19 мая Финч, Джеффри Брюс и Вейкфилд пришли в третий лагерь и успели разглядеть далеко наверху штурмовую группу, преодолевающую последние метры Северного седла. Проглотив обиду, Финч сразу же приступил к работе – требовалось починить и отрегулировать кислородные аппараты. Вооружившись паяльником, ножовкой, плоскогубцами и другими инструментами, Финч с Брюсом устроили самую высокую в мире мастерскую под открытым небом. Работать в мороз со стальными инструментами, устранять поломки и, по сути, придумывать совершенно новый механизм для дыхания оказалось очень непросто. Выяснилось, что клапаны кислородных масок на морозе застывают и становятся бесполезными. Предвидя возможные трудности, Финч взял с собой из Дарджилинга Т-образные стеклянные трубки и камеры футбольных мячей, с помощью которых удалось придумать весьма эффективную замену. Через день Финч с помощью Брюса подготовил четыре комплекта. Во второй половине дня 20 мая, пока Мэллори с напарниками подходили к штурмовому лагерю, Финч впервые испытал изобретение в реальных полевых условиях. Сразу после обеда все четверо пошли через верховья Восточного Ронгбука к перевалу Рапью-Ла. Вейкфилд и Стратт шли без баллонов, а Финч и Брюс использовали кислород. «Эффект был потрясающим, – отметил Финч в дневнике. – Хотя аппарат весил около 13,5 килограмма, мы вдвоем поднимались быстро и легко».

На следующий день началась метель, и пришлось отсиживаться в палатках. Но результаты эксперимента были настолько очевидными, что Стратт, обеспокоенный судьбой штурмовой команды, утром 22 мая отправил Финча и Брюса с кислородом на помощь. После недолго подъема двойка увидела спускающихся альпинистов, но Финч и Брюс решили идти дальше, чтобы пополнить запасы в лагере IV и провести еще одно испытание аппаратов. Третьим в группе был младший капрал Теджбир Бура, по мнению Финча, «самый перспективный из гуркхов», которого он включил в кислородную команду. Они встретились с группой Мэллори у подножия седла около 11:00 утра и продолжили подъем. Вскоре Финч отклонился от обработанного маршрута, и пришлось рубить «значительное количество ступеней», которые, однако, он сделал без особых усилий. Кислород, по его словам, превратил тяжелый подъем в «легкую прогулку в Альпах». Они легко обогнали носильщиков, которые шли с меньшим весом, и достигли лагеря IV всего за три часа. Спуск прошел вообще незаметно и занял всего 50 минут. По пути они, как заправские туристы, останавливались пофотографировать и сделали 36 снимков, а в лагерь III вернулись, чувствуя себя «свежими и полными сил».

Каждый участник группы Финча израсходовал по три баллона кислорода, аппараты работали безупречно. Тибетцы наконец поняли, зачем их просили тащить тяжелые стальные баллоны из Дарджилинга – «английский воздух» делал британцев такими сильными. Брюс подтвердил их догадку, для демонстрации эффекта Финч выпустил струю чистого кислорода на огонек сигареты, который вспыхнул ярким светом. Как позже писал Финч, «все сомнения в огромных преимуществах кислорода отпали»[120].

На следующий день все отдыхали, кроме Финча, который продолжал возиться с оборудованием. Требовалось как следует пропаять металлические соединения, отрегулировать манометры, заменить рассохшиеся уплотнительные шайбы из резины. Вейкфилд перевязал раны Морсхеда, обработал обмороженные пальцы Мэллори и отправил обоих вместе с Нортоном, Сомервеллом и Страттом вниз, в базовый лагерь. Стратту не терпелось сообщить новости генералу Брюсу, который, в свою очередь, передал информацию на телеграф в Пхари, после чего телеграмма ушла Хинксу и Комитету Эвереста. В Лондоне все были в восторге от того, что предыдущий рекорд, установленный герцогом Абруцци в 1909 году на Чоголизе, оказался побит без использования искусственного кислорода. «Ничто не радовало нас так, как эта волнующая новость 8 июня всего в несколько слов – “без кислорода достигли 8168”, на следующий день ее опубликовали все газеты», – писал Хинкс Сомервеллу. Его радость, однако, длилась недолго.

