компенсировал это рекомендательными письмами. Артур Бенсон замолвил за него словечко из Кембриджа, Янгхазбенд и Джордж Тревельян – из Лондона. Очень помогли директора школ «Винчестер» и «Чартерхаус». Вскоре количество кандидатов сократилось до пяти, и Мэллори оказался в их числе, а 8 мая он блестяще прошел собеседование и подписал контракт. Через десять дней он вышел на работу. Годовое жалованье составляло 350 фунтов, что с учетом гонораров за лекции давало весьма приличный доход – не менее 500 фунтов. Эта сумма наверняка порадовала тестя Мэллори, который продолжал выплачивать Рут ежегодное пособие.

К сожалению, у новой должности была и обратная сторона медали. На первых порах это означало еще одну длительную разлуку с семьей. К концу июня Мэллори надлежало быть в Кембридже. Рут оставалась в Суррее до тех пор, пока им не удалось продать свой дом. Даже когда семья переехала к Мэллори в октябре, его график встреч и вечерних занятий не позволял вести нормальную семейную жизнь. Каждый день Мэллори уходил из дома в 16:00 и редко возвращался раньше полуночи. Ремонт нового дома – Хершель Хаус – в Кембридже обошелся дороже, чем предполагалось, и часто приходилось снимать последние деньги со счета. Старые друзья Мэллори в Кембридже в целом хорошо его приняли, но некоторые не особо радовались тому, что он приехал с женой. Несмотря на все трудности, осенью 1923 года Джордж и Рут впервые за все годы брака могли с надеждой посмотреть в будущее. Клэр, Беридж и Джон радовались присутствию отца, который наконец-то стал находиться с ними более-менее постоянно.

В домашний уют и спокойствие неизбежно врывался ветер с Эвереста. Первый фильм Джона Ноэля «Восходя на Эверест» провалился на премьере и дал небольшую выручку в прокате по стране. Хотя в итоге лента собрала 10 тысяч фунтов, чистая прибыль Комитета Эвереста составила всего 500 фунтов. Эта неудача совершенно не обескуражила режиссера. В июне 1923 года, когда Мэллори уже освоился на новом месте, Ноэль сделал весьма неожиданное и беспрецедентное предложение Комитету Эвереста. В обмен на все права на фото- и киносъемку предстоящей экспедиции 1924 года он обещал собрать 8 тысяч фунтов – весьма крупную сумму по меркам 1923 года. Условия сделки были следующими: Ноэль обязался внести в кассу Комитета тысячу фунтов сразу после подписания договора, еще 5 тысяч к 31 декабря и последний взнос в 2 тысячи – к 31 марта 1924 года. Комитет Эвереста со своей стороны гарантировал ему доступ в Тибет, содействовал его работе на восхождении, при условии, что деятельность Ноэля не будет противоречить целям экспедиции и ставить под угрозу безопасность, и предоставлял снаряжение, в частности три палатки в третьем лагере, две – на Северном седле, а также один кислородный аппарат и 5 тысяч литров кислорода. Комитет Эвереста получал доступ к фотографиям для рекламных целей и различных публикаций, включая планируемый отчет об экспедиции. Однако право собственности на снимки оставалось у компании Explorer Films, созданной Ноэлем для того, чтобы сделать все начинание возможным. Среди частных инвесторов Ноэля были Ага-Хан[129] и Фрэнсис Янгхазбенд, который стал председателем совета директоров новой фирмы.

Ноэль создал прецедент в истории альпинизма. Попытки достижения высочайшей вершины стали не просто имперской затеей, но и коммерческой возможностью. Впрочем, у Комитета Эвереста не оставалось выбора, а столь щедрое денежное вливание меняло финансовую ситуацию и позволяло выбраться из долговой ямы. Предложение Ноэля стало не только инвестицией в размере 8 тысяч фунтов, но и давало экономию в 2 тысячи, поскольку Комитету не требовалось покрывать расходы на фотопленку и съемку. Ноэль взял на себя все финансовые риски, и Комитет мог сосредоточиться на агрессивном продвижении и рекламе третьей экспедиции на гору.

* * *

Руководителем экспедиции по умолчанию назначили генерала Брюса. Несмотря ни на что, он оставался всеобщим любимцем, ярчайшей личностью британского истеблишмента на Индийском субконтиненте и знаковой фигурой гималайского альпинизма. Генерал, начиная с экспедиции 1922 года, стал тщательнее следить за здоровьем, не поднимался выше базового лагеря и вернулся с Эвереста, сбросив не один килограмм и помолодев примерно лет на 10. Он единственный из всех участников второй экспедиции ни разу не то что не заболел, но и чувствовал себя всегда нормально. Этим фактом Брюс был готов поделиться с любым врачом, готовым его выслушать. Харизма и колоссальный авторитет у местного населения, позволявший решать любые проблемы, сделали выбор Брюса очевидным, несмотря на сохраняющиеся опасения насчет его здоровья.

Те же врачи с Харли-стрит, которые закрыли на это глаза в 1922 году, теперь, после нового обследования в конце 1923 года, заговорили иначе. Брюс не скрывал, что у него опасно высокое давление, расширено левое предсердие, усилился митральный шум. Также имелись признаки заболевания почек. Андерсон разрешил генералу ехать в Тибет, но при условии, что он не будет подниматься выше 4500 метров, что само по себе исключало его участие в восхождении. Ларкинс, к его чести, не стал умалчивать о проблемах: «Я допустил генерала к экспедиции в 1922 году, потому что, несмотря на имевшиеся заболевания, понимал, что он подходит для этой работы, но сейчас я, честно говоря, сомневаюсь».

Брюс решил проигнорировать мнение этих докторов и обратился за советом к своему личному врачу, доктору Клоду Уилсону. 9 ноября Уилсон написал Ларкинсу: «Не хочу, чтобы генерал Брюс обращался к кардиологу. Его кардиограмма, вероятно, будет далека от идеальной, и наверняка почти все врачи дадут отрицательные заключения либо из-за сердца, либо из-за высокого давления. Не хочу пугать его и не хочу, чтобы ему отказали. Готов взять на себя всю ответственность». Уилсон разрешил Брюсу ехать в экспедицию, но с оговоркой, что тот согласится пройти дополнительное медобследование, прежде чем отправится в Тибет из Дарджилинга. Уведомленные о принятом решении, Ларкинс и Андерсон умыли руки.

Комитет Эвереста не разделял опасений врачей, но подстраховался, назначив заместителем Брюса полковника Нортона. Если генерал не справится, требовался надежный помощник, готовый занять его место, умеющий командовать и способный решать сложные логистические и дипломатические проблемы экспедиции, которая все больше воспринималась как военная кампания, как битва с горой. Мэллори, несмотря на его выдающуюся роль в 1921 и 1922 годах, никогда не рассматривался в качестве претендента на такую должность. Он едва мог уследить за собой и совершенно точно не являлся профессиональным военным. Экспедиции на Эверест, вдохновлявшие страну, заинтересовали и армию. Когда поздней весной 1923 года полковник Стратт после аудиенции у короля и королевы Бельгии посетил расположение Рейнской оккупационной армии в Кёльне, его лекцию об Эвересте посетили более 4 тысяч британских офицеров. На следующий день, 20 июня, на повторный рассказ собралось еще 3 тысячи военнослужащих. Покорение высочайшей горы вышло за рамки спорта и стало национальной миссией. Поэтому очевидно, что штурм горы должен был возглавить только военный.

В 1922 году Нортон доказал свою исключительность во всех отношениях. Он оставался спокойным в кризисных ситуациях, стоически переносил невзгоды и оказался лидером, чьи взвешенные приказы с готовностью исполняли подчиненные. В отличие от многих старших офицеров, которых Мэллори и его ровесники знали на войне, Нортон не был солдафоном, он поощрял дискуссии, готов был выслушать мнение всех и умел заставить каждого почувствовать себя частью решений, которые в конечном итоге принимал он. Полковник и внешне выделялся. Удивительно, но Мэллори, Сомервелл, Джеффри Брюс и большинство альпинистов были почти одного роста – чуть выше 1 метра 80 сантиметров и весили от 70 до 72 килограммов. Нортон, наоборот, был 1 метр 90 сантиметров, чрезвычайно высокий и худой, приближаясь, по его собственным словам, «к определению прямой Евклидовой геометрии». Неофициальное назначение Нортона руководителем в октябре 1922 года говорило само за себя, когда всего месяц спустя генерал Брюс, окончательно измотанный испытаниями последних шести месяцев, серьезно заболел, что заставило даже Хинкса усомниться в целесообразности его отправки в Тибет в 1924 году.

Подбор остальных участников в итоге занял большую часть года. Варианты обсуждались еще осенью 1922-го, но только после того, как Ноэль получил финансирование в конце июня 1923 года, обсуждение началось всерьез, потому что предполагалось, что на этот раз альпинисты добьются успеха. К тому времени кандидатуру Финча исключили. Келлас был мертв. Рэберн сошел с ума. Лонгстаффа, Вейкфилда, Кроуфорда и Стратта приглашать не хотели, даже если бы они были заинтересованы, но никто из них желания не проявил. Уолластон вызвался стать натуралистом и врачом, но его забраковали из-за возраста. Буллок, занявший пост консула в Гавре, не собирался отказываться от дипломатической карьеры. Говард-Бери сосредоточился на политике тори и в 1922 году был избран в парламент. Летом 1923 года его мысли были заняты Ирландией и Индией, агитацией Махатмы Ганди. Уилер, вернувшийся в Индию после длительного отпуска в Канаде, с сожалением ответил отказом генералу Брюсу на приглашение – Индийская геодезическая служба не могла выделить ни одного офицера для экспедиции 1924 года. Полковник Райдер предложил замену Уилеру – опытного индийского топографа капрала Хари Сингха Тхапу из 2-го батальона 5-го гуркхского полка. Приказ Райдера исключал не только Уилера, но и неутомимого Морсхеда, который, несмотря на тяжесть полученных травм, хотел попробовать свои силы на Эвересте еще раз. Моррис, получивший восьмимесячный отпуск весной 1923 года, провел большую часть лета, мотаясь по Швейцарии с генералом Брюсом. Он жаждал вернуться на Эверест, и генерал хотел взять его. К сожалению, командир полка Морриса не захотел второй раз отпускать подчиненного на столь длительный срок. Таким образом, помимо генерала Брюса, полковника Нортона и фотографа Джона Ноэля из 20 ветеранов первых двух экспедиций подходящими кандидатурами оставались только Джеффри Брюс, Говард Сомервелл и Джордж Мэллори.