24 мая, в День Империи[121], Финч, Джеффри Брюс, Ноэль и Теджбир Бура отправились наверх, на Северное седло, используя кислород. Теджбир и Брюс хорошо знали друг друга – служили в одном полку на Северо-Западной границе. Они пережили немало кровавых стычек, но теперь их ждало совершенно новое приключение: оба военных не имели альпинистского опыта, но собирались взойти на самую высокую гору в мире. Рост Брюса составлял 1 метр 79 сантиметров, вес – 74,8 килограмма, он был ниже и немного тяжелее Финча, который при росте в 1 метр 84 сантиметра и весе 72 килограмма был весьма худым. Теджбир, невысокий, приземистый и коренастый, казался почти квадратным. Финч выбрал его по простой причине: «Кто больше всех улыбается в горах, обычно идет дальше всех». Ноэль, не планировавший подниматься выше Северного седла, должен был задокументировать восхождение. Он стал, как позже написал Финч, «новообращенным в истинную кислородную веру».

Ночевка в лагере IV была не очень комфортной, утром альпинистов разбудил сильный ветер, но погода пока держалась ясная. Финч был настолько уверен в эффективности кислорода, что отправил 12 носильщиков вперед, уверенный, что они с Брюсом и Теджбиром легко догонят их. В 8 утра тибетцы, нагруженные баллонами, палатками, спальниками, кухонными принадлежностями и продуктами на один день, начали долгий подъем по снежным полям к Северо-восточному плечу Эвереста. Группа Финча вышла на полтора часа позже, и, хотя каждый из них нес тяжелый аппарат, что превышало среднюю нагрузку носильщиков, они быстро нагнали тибетцев на высоте 7467 метров, примерно на 450 метров выше Северного седла. «Парни встретили нас своими обычными широкими улыбками, – вспоминал позже Финч, – теперь они уже не считали кислород прихотью глупца». Когда тройка шедших на кислороде обогнала группу кули, сразу несколько тибетцев попросили глотнуть немного «английского воздуха».

Альпинисты надеялись разбить лагерь на высоте 7920 метров, но вскоре после полудня, когда до цели оставалось не более 150 метров, погода резко изменилась и пошел сильный снег. Чутье подсказало Финчу, что надвигается буря, и он, прекрасно понимая, что наиболее уязвимы носильщики, которые могут не успеть вернуться в лагерь IV на Северном седле, приказал остановиться. Ветер усиливался, и альпинисты с трудом пытались найти хоть что-то похожее на ровную площадку для палатки. Они находились на гребне Северо-восточного плеча. О поисках места на наветренной стороне, на которую буря обрушивалась со всей силой, не могло быть и речи. А с подветренной, восточной, стороны они видели лишь нагромождения скал и очень крутой склон. Оставалось лишь выровнять небольшую площадку на самом гребне. По обе стороны палатки были обрывы – с одной более чем на 1200 метров на ледник Главный Ронгбук, с другой – к верховьям Восточного Ронгбука.

Проводив носильщиков, Финч проверил удерживающие палатку веревки и забрался внутрь пережидать непогоду вместе с Брюсом и Теджбиром. Было очень холодно, вскоре палатка наполнилась снежной пылью, ее кристаллики оседали на любой поверхности. Надев на себя всю одежду, альпинисты прижались друг к другу, пытаясь согреться. С помощью сухого спирта им удалось разогреть немного тушеного мяса. О горячем чае не могло быть и речи – на такой высоте вода закипает менее чем при 100 градусах. Финч заменил чай сигаретой, уверяя спутников, что они поднимутся на вершину.

Но с заходом солнца ветер перешел в ураган. Порывы были такой силы, вспоминал позже Финч, что их убежище стало поднимать в воздух вместе с людьми. Пришлось распластаться по стенам и полу и упираться изо всех сил, чтобы палатку не снесло. Они боялись, что ткань не выдержит и порвется в лоскуты.