Сомервелл после трех месяцев в Индии вернулся в Лондон в середине ноября 1922 года и сразу же с головой ушел в сложнейшую задачу – за несколько недель завершить работу над партитурой для фильма Ноэля. Это был серьезный вызов. Хинкс, как обычно, экономивший, где возможно, настоял, чтобы оркестр наняли небольшой, не более 9 человек. Чем больше Сомервелл работал над сочинением, тем сильнее склонялся к мысли, что вся мировая музыка родилась в Тибете. Современный джаз, только-только добравшийся до лондонских клубов Вест-Энда, он воспринимал как резкое возвращение к примитивным гармониям первобытного музыкального импульса Гималаев. Генерал Брюс разнес музыкальные теории Сомервелла в пух и прах, но не переставал восхищаться его энергичностью, равно как силой, мужеством и самоотверженностью на Эвересте.

Летом 1923 года генерал предложил Сомервеллу отправиться в Доломитовые Альпы и оценить двух потенциальных кандидатов в экспедицию. Одним из них был Фрэнк Смайт – многообещающий, но пока малоизвестный альпинист 24 лет. Другим – Бентли Битэм, которого генерал взял на заметку несколькими месяцами ранее. Тридцативосьмилетний Битэм занимался орнитологией, в 1911 году побывал в Арктике. За 6 недель Сомервелл совершил 32 успешных восхождения с обоими кандидатами. В него ударила молния, его чуть не убило огромным валуном, а после перелома малоберцовой кости он шел на восхождения, превозмогая боль, пока кость не срослась. Достижения Сомервелла в Альпах были отличными, и он рекомендовал генералу взять Битэма. Однако на Эвересте его протеже серьезно заболел и стал скорее обузой для экспедиции[130]. Битэм 40 лет проработает учителем в том же учебном заведении, в котором учился в детстве, – в школе «Барнард-Касл» в графстве Дарем, закончит свою альпинистскую карьеру в Рэйвен-Крэг в Озерном крае, сорвавшись со скалы и получив серьезную черепно-мозговую травму. На Эвересте в 1924 году он не сможет подняться выше третьего лагеря.

Фрэнк Смайт, которого Сомервелл обошел вниманием, возможно, из-за его молодости, напротив, впоследствии станет одним из известнейших альпинистов. Смайт – участник трех британских экспедиций на Эверест в 1930‐х годах – нелегких попыток восхождения, своего рода наследие Мэллори. В июне 1933 года поднимется выше, чем кто-либо до него, следуя по пути призраков 1924 года. После двух ночей в зоне смерти Смайт, истощенный из-за нескольких недель пребывания на высоте, будет вынужден повернуться спиной к вершине, а на спуске у него начнутся галлюцинации. Он описывал свои ощущения и чувства – будто кто-то находился рядом, некий спутник, витавший над ним в пульсирующем тумане. Всего несколькими днями ранее Смайт наткнулся на «невыразимо душераздирающую сцену» – последний лагерь Мэллори. «Куда они пропали?» – отчаянно спрашивал он себя. Откроет ли Эверест свою тайну? Глядя вниз со страшной высоты, он чувствовал только страдание. Но в какой-то момент Смайт перестал задаваться вопросом, дошел ли Мэллори до вершины, а ощутил избавление, тот покой, который нисходит на альпиниста, потерпевшего неудачу, но выжившего. В дневнике он писал о колоссальном «облегчении от того, что не нужно идти дальше». Последние 300 метров до вершины Эвереста, по его словам, – путь «не для человека из плоти и крови». Со временем Смайт взойдет на другие очень серьезные гималайские вершины, став одним из величайших альпинистов и, возможно, крупнейшим писателем своего времени на тему альпинизма – автором почти 30 книг. К сожалению, его дух и дарования прошли незамеченными для экспедиции 1924 года.

Таким образом, кандидатуру Битэма утвердили, а Смайта – нет. Серьезный промах, но не самый грубый, допущенный отборочной комиссией. Еще одно дитя Озерного края Ричард Грэм, как и Битэм, работавший школьным учителем, сызмальства увлекался ходьбой по горам, уже в подростковом возрасте стал опытным скалолазом, а к тридцатилетию в 1923 году взошел на все значимые вершины Европы. Грэм стал первым в списке претендентов на Эверест. Этот выпускник колледжа Магдалены в Оксфорде был хорошо известен всему альпинистскому сообществу – веселый и щедрый товарищ, прирожденный лидер с отличным видением маршрута, прекрасный стратег и тактик, одинаково уверенно чувствовавший себя на снегу и льду. Словом, очевидная замена Джорджа Финча. 16 марта 1923 года генерал Брюс предложил кандидатуру Грэма в письме Сиднею Спенсеру из Альпийского клуба, но официально его фамилию как участника объявили только 6 ноября на общем собрании клуба.

Можно понять ликование Грэма, когда он услышал эту новость, и его разочарование, когда спустя всего месяц после объявления Комитет Эвереста официально отозвал приглашение. Грэм был квакером, как и его отец – один из ведущих участников Религиозного общества друзей. Оба они являлись пацифистами по религиозным убеждениям. После окончания Оксфорда в 1915 году Ричард официально отказался от службы в армии – военные власти разрешали так поступать. Всю войну Грэм проработал школьным учителем в колледже «Бишопс-Стортфорд», это удовлетворило Минобороны, но, как выяснилось, вызвало возмущение у оставшегося неизвестным участника экспедиции 1924 года, который пригрозил выйти из состава, если кандидатуру уклониста-отказника утвердят. Генерал Брюс, Янгхазбенд, Хинкс, Спенсер и Колли, проявив непонятное малодушие, согласились. Грэм, потрясенный отказом по такой причине, сам отозвал свою кандидатуру, не желая становиться кому-либо поперек горла. Но его унизили еще больше, опубликовав новость об исключении в прессе.

Грэм сообщил об исключении Мэллори, и тот немедленно выступил в его защиту. 17 декабря 1923 года Мэллори написал яростное письмо генералу Брюсу. «Если Грэм оказался настолько хорош, что прошел проверку у старших членов отборочной комиссии, которые наверняка знали, что он не воевал, то его кандидатура вполне должна устроить и всех остальных. Отказать Грэму после того, как его участие одобрили и сообщили об этом в газетах, немыслимо». Предположение, что большинство участников восхождения выступали «категорически против него», отмечал Мэллори, явно не соответствует действительности. Он недвусмысленно предупредил Брюса, что тот, кто «агитирует отказаться от Грэма», станет его врагом. Мэллори не имел ни малейшего представления, кто был этот неизвестный, однако он заявил: «Я агитирую против этого человека!» Вне всяких сомнений этот поступок прекрасно иллюстрирует, каким характером и убеждениями обладал Мэллори.

Он был не одинок в своем гневе. Узнав о скандале, Говард Сомервелл, который к этому времени вернулся в больницу на юге Индии, написал Сиднею Спенсеру, угрожая выйти из состава Альпийского клуба. Он назвал случившееся с Грэмом «подлым обращением» и «грязным дельцем». По мнению Сомервелла, кто-то, еще не включенный в состав экспедиции, преднамеренно дискредитировал прекрасного человека, чтобы получить его место. «Я служил всю войну и не отношусь к отказникам по соображениям совести. Но если кто-то пытается продвигать себя таким образом в Альпийском клубе, я чувствую, что не должен оставаться его членом».

Однако протесты не дали результата, решение осталось в силе. И Спенсер, и Янгхазбенд объяснили случившееся тем, что Грэм решил не участвовать в экспедиции по личным причинам, которые Комитет Эвереста якобы не мог раскрыть. В письме генералу Брюсу от 22 февраля 1924 года Хинкс заявил, что пацифизм Грэма не сыграл никакой роли, но это была вопиющая ложь. Как выяснилось позднее, человеком, разрушившим мечту Грэма об Эвересте, оказался Бентли Битэм – единственный участник экспедиции 1924 года (не считая Сэнди Ирвина, который был слишком молод для отправки на фронт), который не воевал. Как и Грэм, Битэм избежал фронта, проработав страшные военные годы школьным учителем, и сделал это, несомненно, не вследствие религиозных убеждений, а вполне по личным мотивам.

Отказав сначала Джорджу Финчу, затем Фрэнку Смайту и Ричарду Грэму – трем лучшим британским альпинистам эпохи, не говоря уже о двух других кандидатах, имена которых впоследствии оказались прочно связаны с Эверестом, – Хью Ратледже и Джордже Вуд-Джонсоне[131], Комитет Эвереста по непонятным причинам отправил приглашение Джону де Варсу Хазарду. Этот мрачноватый тридцатишестилетний инженер большую часть жизни проработал в Западной Африке, строя мосты, причалы и волноломы. Он родился в Нигерии, вырос во Франции, получил образование в Женеве и некоторое время вращался в околоальпинистских кругах, планируя сбежать из послевоенного Лондона в Индию и прожить там несколько лет. Еще 4 декабря 1919 года Хазард написал Хинксу и выразил живой интерес к восхождению на Эверест. Он никогда не являлся членом Альпийского клуба, но был знаком с Ноэлем Оделлом, а в 1920 году получил приглашение присоединиться к экспедиции Келласа на Камет. Его ближайшим другом среди эверестовцев был Генри Морсхед, под началом которого Хазард служил в Королевских инженерных войсках во время войны. Вместе с Морсхедом они выжили в самых тяжелых боях. Хазард получил Военный крест за доблесть в бою, был дважды тяжело ранен: шрапнель разорвала ему спинные мышцы, а пулеметная пуля раздробила тазобедренный сустав. Как следствие, имелась «небольшая проблема», которую Комитет Эвереста то ли специально, то ли по халатности каким-то чудом не заметил: у Хазарда имелись незаживающие раны.

В разгар трагедии в экспедиции 1924 года Хазард не сможет прийти на помощь, а позднее его начнут высмеивать как неудачника и совершенно несправедливо сделают козлом отпущения. Но вина здесь лежит на Комитете Эвереста, отказавшем высококлассному и надежному альпинисту Ричарду Грэму и выбравшем вместо него человека бесстрашного, но искалеченного войной.

* * *

Потеря Джорджа Финча, имеющего научный склад ума и техническое чутье, была в какой-то степени невосполнимой. Эту брешь в экспедиционной обороне Комитет Эвереста попытался заполнить одним из своих: Ноэлем Оделлом, который, как и Мэллори, являлся официальным членом отборочной комиссии. Хинкс, крайне невежественный в техническом отношении и откровенно презирающий науку, полагал, что Оделл, будучи геологом, работавшим в Англо-персидской нефтяной компании, отлично справится с переделкой кислородного оборудования. Однако Оделл не специализировался на кислороде и не проявлял особого интереса к этой задаче. Тем не менее он оказался бесценным участником экспедиции. Хотя бы тут, фактически вопреки себе, Комитет Эвереста все сделал правильно. Двумя годами ранее Оделл, занимавшийся исследованием Шпицбергена вместе с Томом Лонгстаффом, отклонил приглашение поучаствовать в разведке 1921 года. Но в 1924 году он войдет в историю альпинизма и Эвереста.

Оделл родился в семье приходского священника в рождественскую ночь 1890 года на острове Уайт, что в проливе Ла-Манш, и впервые попробовал пролезть скальный маршрут в Озерном крае в возрасте 13 лет. Три года спустя, уже став членом Альпийского клуба, он оттачивал свое мастерство на гладких скальных плитах на севере Уэльса, а в 18 лет отправился к массиву Монблан и совершил восхождение на Эгюй-де-Тур. Полюбив лед и снег, Оделл провел 12 сезонов в Альпах. В 1936 году он вместе с Биллом Тилманом совершил первое восхождение на гималайский семитысячник Нанда-Деви (7816 метров) – вторую по высоте вершину Индии. В течение 14 лет Оделл и Тилман удерживали рекорд самой высокой горы, на которую поднялся человек. В 1938 году Оделл вновь окажется на Эвересте, но не дойдет по вертикали до вершины 457 метров из-за глубокого снега. Этот скромный и простой человек с добрым и отзывчивым характером легко шел по жизни. Казалось, он обладал бесконечным запасом энергии и безграничной выносливостью, благодаря которым совершал восхождения в возрасте 87 лет и мог прогуляться по леднику в 93 года. Именем Ноэля Оделла названы горы на трех континентах и звезда в созвездии Лиры. За свою карьеру альпиниста, длившуюся три четверти века, он стал иконой для нескольких поколений британских альпинистов, которые называли его Ной – прозвище, которое Оделл получил в экспедиции на Нанда-Деви и которое очень любил.

В 1923 году почти все, описанное выше, конечно, было делом далекого будущего. Война стала для Оделла, как и для большинства его ровесников, судьбоносным событием. Он служил в 59-й полевой роте Королевских инженерных войск и попал во Францию в июле 1916 года. Боевым крещением стала битва на Сомме. Младший брат Оделла Эрик служил на том же театре военных действий и погиб под Аррасом незадолго до Рождества. В своем дневнике Ноэль почти не упоминает о смерти брата. Вся запись за понедельник, 18 декабря 1916 года, гласит: «Почти весь день пробыл в землянке, поужинал и лег спать. Тонзиллит лучше. Эрика ранило взрывом мины из окопного миномета». И более поздняя приписка: «Умер 20-го».

Невозможно до конца понять, что подразумевает эта несколько загадочная краткая приписка. Дневниковые записи Оделла и на войне, и на Эвересте были очень кратки. Но есть одна любопытная неясность. Ноэль Оделл в старости утверждал, что был трижды ранен. Этот факт отмечен в нескольких некрологах, а также в его официальном профиле в Национальном биографическом словаре. Однако записи военного ведомства отмечают лишь один инцидент – несчастный случай в тылу, у Аллуани, 14 апреля 1917 года, когда Оделл, копая землю киркой, зацепил заложенную мину. В результате взрыва он получил сотрясение мозга и на несколько дней ослеп. Согласно заключению медицинской комиссии, его ранения считались серьезными, но не тяжелыми. У него извлекли один осколок из левого виска, второй совсем маленький металлический фрагмент остался в носу. Это ранение, о котором мечтали фронтовики, – билет с войны. После длительного периода восстановления Оделл поправился и даже смог совершить несколько походов и восхождений на Северо-Шотландском нагорье. Вернувшись в армию, он остался в Англии, служил инструктором, это позволило ему быть рядом с женой и маленьким сыном. Как и Вейкфилд, Оделл разуверился в Боге. Его отец и тесть были священнослужителями, и в семье начались яростные споры, когда в последний год войны Оделл и его жена Глэдис решили не крестить своего ребенка.

Реакцией Оделла на ужас войны стал уход от ситуации, отрешенность. Эта черта сослужила ему хорошую службу на Эвересте. Один из участников экспедиции 1924 года, транспортный офицер Эдвард Шеббер, которого генерал Брюс нанял в Дарджилинге, писал: «Оделл – чудо на горе, но от него никакого проку в обычной жизни». Но самой великолепной его особенностью, отмечал Шеббер, являлось нежелание о чем-либо беспокоиться: «В экстренных ситуациях, а их у нас было предостаточно, Оделл никогда не давал глупых советов. Вместо этого он спокойно садился на камень, доставал старый номер Times Literary Supplement, который всегда носил в рюкзаке, и начинал читать и ждать, пока ситуация прояснится. Глядя на него, я как-то начинал стыдиться своего волнения, одновременно хотелось сделать что-то, что оправдало бы столь безграничное доверие и спокойствие».

Ноэль Оделл привел в Комитет Эвереста еще одного замечательного человека – студента второго курса инженерного факультета Мертон-колледжа (Оксфордский университет) двадцатидвухлетнего Эндрю Комина Ирвина, которого друзья называли Сэнди. Это был симпатичный парень с широкой улыбкой и огромной копной светлых волос. Ирвин преуспел в спорте – блестяще занимался греблей и, вне всяких сомнений, обеспечил себе место в университете в значительной степени за счет спортивного мастерства и физической силы. В интеллектуальном плане он был зауряден, к тому же плохо писал и плохо говорил, и сегодня ему наверняка бы поставили диагноз «дислексия». Но Ирвин обладал умом изобретателя. В 15 лет он разработал пулеметный синхронизатор, позволяющий стрелять с самолета через вращающийся винт, то есть, по сути, предложил решение стратегически важной проблемы военного времени. Когда он представил эскиз разработки в военное ведомство вместе со вторым изобретением – проектом гироскопического стабилизатора для самолета, в министерстве только рты открыли. Ирвин был не просто любителем мастерить, он чувствовал и понимал механизмы. Любую созданную человеком вещь Ирвин мог разобрать и собрать обратно.

Самой дорогой покупкой юного Ирвина стал мотоцикл Clyno 1914 года с двигателем 750 кубических сантиметров и мотоколяской модели V-Twin, на которую на фронте устанавливали пулеметы Виккерс. Ирвину тогда было 16 лет. Как-то, отправившись на отдых в горы Сноудонии, Ирвин выехал на мотоцикле на бездорожье в районе горного хребта Карнеддау и просто продолжил катиться по склону вверх. Так он добрался до вершины холма Фоэл Грак высотой 975 метров и наткнулся на изумленного Ноэля Оделла, у которого как ни в чем не бывало спросил дорогу дальше.

Их пути вновь пересеклись весной 1923 года в лондонском районе Патни на Темзе, где команда Ирвина тренировалась для участия в ежегодной лодочной гонке Оксфорд – Кембридж. Близкий друг Сэнди Джордж Бинни, который организовал вторую оксфордскую исследовательскую экспедицию на Шпицберген летом 1923 года, включил в состав Оделла в качестве геолога, а врачом пригласил Тома Лонгстаффа. В этом приключении, официально известном как Арктическая экспедиция Мертонского колледжа, участвовал и Ирвин. К тому времени Оделл уже собирался в экспедицию на Эверест и искал молодые таланты. С первых тренировочных восхождений в Уэльсе Ирвин выделялся среди прочих. Он был неизменно в хорошем настроении, удивительно находчив, очень силен и очень дружелюбен. Оделл стал присматриваться к молодому человеку. Во время одной из вылазок на Шпицбергене они с Ирвином вдвоем преодолели сложный ледник и добрались до нескольких больших гор. Сэнди не имел альпинистского опыта, но бесстрашно последовал за Оделлом, поднявшись более чем на 900 метров по твердой, но разрушенной породе и достигнув вершинного гребня одной из гор, которую Оделл позже назовет горой Ирвина. В тот день родился новый альпинист.

Оделл был более чем впечатлен. Джеффри Брюс – солдат, который никогда не поднимался ни на одну гору, смог с Финчем установить рекорд высоты на Эвересте, а Ирвин продемонстрировал прекрасные способности и, несомненно, годился для восхождения. Комитету Эвереста требовались молодые альпинисты, а технический гений Ирвина стал просто находкой. Оделл, на которого возложили работу с кислородным оборудованием, был в ужасе от такой перспективы и обрадовался, когда появилась возможность передоверить эти обязанности тому, кто действительно с ними справится. По возвращении в Лондон в сентябре 1923 года Оделл сразу же порекомендовал Ирвина Комитету Эвереста. Месяц спустя, 24 октября, Ирвин получил официальное приглашение в экспедицию, а также письмо из Мертон-колледжа, предоставляющее ему отпуск на два семестра. Как объяснил Мэллори в записке Джеффри Уинтропу Янгу, «Ирвин – попытка заполучить супермена, хотя недостаток опыта против него». Чуть позже Сэнди получил образец кислородного аппарата 1922 года, который забрал к себе в мастерскую и разобрал на детали. В течение недели, не удосужившись даже получить разрешение от Комитета, Ирвин отправил производителю список усовершенствований, а по сути – полной переделки аппарата.