К полуночи все в палатке покрылось инеем, ледяной ветер проникал в каждую щель и через все слои одежды и спальных мешков, которые быстро отсырели изнутри. Еще через час буря достигла пика. «Дикое быстрое хлопанье парусины, – писал Финч, – создавало шум, подобный пулеметной стрельбе. Он был оглушительным, и мы едва слышали крики друг друга». В 2 ночи ветер начал ослабевать. Финч нашел в себе силы выйти наружу и перепривязать палатку, закрепив ее дополнительно веревкой за скалы. Назад он вернулся продрогший до костей и совершенно измотанный. Теперь, по крайней мере, можно было немного расслабиться и отдохнуть, но сон не шел к ним.

«Рассвет оказался мрачным и холодным, – писал Финч. – Снег перестал, но ветер не думал утихать». Время от времени они по очереди выходили наружу, но не более чем на несколько минут, чтобы проверить веревки и сложить небольшую стену из камней с подветренной стороны, которая хоть как-то защищала. Они прекрасно понимали, что оказались в ловушке и находятся во власти горы. Реши они отказаться от восхождения, все равно не смогли бы пойти вниз. Брюс и Теджбир держались хорошо и не жаловались. И все же Финч задавался вопросом, «как долго человечек в состоянии выдерживать такое напряжение». Они приготовили завтрак, и пламя заставило Финча «мучительно беспокоиться, не загорится ли палатка – хрупкая преграда между жизнью и смертью». В полдень «ветер снова начал крепчать, и вскоре буря разразилась с чудовищной яростью». В какой-то момент ветер сбросил кусок скалы со сложенной стенки на палатку, сделав огромную прореху. Ситуация стала критической, но оставалось лишь терпеть. «Ни один человек не выдержал бы и нескольких минут, окажись он снаружи на таком ветру и на таком морозе», – отмечал Финч.

Через несколько часов ветер стих. Человек разумный вернулся бы на Северное седло и пошел бы еще ниже, в безопасный третий лагерь. Но Финч хотел остаться еще на ночь и попытаться взойти на вершину на следующий день. Он осторожно намекнул Брюсу, и оказалось, тот тоже отступать не хотел. Тогда они заговорили на пенджаби, чтобы Теджбир понял, что затевают сагибы. Единственной реакцией гуркха была «еще более широкая, чем обычно, улыбка».

«МЫ БОРОЛИСЬ ЗА ЖИЗНЬ, – ПИСАЛ ФИНЧ, – ПОНИМАЯ, ЧТО, КАК ТОЛЬКО ВЕТЕР СХВАТИТ ПАЛАТКУ В СВОИ БЕЗЖАЛОСТНЫЕ ТИСКИ, МЫ УЛЕТИМ ВМЕСТЕ С НЕЮ НА ЛЕДНИК ВОСТОЧНЫЙ РОНГБУК».

На остатках сухого спирта они устроили скудный ужин, доев все продукты. Если у группы Финча и получится взойти на Эверест, то только на пустой желудок. Затем они устроились кое-как в том, что осталось от палатки. Неожиданно около 6 часов вечера послышались голоса снаружи. 6 шерпов во главе с «неукротимым Терджио» на свой страх и риск стартовали из лагеря на Северном седле во второй половине дня, едва закончилась буря. Джон Ноэль прислал термосы с горячим чаем и «Боврилом». Финч поблагодарил носильщиков, но сразу же отправил их обратно, наказав прийти на следующий день не позже полудня. Он с тревогой смотрел им вслед, гадая, сколько успеют пройти до наступления темноты. Носильщики рисковали жизнью, чтобы помочь альпинистам. Как выяснилось позже, в темноте они сбились с пути, в итоге путь до лагеря IV занял 5 часов, и только чудом никто не погиб.

Альпинисты тем временем готовились к следующей ночи, которая не обещала быть легкой. Изможденные и полуживые от холода, к вечеру они уже не думали об Эвересте, а со страхом ждали наступления темноты. По словам Финча, они были «страшно голодны – настолько, что, думаю, готовы были съесть друг друга». Но единственное, что имелось, – табак. Финч любил курить и верил, что курение «благотворно влияет на дыхание на больших высотах». Он попытался объяснить эту нелепую идею с технической точки зрения. «Что-то в дыме замещает углекислый газ и действует как нервный стимулятор, – утверждал он. – Благотворное действие сигареты длится до трех часов. К счастью, у нас хороший запас». Прокуренная палатка на большой высоте, несомненно, не лучшее место для и без того ослабленных голодом и морозом людей.