Включение Ирвина в состав экспедиции 1924 года с учетом трагической его гибели на горе до сих пор вызывает споры. Но в сложившихся обстоятельствах его кандидатура стала логичным и, можно сказать, идеальным выбором. Критики, утверждавшие, что он не знал, что такое альпинизм, говорят так необоснованно. Оделл испытывал Ирвина в Уэльсе и на Шпицбергене и был поражен его природными способностями. Большая физическая сила и ловкость сами по себе делали Ирвина достойным соперником для опытных альпинистов, особенно на Эвересте, где выносливость имела не меньшее значение, чем технические навыки.

Сэнди родился в 1902 году и не служил в армии, война закончилась до того, как ему исполнилось 16 – минимальный возраст отправки на фронт. Но она не обошла его стороной. Его кузен Эдвард был убит во Франции, а брат Хью, оказавшийся рядом с бензохранилищем, в которое угодил немецкий снаряд, получил тяжелые ожоги шеи и спины. Эти раны так никогда и не зажили, их приходилось перевязывать дважды в день до самой смерти Хью Ирвина в 1965 году. Оделл и Нортон потеряли братьев на фронте. Сомервелл прошел через целые километры умирающих юношей на Сомме. Многие участники экспедиции на Эверест 1924 года, включая Мэллори, стали свидетелями кровавой бойни, длившейся годами. Так что Ирвин в какой-то мере олицетворял для них жизненную силу, юность и безграничные возможности – то, за что все они сражались и что у них самих отобрала война.

* * *

Через два дня после получения Ирвином официального приглашения в Times появилась короткая заметка – официальное сообщение о третьей экспедиции к Эвересту, которая отправится на гору в 1924 году под командованием генерала Брюса. Список имен участников не приводился, но все полагали, что возглавит штурмовую группу Джордж Мэллори. Пожалуй, единственным человеком в Великобритании, который сомневался в этом, был сам Мэллори. Формально его пригласили еще в мае 1923 года, но он так и не дал ответа. Когда 16 октября на заседании отборочной комиссии его попросили составить окончательный список кандидатов, он зачеркнул свое имя и поставил рядом с ним знак вопроса. Точно так же он поступил и в письме своему старому другу и наставнику Джеффри Янгу.

Мэллори переживал серьезный конфликт, разрываясь между семьей и товарищами по восхождению. Призрак Эвереста преследовал его, гора занимала все мысли, и он боялся, что это приведет его к гибели. Он мучился от нерешительности всю осень 1923 года, это даже сказалось на его отношениях с Рут. Его ближайшие друзья были глубоко обеспокоены происходящим. Брат Джеффри Янга Хилтон женился на Кэтлин Скотт – вдове капитана Роберта Скотта, который отправился на Южный полюс и погиб. По просьбе Мэллори они с Джеффри и женой Янга, Лен, навестили Кэтлин. Когда визит завершился, по словам Лен, Мэллори «сказал, что не хочет возвращаться на Эверест». Джеффри Кейнс сообщал, что у него возникло такое же впечатления после встречи с Мэллори. Кейнс вспоминал: «Он сказал мне, что борьба за Эверест больше похожа на войну, чем на приключение, и что он не верит, что вернется живым. Он знал, что никто не станет критиковать, если он откажется от участия, но чувствовал непреодолимую тягу к горе». Эта ситуация имеет литературный аналог в романе Германа Мелвилла «Моби Дик».

Янг и сестра Мэллори Мэри убеждали его остаться дома. Рут предчувствовала несчастье. Сам Мэллори надеялся, что обстоятельства вынудят его не ехать, ведь он только-только начал работать преподавателем в Кембридже. Он верил, что преподобный Дэвид Кренедж не позволит ему бросить только что полученную должность. Разумеется, под давлением Хинкса и Комитета Эвереста Кренедж поступил с точностью до наоборот и предоставил Мэллори полугодовой отпуск с половинным окладом. Это весьма щедрое предложение возложило бремя решения непосредственно на Мэллори. Хинкс и Янгхазбенд усиленно взывали к его патриотизму, но их риторика тут мало что значила. Мэллори написал отцу, прося совета. «Это ужасно, – писал он, – думать о том, чтобы уехать отсюда, а не обосноваться наконец и начать нормальную жизнь с Рут… Но я не могу не смотреть на это с точки зрения преданности экспедиции и общему делу».

15 декабря на первой полосе Times появилась большая статья, озаглавленная «Третья экспедиция на Эверест весной». 10 января 1924 года появилась новая статья, в которой поименно перечислили участников экспедиций. В списке значилась и фамилия Мэллори, хотя на самом деле даже тогда он еще не определился. Но в конце концов лихорадка Эвереста оказалась слишком сильной, чтобы ей противостоять. На первых в мире Зимних Олимпийских играх, которые открылись в Шамони 25 января, полковник Стратт получил серебряные медали от имени участников экспедиции 1922 года, которая была названа «величайшим подвигом альпинизма за минувшие четыре года»[132]. Ватикан прислал письмо Комитету Эвереста, сообщив, что Папа Пий XI, в молодости увлекавшийся альпинизмом, наградит экспедицию золотой медалью. По всей Великобритании производители и коммерческие предприятия, из которых Хинкс выбивал бесплатные услуги или скидки, теперь пожинали плоды: изображения Эвереста и героических альпинистов помогали продавать все – от игральных карт и сигарет до газет, фотопленок, мятных конфет, курток, ботинок, джемов, сливочного масла и говяжьего фарша. Когда весной 1924 года в Уэмбли открылась выставка Британской империи, продлившаяся два года, главной достопримечательностью павильона Индии стала масштабная модель Эвереста. За время работы выставку посетили около 27 миллионов человек.

28 января Times снова отвела предстоящей экспедиции место на первой полосе, провозгласив грядущее восхождение не просто вдохновением для нации, но воплощением британских ценностей и духа. «Независимо от того, победят или проиграют альпинисты, – говорилось в статье, – третья попытка покорить Эверест, как и две предыдущие, демонстрирует решимость, выносливость и презрение к неудобствам и опасностям. Эти качества на протяжении столетий делали жителей Британских островов расой первопроходцев в самых отдаленных уголках Земли. Генерал Брюс говорит, что великое приключение на Эвересте стало великим паломничеством, в этих словах заключается великая истина».

После всего, что Мэллори пережил, и с учетом того, сколько сил и энергии он вложил в идею Эвереста, невозможно было представить, что он откажется пойти на гору в третий раз. 13 февраля, всего за две недели до отплытия в Индию, Мэллори наконец подписал соглашение. Редко кто отправлялся в более опасную авантюру с таким двойственным настроем.

* * *

В 1924 году альпинисты съехались в Дарджилинг со всех уголков империи. Ноэль Оделл отправился на восток с нефтяных месторождений Персии. Говард Сомервелл пересек на поезде всю Индию с юга на север, оставив на время свою миссию в Траванкоре. Новый офицер медицинской службы майор Ричард Хингстон взял отпуск в госпитале Королевских ВВС в Багдаде и отплыл из Басры 15 февраля.

Из Англии первыми отбыли Нортон и генерал Брюс. Они добрались до Бомбея на почтовом пароходе 16 февраля и сразу же отправились в Дели нанести визит главнокомандующему индийской армии лорду Роулинсону, который по просьбе Брюса лично приказал, чтобы Хингстону дали длительный отпуск. Тридцатишестилетний ирландский врач служил в 5-м гуркхском полку и хорошо знал генерала. Хингстон прошел всю войну и был вынужден, так же как Сомервелл и Вейкфилд, решать, кому жить, а кому нет, выбирая раненых, которых можно было быстро прооперировать. Служа в Месопотамии в 1916 году, Хингстон получил Военный крест за спасение раненого сипая, которого вынес на себе под плотным огнем противника. Этот поступок высоко оценили гуркхи и индийцы. Неудивительно, что 8 лет спустя генерал Брюс видел Хингстона участником экспедиции, зная, что он не потеряется в кризисной ситуации. Для Хингстона, в свою очередь, предложение Брюса стало манной небесной. После долгих лет жары, борьбы с холерой и песчаных бурь он тосковал по горам. «Мы все хотим увидеть вновь холмы и долины, зеленые поля и тенистые леса, реки, ледники и снег. Я грежу красотой Гималаев», – этими словами Хингстон закончил свой военный дневник.

Генерал Брюс, засвидетельствовав почтение высшему командованию в Дели и поблагодарив лорда Роулинсона за помощь с Хингстоном, отправил Нортона в Калькутту, а сам поехал на северо-западную границу, чтобы встретиться со своим племянником Джеффри и тремя сержантами-гуркхами, прикомандированными к экспедиции, Умаром Гурунгом, Харке Гурунгом и Теджбиром Бурой – военнослужащими 2-го батальона 6-го гуркхского полка. Помимо этого генерал хотел заглянуть в любимую лавку в Абботтабаде и приобрести запас одежды из кашемира, которую он считал необходимой для экспедиции в горы. У Брюса было собственное мнение в таких вопросах, порою это имело далеко идущие последствия. Еще будучи молодым офицером, он как-то выяснил, что его подчиненные – пограничные скауты – с трудом передвигаются по горной местности в штанах из-за жары. Недолго думая, Брюс приказал им обрезать штанины по колено. Так в британской армии появились шорты, впоследствии эта форма одежды стала стандартной для службы в тропиках.

Нортон в Калькутте организовал отправку основного объема снаряжения и вещей экспедиции по железной дороге в Калимпонг – около тысячи ящиков согласно складским отчетам. Личные вещи участников отправили через Силигури в Дарджилинг, где их принял заменивший Джона Морриса сотрудник Индийской лесной службы Эдвард Освальд Шеббер.

Шеббер родился в семье йоркширского священника, получил образование в Чартерхаусе и уехал из Англии в Индию в возрасте 20 лет в 1906 году. Многие годы он посвятил изучению слонов, как прирученных, так и диких, и являлся признанным авторитетом по птицам и флоре Северной Бенгалии. Он свободно владел хинди и бенгальским, а также несколькими региональными диалектами. В свои 39 это был матерый натуралист, мало обращавший внимание на приличия. Уже будучи в пожилом возрасте, Шеббер получил приглашение сопровождать губернатора Бенгалии на охоту на тигра и явился в простой домотканой рубашке, рваных шортах и сапогах на босу ногу, которые позаимствовал у японского охранника в концлагере, где он провел три года, попав в плен в Сингапуре в 1941 году. В день охоты Шеббер добавил к своему гардеробу пару носков. «Понимаете, – объяснил он своему спутнику, – в таких случаях надо немного принарядиться». Он также опубликовал книгу об истории жизни слона, рассказанной от лица животного. Все эти черты Шеббера не могли не импонировать Брюсу. «Он был, есть и всегда будет жаден до работы, а дискомфорта он вообще не замечает», – писал генерал.

В последние дни февраля оба Брюса приехали в Дарджилинг, где их уже ждали Нортон и Шеббер. Хингстон прибыл 7 марта, а Ноэль Оделл двумя днями позже. По плану генерала основные экспедиционные грузы требовалось подготовить к отправке в Тибет до прибытия оставшейся части багажа в третью неделю марта. Поэтому 13 марта генерал отправил Нортона и Шеббера в Калимпонг, чтобы рассортировать багаж и припасы – около 1,5 тонны продовольствия, палаток и снаряжения. В числе прочего в Тибет отправились 60 банок фуа-гра и 48 бутылок шампанского Монтебелло девятилетней выдержки – любимого вина генерала.

Ноэль Оделл тем временем оставался в Дарджилинге и не отказывал себе в отдыхе. В его дневнике запечатлен настоящий вихрь развлечений: сквош в клубе Gymkhana, затем чай в клубе Rendezvous, ужин и танцы на сто пятьдесят человек в клубе Planters’ Club, теннис с молодой леди, затем бильярд. Эти мероприятия редко заканчивались раньше двух часов ночи. 20 марта, когда до Дарджилинга добрался Сомервелл, Оделл провел вторую половину дня в Музее естественной истории, разглядывая чучела птиц, а вечером снова отправился в клуб Gymkhana.

Пока Оделл развлекался, генерал Брюс и Хингстон занялись набором носильщиков, опросив и проверив около 300 кандидатов, из которых требовалось отобрать 70. Хингстон, профессионально изучавший физиологические последствия кислородного голодания у пилотов, рассчитывал получить новые данные, наблюдая за восходителями на Эверест. Кроме того, он решил максимально объективно оценить возможности кули, используя свои наработки и тесты. Однако генерал Брюс отверг это нововведение, поскольку предпочитал отбирать людей, руководствуясь своим опытом и чутьем, а также репутацией носильщика. Карму Пола снова наняли переводчиком, а Гьялцена – сирдаром. Ветеран первых двух экспедиций старый повар Пу подписался и на третью. Хингстон нанял в помощники лепча по имени Ромбу. Среди шерпов – высотных носильщиков был Анг Таркей – один из двух выживших в лавине в 1922 году. В последний момент Брюс постарался включить в состав экспедиции Джона Морриса и Генри Морсхеда. Однако им не дали отпуск, а Моррис, как Брюс сообщил Янгхазбенду и Хинксу в своем первом экспедиционном отчете, получил травму стопы, и ему вот-вот должны были ее прооперировать.

Генерал с удовлетворением отметил, что фотограф Джон Ноэль сразу по приезде в Дарджилинг «взялся за старое» и придумал очередную затею, в которой без преувеличения участвовал едва ли ни каждый школьник империи. Вместе с Ноэлем приехала его супруга Сибилла, увлекающаяся фольклористикой и мифологией, и их друг художник Фрэнсис Хелпс, который разработал дизайн фотооткрытки с Эвереста. Элементом дизайна была индуистская свастика и снимок горы из базового лагеря. За небольшую плату дети могли прислать письмо с обратным адресом и получить по почте открытку непосредственно от подножия горы. Для того времени это было все равно что получить письмо с почтовым штемпелем, поставленным на Луне. Ноэль организовал доставку тысяч таких открыток через Тибет на спинах носильщиков в Дарджилинг, дальнейшую рассылку отправлений взяла на себя Индийская почтовая служба.

Ноэлю также пришлось решать более насущные проблемы за те несколько дней, что он провел в Дарджилинге. Опыт 1922 года показал, что проявлять пленку и печатать фотографии в полевых условиях на большой высоте чрезвычайно сложно: пыль и песок портили эмульсии, вода и химические проявители замерзали, а воздух в светонепроницаемой палатке-фотолаборатории быстро становился токсичным. Теперь Ноэль решил сосредоточить всю работу в Дарджилинге. На средства своих инвесторов он купил участок земли и заказал строительство фотолаборатории, полностью оборудованной, с запасом необходимых химических реактивов и электрогенератором. Для управления лабораторией Ноэль нанял местного фотографа Артура Перейру, который с помощником работал 7 дней в неделю в течение 4 месяцев. Отснятые в Тибете пленки отправляли в Дарджилинг с помощью носильщиков в герметичных и водонепроницаемых контейнерах, изготовленных на заказ в Лондоне. Всего Ноэль взял с собой 14 камер, включая одну маленькую карманную модель, рассчитанную на две минуты записи, которую восходители могли взять на штурм вершины.

Технические новшества Ноэля в фото и видео были поразительны. Пришлось использовать только черно-белую пленку, поэтому он записывал цвета каждой фотографии по специальной таблице, чтобы позднее полученный негатив можно было подкрасить вручную. Камеры сконструировали так, чтобы уменьшить влияние статического электричества, и снабдили электромоторами, которые позволяли делать замедленную съемку – новация в то время. К камере Ноэль прикрепил шестикратный телескоп, настроенный таким образом, что наблюдатель видел в телескоп то же, что и через объектив. С помощью 50-сантиметрового телеобъектива Кука Ноэль делал снимки на расстоянии 2700 метров – рекорд в истории фотографии в то время. С высоты 6700 метров над лагерем III он мог почти с идеальной четкостью снимать восхождение с расстояния в 4800 метров. Для транспортировки камер были куплены мулы, для которых изготовили специальные седла. Поэкспериментировав, Ноэль выяснил, что с помощью двух расторопных и хорошо обученных носильщиков он может достать камеру из футляра, установить ее на штатив и начать съемку менее чем за полминуты. Его материалы, которые в итоге попали в Pathe News[133] и в кинотеатры по всей Великобритании, были такого качества, которое крайне редко встречалась в кинохронике.

* * *

Мэллори отплыл из Ливерпуля 29 февраля на судне California, битком набитом туристами. Многие узнавали его и не давали проходу, прося сфотографироваться и рассказать об Эвересте. Поэтому Джордж прятался в своей каюте, читал недавно вышедший роман «Ариэль, или Жизнь Шелли» Андре Моруа, учил хинди и детально прорабатывал план снабжения высотных лагерей и организацию восхождения. В этом году никто не собирался бить какие-либо рекорды. Единственное, что имело значение, – вершина. Мэллори делил каюту с Хазардом, но обедал в основном в компании Ирвина, которого Рут охарактеризовала как «здравомыслящего и легкого в общении», но добавила, что «на него можно рассчитывать во всем, за исключением ведения беседы». Ирвин делил каюту с Битэмом. Все четверо занимались в тренажерном зале, работали с утяжеленным мячом и бегали кругами по палубе, делая все возможное, чтобы оставаться в хорошей форме.

Мэллори преследовали воспоминания о последних неделях – о трудностях дома, о глупости всего происходящего. Когда до отъезда из Англии оставалось два дня, он все еще ездил и читал лекции. «Боюсь, я не делаю тебя счастливее», – писал он Рут 8 марта, за день до того, как California встала на якорь в Порт-Саиде. В день расставания сильный западный ветер прижал судно к причалу, а Рут стояла и махала Мэллори. Буксиры никак не могли справиться и вывести корабль в море, и Рут, устав ждать, отправилась домой. Мэллори в последний раз видел жену, которая медленно уходила, повернувшись к нему спиной.

California прибыла в Бомбей 17 марта. Когда журналист спросил Сэнди Ирвина о перспективах восхождения, тот ответил: «Долг Альпийского клуба – подобраться как можно ближе к небесам!» Мэллори из-за сильной жары и влажности не испытывал такого воодушевления. Поездка на поездах через Индию заняла двое суток, и все это время столбик термометра не опускался ниже 38 градусов. Облегчение наступило, только когда состав стал подниматься к Дарджилингу. Таким образом, последние участники экспедиции заселились в отель Everest 22 марта, всего за три дня до намеченной даты отъезда в Тибет.

Настроение у Мэллори изменилось, когда экспедиция наконец собралась в полном составе. Он глубоко восхищался Нортоном, был рад снова увидеть Сомервелла, сразу же подружился с Хингстоном, а Оделла назвал «одним из лучших». Также Мэллори был в восторге от Джона Ноэля, который «по-прежнему оставался неутомимым изобретателем». Во время морского путешествия Мэллори хорошо познакомился с Битэмом и Хазардом и нашел их интересными и располагающими к себе людьми. Ирвин же был просто восхитителен: он оказался не только гением-механиком, но и увлеченным фотографом. Джон Макдональд буквально в последнюю минуту согласился контролировать почтовое сообщение, это было гарантией, что письма и посылки будут доставляться и отправляться без сбоев. Пожалуй, наиболее радостную новость сообщил Хингстон, по словам которого генерал Брюс был «в отличном настроении и выглядел идеалом здорового мужчины». На приветственном ужине, устроенном вечером женой губернатора Бенгалии леди Литтон, тосты были многочисленными и искренними. «Мы отличная экспедиционная партия», – писал Мэллори Рут. Нортон тоже был очень доволен: «Вряд ли бы удалось подобрать более сильный состав участников».