Когда стало совсем невмоготу, Финчу пришла в голову идея. Он втащил в палатку один из кислородных комплектов и настоял, чтобы все сделали по глотку газа. Теджбир поначалу сопротивлялся, но как только сдался, его лицо просветлело. Брюс тоже моментально почувствовал себя лучше. Финч тоже после первого же вдоха ощутил «покалывание, когда в мои конечности стали возвращаться жизнь и тепло». Вот где оказался ключ ко сну на экстремальной высоте. Финч был на седьмом небе от счастья, когда приспособил баллоны, чтобы все трое могли дышать небольшим количеством кислорода всю ночь. Эффект был чудесным. Они не только отдохнули, но и хорошо выспались и не замерзли. Позже Финч писал, что кислород спас им жизнь.

Они проснулись незадолго до рассвета, чувствуя себя гораздо лучше, чем накануне. Финч спал в сапогах, остальные нет, и потребовался целый час, чтобы разморозить кожаную обувь с помощью горящих свечей. Завтракать было нечем, и альпинисты вышли из лагеря в 6:30 утра, когда склон осветили первые солнечные лучи. Брюс и Финч с термосами, фотоаппаратами, в теплой одежде, с баллонами на спине несли более 18 килограммов каждый. Теджбир, нагруженный двумя дополнительными баллонами, нес почти 22 килограмма. По плану гуркха должен был сопровождать восходителей до стыка Северо-восточного плеча и Северо-восточного гребня. Там Финч и Брюс, взяв полные баллоны, продолжили бы путь, а Теджбир должен был вернуться в лагерь и дожидаться их.

Но удалось пройти не больше сотни метров, и стало ясно, что старый гуркха дальше идти не в силах. Брюс убеждал его взять себя в руки и не посрамить честь полка. На силе воли непалец дошел до отметки 7924 метра, затем потерял сознание и упал лицом вниз, разбив хрупкие стеклянные трубки кислородного аппарата. Финч, в тот момент больше беспокоившийся об оборудовании, пришел в ярость. Брюс снова воззвал к гордости Теджбира, но тот был не в силах сдвинуться с места. Приведя непальца в чувство с помощью кислорода, британцы отправили его вниз, приказав оставаться в лагере.

Финч и Брюс максимально облегчили свою поклажу, оставив только одну веревку, и взяли дополнительные баллоны из рюкзака Теджбира. Рельеф пока был не особо сложный, и двойка довольно быстро дошла до отметки 8077 метров. Но вскоре снова задул ветер, усиливавшийся с каждой минутой, и ничего не оставалось, как идти по подветренной части плеча. Альпинисты начали пробираться по Северной стене и вскоре оказались на больших плитах Желтой ленты – осадочной формации, проходящей через весь Эверест. С альпинистской точки зрения путь здесь не представлял особой трудности, однако скалы были очень круты и скользки из-за снега и льда, и любой срыв мог стать фатальным. Чтобы сэкономить время, Финч не стал провешивать веревку, и Брюсу пришлось преодолевать «крутые и дьявольски гладкие плиты» на свой страх и риск – нешуточное испытание для человека, в принципе не имеющего опыта восхождений.

По мере продвижения по Северной стене они все ближе подходили к цели, хотя высоту набирали несильно. Это была изнурительная работа, которую удавалось делать только благодаря кислороду. Когда очередной баллон опустошался, они с огромным удовольствием избавлялись от лишних 2,2 килограмма и слушали звук металла, бьющегося о камни внизу, «хорошая сталь звенела при каждом ударе, как церковный колокол». Финч внимательно следил за показаниями анероида. На отметке 8229 метров он побил высотный рекорд Мэллори, и теперь все его мысли сосредоточились на вершине. Финч решил не траверсировать стену, а повел Брюса вверх, двигаясь по диагонали к точке на Северо-Восточном гребне на полпути между стыком с Северо-восточным плечом и основанием вершинной пирамиды Эвереста.

Они поднялись еще почти на 100 метров, как вдруг Финч услышал слабый крик Брюса: «Я задыхаюсь!» Расстояние по вертикали между ними было около 6 метров, и Финч тут же бросился вниз и успел схватить Брюса за плечо в момент, когда тот начал терять сознание. Финч потащил его выше, на менее крутой участок стены, вставив в рот Брюсу свою дыхательную трубку, и таким образом спас его от падения в пропасть. Теперь на высоте, где человек едва ли в состоянии выполнять простые действия, Финчу пришлось думать, как решить проблему. «Систематически обследовав соединения от баллона до манометра и счетчика расхода кислорода, я обнаружил, что оба они исправны, причем последний фиксирует расход 2,4 литра в минуту», – вспоминал он. Виновницей оказалась треснувшая T-образная стеклянная трубка.

Пока Брюс приходил в себя, Финч сначала переделал свой аппарат так, чтобы оба могли дышать из одного баллона, затем занялся ремонтом аппарата Брюса. Он заменил стеклянную часть запасной, которую предусмотрительно взял с собой. Устранив неисправности, Финч посмотрел на анероид. Тот показывал 8321 метр – самая большая высота на горе, на которую поднимался человек.

Таким образом, Джордж Финч, которого британский истеблишмент не принимал, потому что он австралиец, отвергал как чудака от науки, отодвигал на вторые роли как не джентльмена, воспринимал как своего рода раздражитель колониальной системы… совершил невозможное и изменил историю альпинизма. Рекорд герцога Абруццкого продержался 13 лет, пока его не побил Мэллори, поднявшийся на 670 метров выше. А рекорд Мэллори продержался меньше недели – его превзошли одаренный альпинист Джордж Финч и не имеющий никакого альпинистского опыта Джеффри Брюс, поднимавшиеся с кислородом.

Финч, естественно, хотел идти выше, но понимал, что в этом нет смысла. До вершины оставалось более полукилометра по вертикали, и, если и можно было добраться до нее, то только без шансов на возвращение. Он также осознавал, что подъем даже еще на 150 метров станет роковой ошибкой. Джеффри Брюс был сильно потрясен случившимся, он едва не погиб и находился не в том психологическом состоянии, чтобы продолжать. Молодой солдат и так установил мировой рекорд высоты на первом своем восхождении. И большего от него Финч требовать не мог. Но все же… Финч отчетливо различал отдельные камни в снегу в непосредственной близости от вершины. Они были так близко и в то же время так далеко… Он решил возвращаться. «Осознание этого стало подобно удару», – вспоминал он позже.

«Мои эмоции – это только мои эмоции, – писал он. – Я не стану как психоаналитик разбирать их и излагать на бумаге анализ этих чудовищных метаний, просто обозначу начальную и конечную умственные установки. Разумная решимость, уверенность, вера в возможность достижения цели, надежда – все это в совокупности росло и укреплялось с каждым набранным метром. Двое суток борьбы за жизнь в высотном лагере не ослабили наш порыв, равно как и провал Теджбира, хотя последнее, несомненно, стало серьезным потрясением и источником большой тревоги. Я ни на секунду не думал о неудаче, мы продвигались вверх неуклонно, вершина была перед нами. А потом очень внезапно и совершенно неожиданно это видение исчезло».

В полдень они повернули обратно и пошли в связке. Финч продолжал беспокоиться насчет возможности очередного сбоя в работе аппаратов, но утешался мыслью, что люди, идущие на кислороде на большой высоте, как выяснилось, могут пережить внезапную, пусть и кратковременную, остановку подачи живительного газа. Худшие опасения физиологов, что такой инцидент приведет к мгновенной смерти, оказались неверными. И все же опытный альпинист спускался по Северной стене с крайней осторожностью, не отставая от Брюса ни на шаг. Любая оплошность могла оказаться фатальной, а оба они были измотаны.