На следующий день Мэллори и Ирвин занялись переупаковкой снаряжения. Альпинистам выделили по два мула каждому, один мул мог нести 72 килограмма. Палатка Уимпера весила 27 килограммов, поэтому Ирвину пришлось разделить свою поклажу. У него было три чемодана, один большой саквояж, еще одно багажное место занимали четыре ледоруба и географические карты Эвереста и окрестностей, и имелся еще один маленький чемодан с фотоаппаратами, биноклями и другими хрупкими вещами. Налегке никто из участников не путешествовал. Ирвин решил сыграть партию в теннис с леди Литтон и закончил упаковку багажа только ранним утром 24 марта.

Марш в Тибет начался 26 марта, экспедиция снова разделилась на два отряда, чтобы не перегружать гостевые дома. Первым стартовал отряд в составе генерала Брюса, Сомервелла, Хазарда, Битэма, Ноэля и Джеффри Брюса. Следом к Эвересту отправились Нортон, Хингстон, Мэллори, Оделл, Ирвин и Шеббер. Но был и третий караван, состоявший из 10 мулов, груженных только деньгами. В 1923 году тибетские власти изъяли почти все серебряные монеты в стране, и британцам пришлось в расчетах с тибетцами пользоваться только медью и везти с собой 70 тысяч медных монет[134].

Наиболее интересны впечатления тех, кто попал в Гималаи впервые. Хингстона очаровали буддийские молитвенные флаги, «узкие и высокие, закрепленные на больших шестах», исписанные «мистическими словами» и постоянно находящиеся в движении. «При малейшем трепете, – писал он после первого дневного перехода, – тысячи молитв уносилась горным ветром». Шесть дней спустя, когда Хингстон с трудом поднимался на перевал Джелеп-Ла, тон его записей несколько изменился: «Перевал украшен флагами. Носильщики повесили новые флажки, добавили новые камни к уже сложенному туру, и все произносили свою монотонную молитву “Ом мани падме хум”. Но сколь ничтожной кажется эта религиозная церемония в мире снежных гор. Вокруг возвышается монумент вселенской мощи, а они поклоняются гирляндам с флажками».

Сэнди Ирвин, когда не любовался бабочками, не фотографировал, не пробовал новые блюда и не выспрашивал всех о диковинных привычках местных жителей, с головой уходил в работу, фактически в одном лице являясь передвижной ремонтной мастерской – чинил штатив Оделла, возился со своими наручными часами и так далее. В Калимпонге он первым делом проверил кислородное оборудование и перепаковал переносные рамы и баллоны для предстоящего долгого путешествия. Ирвин с ужасом обнаружил, что производитель полностью проигнорировал его инструкции. В письме, написанном другу из Педонга 28 марта, Ирвин жаловался: «Им не понравились мои усовершенствования, но то, что они прислали, безнадежно и ломается едва ли не при каждом прикосновении, протекает, до смешного неуклюжее и тяжелое». Тщательный осмотр показал, что из 90 баллонов 15 уже были пусты, а 24 начали протекать еще до доставки в Калькутту. «О боги! – восклицал Ирвин. – Один баллон я сломал сегодня, просто вынимая его из упаковочного ящика». В итоге он доложил генералу, что все кислородные комплекты, за исключением одного, в той или иной степени были повреждены при транспортировке.

Имея под рукой ограниченное количество инструментов, Ирвин принялся спасать что можно. Надо было придумать новую конструкцию, которая стала бы и легче, и функциональнее, чем сомнительного качества изделия Siebe Gorman. И за месяц Ирвин добился большего, чем инженеры компании за два года. Это можно назвать потрясающим достижением. А то, что такая необходимость вообще возникла, – результат отсутствия Джорджа Финча в экспедиции 1924 года.

Инженеры Siebe Gorman проигнорировали предложение Ирвина в первую очередь потому, что двадцатиоднолетнему парню не хватало авторитета. Комитет Эвереста после разрыва с Финчем не сильно зацикливался на проблеме кислорода. Ни один новый участник экспедиции 1924 года не имел опыта работы с кислородным оборудованием. Прошло полгода, прежде чем Комитет назначил ответственным за кислород Ноэля Оделла, который не заинтересовался этой задачей, так как сам являлся противником идеи использования баллонов. Если бы не случайность с Сэнди Ирвином, которого выбрали буквально в последнюю минуту и который обладал талантом к технике, экспедиция, скорее всего, осталась бы без экспериментального новшества, которое сыграло решающую роль в 1922 году. С учетом полученного опыта и данных такое пренебрежение со стороны Комитета можно назвать преступным. Дуглас Фрешфилд сравнил упорное сопротивление кислородной идее с отказом Роберта Скотта использовать собак в полярных исследованиях: «Если вершина Эвереста будет взята, какая разница, никто не будет задаваться вопросом, с кислородом это сделано или без. Можно приписывать себе в заслугу восхождение на Маттерхорн без веревки или ледоруба, в парадных туфлях или в короткой рубашке. Более трагическая параллель – прискорбное предубеждение против использования ездовых собак в Антарктике».

* * *

Когда экспедиция 2 апреля достигла Ятунга, возникла серьезная проблема. Пообещав Комитету Эвереста пройти медицинское обследование перед отъездом из Дарджилинга, генерал Брюс на десятый день пути наконец-то нашел время. В своем втором отчете в Лондон, надиктованном Джону Ноэлю, который занял место Морриса в качестве секретаря экспедиции, генерал был настроен оптимистично. «В соответствии с полученными указаниями я отдал себя на милость Хингстона, который обследовал каждый квадратный сантиметр моего тела. Хингстон пришел к выводу, что Ларкинс был слишком жесток в своем вердикте и что мне можно продолжать. Все в порядке».

Однако генерал представил все в розовом свете. Хингстон, шедший со второй группой, на самом деле был обеспокоен состоянием Брюса. «К сожалению, – отмечал он, – я обнаружил, что генерал не в лучшей форме. Он простудился при подъеме на перевал, ему придется сбавить обороты в походе по Тибету». В тот же день Ирвин записал в своем дневнике, что Брюс «выглядел не очень». Сомервелл отметил, что генерал явно «чувствует себя не в своей тарелке, у него жар, и он не выглядит здоровым». Мэллори в письме к Рут выразил обеспокоенность тем, что Хингстон назвал пульс Брюса «нехорошим».

Тучи над экспедицией сгустились, когда она прошла вверх по долине Чумби и прибыла в Пхари 6 апреля. Оделл и Шеббер заболели, Битэм ослаб от хронической диареи. В ночь своего 58-го дня рождения генерал постарался забыть о невзгодах, откупорив бутылку рома 150-летней выдержки. Но настроение у всех было подавленным, а внешний вид деревни не способствовал радости. Шеббер писал о «водосточных канавах по колено в нечистотах, прокопченных темных домах – вонючих норах, людях, черных от грязи». Хингстон, повидавший виды и не понаслышке знающий, что такое трущобы Багдада, тем не менее был потрясен увиденным: кучи ячьего навоза, кизяк, наваленный у стен и на крышах, горы гниющего мусора, истлевшие кости и полуразложившиеся туши яков: «Пхари – место неописуемо грязное. Вороны и ягнятники единственные падальщики тут, а внешний вид людей вполне соответствует месту, где они живут».

Даже обычно жизнерадостный Ирвин приуныл. 6 апреля он получил по телеграфу сообщение, что Кембридж разгромил Оксфорд в лодочной гонке 1924 года. Два дня он пытался переварить эту новость. «До сих пор не могу прийти в себя от того, что Оксфорд проиграл, – писал Ирвин в дневнике, – обошли на четыре с половиной корпуса!» Чтобы отвлечься, он с головой ушел в работу: починил скороварку, уменьшил вес своего ящика с инструментами, отремонтировал походную кровать и ледоруб Мэллори.

Джеффри Брюс и больной Эдвард Шеббер тем временем занялись транспортом и наняли 250 яков и 80 мулов. Когда генерал узнал, что с 1922 года цены выросли на 25 %, он пришел в ярость и публично пригрозил направить протест в Лхасу. Напуганные этим спектаклем местные власти тут же снизили цены, генерал театральным жестом разорвал телеграмму в столицу Тибета и подбросил обрывки в воздух. Это был его последний личный вклад в освоение Эвереста. Ноэль Оделл, который делил с Брюсом палатку, наутро сообщил Хингстону, что генерал всю ночь «хрипел, кашлял и трясся, как при землетрясении».

К утру Брюс настолько ослаб, что Хингстон предложил разделить экспедицию: основную группу отправить через высокие перевалы в Кампа-Дзонг, как и планировалось, тогда как он и Джон Макдональд будут сопровождать генерала по более длинному маршруту через Туну, вокруг озера Дочен, что на двое суток больше. К полудню погода стала портиться, поэтому Хингстон, Макдональд и Брюс поспешили отправиться в путь – предстояло преодолеть 35 километров. Хингстон поражался суровости Тибетского нагорья: «Убрать камни с поверхности земли, срезать холмы и горы по обе стороны, и получим пустыню в Ираке».

Остановились на ночлег поздно, на высоте 4420 метров, когда температура опустилась значительно ниже нуля и начался холодный ветер. С первыми лучами солнца Хингстон отправился на охоту за птицами, а вернувшись, обнаружил генерала «одетым, но дрожащим от жестокого приступа малярии. Было ясно, что выезд придется отложить. Мы уложили его в постель, укрыли одеялами, сделали грелки и дали порошок Довера[135], аспирин и хинин». Что еще хуже, у Макдональда началась горная болезнь. Хингстон отправил главной партии сообщение: «Генерал слег, Хингстон разбил все термометры».

К утру следующего дня, 9 апреля, был поставлен окончательный диагноз. Непосредственно перед экспедицией генерал отправился охотиться на тигра. Как заметил Оделл, «он не только тигра подстрелил, но и малярию подхватил». Очевидно, что единственным выходом была эвакуация. Селезенка у Брюса уже опасно увеличилась, а лихорадка оказалась настолько сильной, что за неделю генерал потеряет более 13 килограммов веса.