К 2 часам дня альпинисты достигли места смычки гребня с Северо-восточным плечом и избавились от 4 баллонов, существенно облегчив вес. Погода стала портиться, и Финч возблагодарил судьбу за то, что не поддался искушению пойти на вершину. Они спускались по разрушенной скальной породе, и сильный ветер гнал небольшие облака вокруг них. К счастью, снегопада не было, и всего через полчаса удалось добраться до лагеря, где старый добрый Теджбир крепко спал, завернувшись во все три спальных мешка. С большим облегчением британцы вскоре услышали голоса носильщиков из тумана внизу. Они разбудили Теджбира и попросили его дождаться кули, которые шли, чтобы забрать снаряжение, и с ними уходить вниз. Сами же Брюс и Финч сразу продолжили спуск и были рады через несколько минут увидеть теплые улыбки тибетцев.

Но теперь, когда стимул вершины пропал, британцы стали сдавать. Несмотря на кислород, они шли на пределе возможностей, и теперь гора брала свое, и они спускались по склону, пошатываясь. У Брюса полностью онемели ноги ниже колен. Он шел, словно на ходулях, не чувствуя земли. Финч молчал, но боялся, что его молодой спутник лишится одной или даже обеих ног вследствие обморожения. Когда они наконец добрались до Северного седла, их встретил Джон Ноэль. Генерал Брюс называл его «вездесущим Ноэлем», добавив как-то, что он «наиболее вовлеченный в происходящее участник экспедиции». Четыре дня и три ночи Ноэль бдил в четвертом лагере, осматривая верхние склоны горы через телеобъектив и отслеживая передвижения восходителей. Он знал, что альпинисты без еды и поддержки еще не проводили две ночи на таких высотах. Когда он понял, что Финч и Брюс решили продолжить восхождение, несмотря на абсолютную неизвестность, это и поразило Ноэля, и вселило в его душу страх. Он опасался худшего, когда они задержались на несколько часов. Пока над Северо-восточным плечом проносились облака, Ноэль через определенные промежутки времени поджигал рулоны неэкспонированной пленки в качестве сигнального огня. Когда он увидел, что альпинисты спускаются, он успел приготовить для них спагетти и горячий чай.

Вейкфилд и Кроуфорд поднялись на Северное седло 25 мая через несколько часов после того, как Финч и Брюс отправились на штурм вершины. Несмотря на возраст и важную для экспедиции роль врача, Вейкфилд не остался в стороне от альпинистских амбиций. Они с Кроуфордом намеревались вдвоем предпринять штурм вершины, но все надежды рухнули, когда Вейкфилд случайно передозировал лекарство своему напарнику. Вейкфилд потом писал своей жене: «Я не рассчитал дозу снотворного Кроуфорду и пишу это, пока он спит. Несколько часов назад мы планировали отправиться наверх, но не вышло. Мы не спали четверо суток из-за высоты и решили, что перед восхождением стоит хотя бы выспаться. Я и брал с собой медикамент именно для этих целей. Я дал Кроуфорду 100 миллиграммов и велел принять еще одну дозу через час, если первая не подействует. Он принял вторую, выспался великолепно, но по-прежнему слишком сонный, чтобы предпринять восхождение. Я где-то слышал, что на большой высоте стандартные дозы лекарств действуют сильнее. Через час-другой все будет в порядке, но пока он просто не в состоянии идти куда-либо».

Вполне возможно, что эта ошибка спасла жизнь им обоим, ведь ни Вейкфилд, ни Кроуфорд не были готовы к тому, что ждало наверху. Однако эта задержка имела одно серьезное последствие: когда 27 мая Вейкфилд и Кроуфорд находились в лагере на Северном седле, для Финча и Брюса не осталось места в палатке, им пришлось продолжить спуск в лагерь III. Неутомимый Ноэль сопровождал их, «внимательно опекая», как вспоминал Финч, к подножию седла. Они пришли в относительно комфортный третий лагерь в 17:30. После двух ужасных ночей, проведенных в борьбе за выживание, в бурю, без сна и пищи, они с высоты 7772 метров поднялись на 550 метров, а потом спустились более чем на 1800 метров, и все это менее чем за 8 часов на огромной высоте. Они были «страшно, чудовищно истощены» и голодны. Ноэль устроил пир, приготовив целых четырех перепелов и девять отличных сарделек, Финч с Брюсом все это съели и попросили добавки. Перед тем как залезть в спальник, Финч прихватил с собой жестяную коробку ирисок, но сил открыть ее и отведать лакомство уже не осталось, он заснул с конфетами в руке и проспал 14 часов кряду[122].