Хингстон послал в Пхари гонца с запиской для отправки ее содержания по телеграфу, он просил срочно доставить носилки из Гьянцзе. Носилки прибыли 11 апреля, их везли на лошадях ночью и днем. У основной группы новости тоже оказались неутешительные. Битэм почти слег из-за тяжелой дизентерии, а у Мэллори начался аппендицит – опасное для жизни заболевание в 1924 году. Сомервелл готовился провести срочную операцию. Хингстон собрал носильщиков, отобрал 18 самых сильных, и утром 12 апреля они отправились назад, в Ятунг. «К девяти утра генерала уложили на носилки, и мы выступили в сторону Пхари. В каком-то смысле процессию можно назвать скорбной, однако двигались в хорошем темпе: носилки несли на плечах 6 кули, они регулярно менялись, чтобы сильно не уставать. Монотонную работу тибетцы разбавляли ритмичным пением».

Воздух дрожал перед глазами Хингстона. Изнемогая от напряжения и, несомненно, вспоминая о судьбе Келласа, он ехал, словно сам был в лихорадке, а горизонт постоянно менял форму и цвет. «У поверхности земли, – писал доктор, – воздух, кажется, танцует, иногда марево выглядит как водная гладь. Воображаемые озера скрывают плато. В них видны отражения заснеженных гор. Когда задувает сильный ветер, дымка приходит в движение, и кажется, что мираж проносится по плато в кружащихся волнах пены. Мы наблюдаем искажение предметов, неверные очертания, странные формы, фантазии дрожащего воздуха».

Через день они достигли Пхари, и выпал снег. По мере продвижения процессия казалась все менее траурной, а настроение поднималось с потерей высоты – вскоре ущелья и леса укрыли путников от суровых ветров нагорья. Тибетцы продолжали петь свою песнь. «Несмотря на монотонность, – вспоминал Хингстон, – это была приятная мелодия, которая словно сливалась с журчанием ручья. Здоровье генерала должно улучшиться».

Он оказался прав, но теперь возникла дилемма. В пасхальный понедельник эвакуационный отряд добрался до Ятунга. В первую очередь Хингстон щедро наградил носильщиков за подвиг: за два дня они сумели перенести Брюса, огромного мужчину, более чем на 80 километров и спустить с Тибетского нагорья, чем, несомненно, спасли ему жизнь. Теперь же генерал, несмотря на тяжелое состояние, настаивал на возвращении в экспедицию. Хингстон отправил телеграмму Комитету Эвереста: «Брюс вернулся в Ятунг. Выздоравливает от малярии. Нортон за главного. Хингстон». Затем он написал более подробную записку, которую отправил почтой: «Генерал очень хочет вернуться к экспедиции. Я считаю это крайне неразумным. Он по-прежнему очень слаб; его селезенка увеличена, малярия никуда не делась, приступы могут начаться снова в любой момент, если генерал ослабнет, что неизбежно из-за суровых условий Тибета. Если новый приступ случится на большой высоте и не будет возможности эвакуации, я не берусь предсказать последствия. Уведомил генерала, что возвращаться в Тибет для него крайне опасно и что, если он это сделает, я снимаю с себя ответственность».

Хингстон оказался меж двух огней. Гонец доставил записку от Нортона, новый начальник экспедиции призывал доктора как можно быстрее вернуться в Тибет: Битэм стал совсем плох, и Нортон подумывал отправить его к шведским миссионерам в Лачен, чтобы подлечился; у Мэллори обострились боли в животе. Сомервелл выполнял обязанности врача, но он потребуется штурмовой группе, особенно если Мэллори выбудет. Хингстон хотел сопровождать генерала Брюса до Гангтока и передать его на руки британскому политическому офицеру Фредерику Бейли – напарнику Морсхеда по исследованиям и ветерану экспедиции Роулинга 1904 года. Затем Хингстон планировал вернуться через перевал Серпо-Ла, чтобы прибыть в Ронгбук, если все сложится, уже 15 мая.

Хинкс умыл руки, отправив телеграмму, в которой предлагал оставить окончательное решение за Брюсом. На третьи сутки пребывания в Ятунге генерал уже места себе не находил. Он посчитал случившийся с ним приступ малярии рецидивом лихорадки Банна, которой он и его жена заразились в 1916 году и которая не проявлялась с мая 1919 года, за исключением короткого эпизода в 1921 году. Сердце, заявил Брюс Хингстону, работает отлично, а потеря веса пойдет только на пользу.

Однако, несмотря на всю браваду, генерал был человеком здравомыслящим и понимал, что возвращаться в Тибет ему нельзя. Еще 12 апреля, в самый разгар кризиса, он приказал Джону Макдональду переправить из Ятунга в Кампа-Дзонг особый груз, самое ценное, что у него было, – 12 бутылок марочного виски. По сути, это была капитуляция. Брюс принял решение 22 апреля, когда Хингстон строил планы обратного пути в Тибет. Доктор нанял 9 мулов, пони, 3 погонщиков, повара и тибетскую овчарку и был готов отправиться в долгое путешествие по территории, где почти не ступала нога европейца. «Мое сотрудничество с генералом закончилось, – писал Хингстон. – Сегодня утром я дошел с ним и с Бейли до дворца махараджи. У входа мы попрощались. Генерал, я думаю, переживал расставание – в лице меня он как бы потерял последнюю связь с экспедицией».

* * *

Весть о том, что генерал выбыл, узнали в Кампа-Дзонге 13 апреля, когда в поселение прибыл Джон Макдональд. Подарок в виде виски пришелся очень кстати – почти все шампанское замерзло до состояния льда, и бутылки треснули и разбились. Холод стоял такой, что замерзли чернила, а Сомервелл не смог развести краски и пришлось отказаться от желания зарисовать Джомолхари. Пуховый костюм Финча не прижился, однако большинство участников, по крайней мере, на этот раз носили ветрозащитную одежду, а не твид и войлочные шляпы вместо пробковых шлемов. В 1924 году у каждого участника была своя палатка Уимпера, где он мог уединиться. Нортон сконструировал большую и удобную палатку-столовую. Ее в начале каждого дня отправляли впереди основной группы на паре мулов по кличке Джек и Джилл, так что, когда усталые путники приходили к месту ночлега, столовая была уже готова. Тем не менее при температуре минус 15 и сильных ветрах переходы давались с большим трудом, особенно Битэму, который по глупости, как выяснилось, пил из каждого ручья почти с самого начала экспедиции.

Нортон теперь стал руководителем, и ему пришлось решать, что делать с Битэмом. Неделя дизентерии полностью лишила беднягу сил, и отступать болезнь не собиралась. Оделлу и Ирвину тоже нездоровилось. Аппендицит у Мэллори оказался ложной тревогой, но он все еще был слаб. Четверо суток, что экспедиция провела в Кампа-Дзонге в ожидании нового транспорта и известий от генерала, Мэллори большую часть времени проводил в постели, читая письма Китса и отрывки из антологии «Дух человека». Письмо от его сестры Мэри, отправленное со Шри-Ланки, извещало, что муссон может начаться на две недели раньше. Эта новость, конечно же, только усилила общее беспокойство.

В отсутствие Хингстона больных лечил Сомервелл. Посоветовавшись с ним, Нортон все же разрешил Битэму остаться с экспедицией, это решение он принял только утром, все собирались и готовились выступить из Кампа-Дзонга. «Битэм отправился с нами, – писал Мэллори Рут. – Он выглядит намного старше своих лет сейчас, примерно так же, как Рэберн в 21-м году, и совсем потерял бодрость, а раньше не было никого энергичнее него». Битэм так и не смог восстановиться. Несмотря на позорный эпизод с Грэмом, он все же был опытным альпинистом, и его болезнь ослабила команду, которая и без того оказалась намного слабее.

Потеря генерала Брюса не стала серьезной для экспедиции. Как писал Мэллори в письме Янгхазбенду, генерала «будет недоставать в столовой, нам будет не хватать его влияния на носильщиков и будет грустно без его прекрасных шуток». Но, по сути, Шеббер и Джеффри Брюс, свободно владеющие местными языками, вполне справлялись с транспортом и носильщиками. К Джону Макдональду тоже можно было обращаться за помощью в переводе. Нортон по многим параметрам оказался более серьезным, методичным и надежным руководителем. Этот сдвиг в иерархии позволил Мэллори взять на себя официально роль главы штурмовой группы, он дорожил этим назначением и полностью его заслуживал. Так что, несмотря на неудачи и потери в личном составе, экспедиция, отбывшая из Кампа-Дзонга 15 апреля, была, пожалуй, сильнее и собраннее, чем когда выходила из Дарджилинга тремя неделями ранее. Вечером следующего дня участники добрались до Тингри-Дзонга, отпраздновали 34-й день рождения Сомервелла сливовым пудингом, который запивали чистым спиртом. Им наконец удалось разрешить все противоречия и разработать план восхождения.

* * *

С самого начала экспедицию преследовал призрак 1922 года. Тогда альпинисты шли на гору, будучи уверенными в себе, теперь же они приближались к Эвересту с гораздо большими ожиданиями, но и с еще большей неуверенностью. Горький опыт научил, что на Эвересте мало что удается предсказать, кроме того, что неожиданности будут. Последняя телеграмма генерала Брюса в экспедиции 1922 года, написанная в Шегар-Дзонге 24 июля, заканчивалась, как он выразился, «маленьким афоризмом»: «Для Гималаев подходит только один девиз – если сомневаешься, не делай».

Более года все ключевые игроки – Мэллори Нортон, Сомервелл, Джеффри Брюс – оглядывались назад, пытаясь понять, что было сделано не так, и старались предугадать, что требуется сделать, чтобы достичь вершины. Все они вернулись в Тибет с настроем на успех, у каждого имелись свои соображения, мнения, и теперь все это требовалось свести к единой стратегии. Еще на Рождество 1923 года Нортон предложил свое видение, Мэллори эту идею раскритиковал и сделал контрпредложение, но окончательного решения не было даже тогда, когда экспедиция отправилась в Индию. Дискуссии продолжались в Дарджилинге и Пхари, и напряженность нарастала. Стоило разрешить все разногласия до того, как экспедиция покинет Кампа-Дзонг. Сроки уже поджимали – британская пресса хотела ясности – каким будет состав штурмовых групп, общественность должна была это знать, по крайней мере, к моменту, когда экспедиция достигнет Ронгбука. А для поддержания морального духа альпинистам нужна была определенность.