Финч избежал серьезных травм, хотя холод проник через толстые подошвы его обуви и три слоя носков, и на ступнях появились четыре небольших участка отмороженных тканей, из-за чего стало больно ходить. У Брюса болели обе ноги, левая была в особенно плохом состоянии. Оба альпиниста не имели достаточно сил, чтобы самостоятельно спуститься. Утром 28 мая, в воскресенье, четверо носильщиков потащили их вниз на импровизированных дровнях по леднику. Когда поверхность стала слишком неровной, примерно на полпути к лагерю II, Финч смог встать и захромал, опираясь на плечо одного носильщика, а трое других соревновались за привилегию нести по-прежнему сильного духом Брюса на спине. Тибетцы обладали мужеством, силой, хладнокровием и упорством, и эти черты их восхищали в британцах. В какой-то момент Брюс оглянулся и посмотрел на Эверест. «Подожди, старина, – сказал он, – мы скоро вернемся».

Перекусывая на ходу тем, что попадется под руку, и съев еще один весьма плотный завтрак в лагере II, Финч и Брюс спустились в базовый лагерь, прибыв как раз к обеду в понедельник, 29 мая. Новости о новом рекорде генерал Брюс получил накануне от Ноэля и Сомервелла. Достижение было неоспоримым. Финч и Брюс, как позже напишет Перси Фаррар из Альпийского клуба, «написали свою страницу в истории Эвереста». Дуглас Фрешфилд, еще одна знаковая фигура британского альпинизма, назвал эту попытку штурма Эвереста «одним из самых смелых подвигов в альпинизме».

24 мая, за несколько дней до установления нового рекорда, Артур Хинкс отправил генералу Брюсу письмо, в котором жаловался, что в Лондоне уже четыре недели ничего не слышно об экспедиции, редакторы Times по плану должны были опубликовать три телеграммы с информацией о ходе штурма, но не получили ни одной. Первым ответным письмом Хинксу стала копия отчета Финча, сделанного по просьбе генерала, в котором со всеми подробностями описывался успех кислородного восхождения. Мэллори и его товарищи, выйдя из высотного лагеря, за 6 часов поднялись по вертикали чуть более чем на 600 метров и достигли отметки 8168 метров, то есть поднимались со скоростью 100 метров в час. В самой высокой точке они находились примерно в 650 метрах ниже вершины.

Финч и Брюс поднимались в штурмовой лагерь со скоростью более 300 метров в час. А во время штурма скорость их подъема составляла 274 метра в час, то есть почти втрое быстрее группы Мэллори, несмотря на то что оба восходителя несли кислородные баллоны, то есть дополнительный груз более 18 килограммов каждый. Наивысшая достигнутая ими точка находилась на 518 метров ниже вершины. То есть Брюс с Финчем прошли гораздо выше и дальше. При этом группа Мэллори нормально питалась, поднималась в лучших погодных условиях и провела в штурмовом лагере одну ночь, за которую более-менее выспалась. Участники группы Финча после двух бессонных ночей отправились на восхождение полуголодные и полумертвые и все же добились гораздо лучших результатов. Разница, очевидно, заключалась не только в опыте. Мэллори, Нортон и Сомервелл были опытными альпинистами в самом расцвете сил. Финч, безусловно, не уступал им, однако Джеффри Брюс впервые оказался в горах, а Теджбира стоит рассматривать скорее как помеху для восхождения. Существовало лишь одно возможное объяснение. Зная, что отчет попадет в Times, Финч, должно быть, получил особое удовольствие, написав, что «превосходные результаты можно объяснить только тем, что более слабая группа шла на искусственном кислороде».