С самого начала предполагалось, что попытки штурма будут как кислородные, так и бескислородные, и все понимали, что в высотных лагерях потребуется сложная система поддержки, это касалось и носильщиков, и снаряжения. Логистика снабжения лагерей требовала точного расчета. Первоначальные разногласия Мэллори с Нортоном касались количества лагерей, необходимых выше Северного седла. Нортон планировал, что два человека без кислорода будут пытаться достичь вершины из лагеря V на высоте 8077 метров. Мэллори справедливо предположил, что потребуются второй и, возможно, третий лагерь выше седла, особенно для бескислородной группы. Мэллори, по правде говоря, пришел к выводу, что любая попытка без искусственного кислорода нежизнеспособна. Ирвин, присутствовавший на дискуссии, отметил вечером 14 апреля: «Мы долго обсуждали, как восходить на гору. Нортон предложил бескислородную, а затем кислородную попытку с разницей в один день. Мэллори хотел предпринять две кислородные попытки с разницей в один день, но оба согласились с тем, что стоит сделать третью попытку через несколько дней».

Решение пришло к Мэллори по дороге из Кампа-Дзонга в Тингри – это было озарение, о чем он рассказал в письме жене. «На меня снизошло, – написал он вечером 17 апреля. – Другими словами, пожалуй, не опишешь процесс, в результате которого я переиграл весь план».

Новая идея предусматривала две одновременные атаки на вершину: одна с кислородом, другая – без. Мэллори предложил, чтобы на штурм две группы вышли одновременно – с кислородом из лагеря VI, а без баллонов – из лагеря VII, расположенного, соответственно, выше по горе. Встретиться альпинисты должны были на вершине. Нортону план показался разумным, и он одобрил его. В своем первом официальном отчете руководителя экспедиции, написанном 19 апреля по пути в Шегар-Дзонг, он изложил детали.

Планировалось, что в первый день, выйдя из лагеря IV на высоте 7010 метров на Северном седле, два альпиниста с 15 носильщиками установят лагерь V на высоте 7772 метра, частично занесут туда кислород и вернутся на седловину. На следующий день бескислородная группа отправится в лагерь V снова с 15 носильщиками для пополнения запасов провизии и кислорода. После этого 7 носильщиков отравятся вниз, 8 останутся вместе с альпинистами и заночуют на этой высоте. В третий день эта группа поднимется на отметку 8320 метров и установит лагерь VII. Отправив носильщиков вниз, в лагерь V, или, если позволят условия, до самого Северного седла, два альпиниста останутся на ночевку в седьмом лагере одни. В тот же третий день кислородная группа с отдохнувшими носильщиками поднимется из лагеря IV в V, а затем перенесет его вместе с оборудованием и запасами кислорода на высоту 8077 метров и установит лагерь VI, а затем снова отправит носильщиков на седловину.

Таким образом, к вечеру третьих суток на горе окажутся четверо альпинистов: кислородная группа в лагере VI, а бескислородники в лагере VII примерно на 240 метров выше, но в пределах видимости из нижнего лагеря. Утром четвертых суток обе группы начинают штурм, каждая готова помочь другой, если что-то пойдет не так, но общая цель – рандеву на вершине. Если первая попытка окажется неудачной, четверо других альпинистов, ожидающих в резерве, будут находиться наготове в третьем или четвертом лагерях, готовые повторить штурм, причем необходимое количество носильщиков, кислорода и снаряжения будет уже понятно по итогам первой атаки, и схему можно будет легко повторить.

Определили и участников штурма. Ведущими в двойках будут Мэллори и Сомервелл. Замечательные результаты Сомервелла в 1922 году сделали очевидным его выбор на роль руководителя штурмовой группы, которая пойдет без кислорода. В случае неудачи он мог быстро восстановиться и, если верить опыту предыдущей экспедиции, быть готовым к новой попытке уже с кислородом. Напарником Сомервелла стал Нортон. Мэллори, убежденный, что только с баллонами удастся стабильно восходить выше 8 километров, с готовностью возглавил кислородную группу. В напарники он выбрал Ирвина по вполне очевидным причинам: Битэм выбыл из строя, Хазард мучился от своих ран, а Джеффри Брюс, не более опытный, чем Ирвин, не обладал знаниями Сэнди о кислородных аппаратах. Ноэль Оделл – единственный другой серьезный вариант – был гораздо более опытным альпинистом, но во время похода по Тибету чувствовал себя неважно, его вялость и медлительность по утрам раздражала его спутников, особенно Шеббера, который, как транспортный офицер, отвечал за снятие и установку лагерей. Мэллори был нацелен на успех. Он, помимо прочего, отвечал за безопасность обеих штурмовых групп на спуске и потому не собирался оставлять не у дел Ирвина, физически одного из наиболее сильных участников и единственного, кто знал достаточно о кислородном аппарате, чтобы, как Финч, импровизировать с ним в кризисной ситуации, если таковая возникнет.

Итак, решение было принято. Джеффри Брюс и Ноэль Оделл установят пятый лагерь. Сомервелл и Нортон без кислорода отправятся на вершину из лагеря VII, а Мэллори и Ирвин выйдут в тот же день из лагеря VI, имея преимущество в виде «английского воздуха». Резервный вариант в случае необходимости предусматривал также две штурмовые двойки в составе Оделла и Джеффри Брюса, которые пойдут с кислородом, а Хазард с Битэмом будут подниматься без баллонов, если, конечно, будут в силах идти на штурм. Нортон отправил официальное объявление в Комитет Эвереста 21 апреля, в тот же день Мэллори и Ирвин прогулялись вверх от лагеря, и Сэнди впервые увидел Эверест. Он был в восторге от того, что пойдет с Мэллори, но втайне испытывал разочарование, что его определили в кислородную двойку.

Мэллори чувствовал лишь облегчение, что ключевые решения приняты. Все встало на свои места. Карма Пол, присоединившись к основной партии в Чиблунге, привез почту с несколькими письмами от генерала Брюса, подтверждающими, что с ним все в порядке и что он находится в Индии. Большое и хорошее письмо от Рут, написанное всего через несколько дней после расставания с Мэллори, развеяло все сомнения относительно их личных проблем и позволило Джорджу, с ее благословения, сосредоточиться исключительно на предстоящей задаче. Мэллори писал в Комитет Эвереста, что полностью доверяет Нортону, отличному лидеру, вникающему в каждую мелочь, потрясающему искателю приключений, «жутко желающему потягаться с бескислородной партией», но при этом достаточно скромному, чтобы уступить все полномочия по принятию решений на штурме относительно него самого. «Вот тот настоящий дух, который нужен на Эвересте!» – восклицал Мэллори. Сомервелл тоже был удивительным человеком, он мог и музыку записать со слуха нотами, и выдернуть заболевший зуб мудрости у тибетского носильщика с помощью импровизированных щипцов, и современное искусство обсудить, чем они с Мэллори и занимались на протяжении перехода к деревне Кьишонг утром 22 апреля.

Уверенность Мэллори росла по мере приближения к цели. Даже перспектива раннего муссона, предсказанная еще раз в очередной записке от сестры из Коломбо, не смогла его поколебать. В письме Тому Лонгстаффу Мэллори с напускной бравадой отверг мрачные прогнозы метеорологов: «Ну и что? Значит, пойдем к вершине против ветра, и Бог с нами, или же отправимся, уцепившись зубами за ветер».

«Покорение горы – великое дело, – писал он Рут 24 апреля из Шегар-Дзонга, – я придумал весь план целиком, и у меня, возможно, будет наилучший шанс добраться до вершины. Почти немыслимо, что не доберусь до высшей точки. Не могу представить, что спускаюсь, проиграв. И я очень надеюсь, что бескислородная двойка тоже поднимется, хочу, чтобы мы все четверо добрались туда, и верю, что это возможно».

В Шегар-Дзонге, как всегда, пришлось задержаться на три дня, пока Нортон наносил визиты вежливости представителям местных властей, а Брюс и Шеббер организовывали новый транспорт, чтобы доставить экспедицию через перевал Панг-Ла в Ронгбук и к горе. Ирвин все время проводил возле палатки, экспериментируя с кислородным оборудованием. Ему удалось собрать несколько комплектов, уменьшив их вес на 2,3 килограмма. Мэллори сравнил новую модель с прежней, поднявшись на самый верх крепости. Впечатления у него остались самые положительные, хотя новое устройство (с двумя баллонами) все еще весило 13,6 килограмма – «вполне приемлемый груз» при условии, что для штурма вершины можно будет обойтись именно двумя баллонами. Это также означало, что в самый ответственный момент кислорода может не хватить. Но на это тогда не обратили внимания, поскольку Ирвин, к всеобщему восторгу, разыграл зрителей из числа тибетцев. Как он сам описывал, «я погнался за толпой местных с громко шипящим баллоном кислорода. Никогда не видел, чтобы люди бегали так быстро, должно быть, они думали, что дьявол преследует их с шипением и свистом».

На следующее утро Ирвин провел в монастыре несколько часов и был очарован увиденным. Он дал ламе два наполовину пустых кислородных баллона, чтобы использовать их как гонги, и объяснил, что внутри каждого находится дьявол, дыхание которого может разжигать пламя. Он продемонстрировал это на тлеющем кусочке благовония. В какой-то момент Джон Ноэль обратил внимание на то, как Ирвин пристально разглядывает массивный молитвенный барабан. «Что он делает?» – спросил Ноэль. «Полагаю, – ответил Сомервелл, – пытается придумать, как автоматизировать его вращение».

24 апреля, накануне отъезда экспедиции из Шегара и в день открытия королем Георгом V выставки Британской империи в Лондоне, Мэллори дописал письмо Рут: «Всего четыре перехода, начиная с завтрашнего утра, до монастыря Ронгбук! Мы уже совсем близко. 3 мая выйдем из базового лагеря и отправимся наверх, а 17 мая или около того должны достичь вершины… Телеграмма о нашем успехе, если он будет, придет, скорее всего, раньше этого письма, но в ней не укажут фамилии. Полагаю, ты надеешься, что я стану одним из покорителей! И думаю, ты не останешься разочарованной».