* * *

Судьба экспедиции теперь зависела от мнения врачей, которых в тот момент фактически было два – Лонгстафф и Вейкфилд. Том Лонгстафф, все это время находившийся в базовом лагере, по-прежнему страдал от несварения желудка и бессонницы, но уже достаточно поправился и был в состоянии исполнять свои обязанности. Он первым приветствовал Мэллори, Нортона, Морсхеда и Сомервелла после их возвращения поздним вечером 23 мая, оказал им помощь и попытался поднять настроение, напомнив, что они совершили подвиг и побили многолетний рекорд высоты на поразительные 610 метров.

Лонгстафф, будучи альпинистом с большим стажем, прекрасно знал, какую опасность представляет высота, что такое неудача, он также чувствовал тонкую грань между успехом и катастрофой. В 30 лет, занимаясь альпинизмом в Тибете, он попал под лавину, которая протащила его вниз почти на километр, и ему пришлось провести две ночи в снежной пещере на высоте 7 километров. Лонгстафф на собственном опыте испытал, как страдает мозг, как нарушается мыслительный процесс, как тело, испытывающее кислородное голодание, не может сопротивляться морозу, как силы и воля ослабевают с каждым часом, проведенным на экстремальной высоте. Поэтому физическое состояние участников обеих штурмовых групп вызывало у него глубокое беспокойство. У Нортона сильно болело ухо, его верхнюю часть, несомненно, придется удалить. Кроме того, он поморозил ноги, и сердце его тоже работало не очень. Морсхеду предстояла ампутация трех пальцев на руках. Когда 29 мая Джеффри Брюса принесли в базовый лагерь и Лонгстафф понял, что тот вообще не может ходить, стало ясно, что пора принимать решение. Требовалось провести тщательный медосмотр всех участников. «Нужно поставить точку, – записал врач в дневнике. – Запас прочности слишком мал. Стратт согласен».

В тот же день Лонгстафф представил генералу полный медицинский отчет. Из всех восходителей только Сомервелл был здоров. Морсхед, страдавший от сильных болей, нуждался в немедленной эвакуации. Нортон и Джеффри Брюс едва могли ходить, оба они, очевидно, не могли снова штурмовать Эверест. Стратт чувствовал себя плохо и, по сути, не мог нормально руководить. Финч тоже был слаб, у него наблюдалась кардиомегалия, или, проще говоря, было увеличено сердце. Мэллори с его помороженными пальцами и легко слышимыми шумами в сердце Лонгстафф также забраковал. Все это он изложил в письменном виде, и чтобы себя обезопасить, и чтобы кого-то из участников экспедиции не обвинили в трусости. «Пожалуйста, донесите до всех, – писал Лонгстафф своему старому другу Янгхазбенду, – что это чертовски большая авантюра. Холод на большой высоте и отсутствие аппетита трудно выдержать. Альпинисты – герои и святые, они доходят до предела. Это труднее, чем работать на Северном полюсе. И само восхождение сложное – Эверест непростая вершина». Лонгстафф считал, что экспедицию стоит завершить и возвращаться домой. По его мнению, не было никакого смысла думать о новом штурме, когда и физическое состояние альпинистов, и условия на горе, и надвигающийся муссон исключали возможность достижения вершины.

Но Мэллори не собирался сдаваться. Почти неделю он ждал в базовом лагере вестей с горы. «Они наверняка побьют наш рекорд, – написал он Рут 26 мая, через три дня после возвращения. – У них очень хорошая погода. Но не думаю, что они достигнут вершины с первой попытки… Я нисколько не завидую их успеху, каким бы он ни был. Вся затея с кислородом настолько отличается от нашей, что их вряд ли стоит сравнивать».

Это не первый случай, когда Мэллори слишком протестовал против очевидного и опускал правду в письмах жене. Финч и Брюс поднимались не в благоприятную погоду. Когда Мэллори писал Рут, группа Финча вторые сутки переживала бурю на огромной высоте. Ни один альпинист еще ни разу не оказывался в таких условиях. Люди в базовом лагере не были слепыми. Если попытка подняться без кислорода оказалась настолько неудачной, почему Мэллори, узнав об успехе Финча, сразу же начал планировать третий штурм, причем с баллонами? На самом деле Мэллори просто хотел стать первым на Эвересте. И совершенно все равно, с кислородом или без. Что касается медицинских проблем, Мэллори отмахнулся от них. «У Лонгстаффа сейчас период кипучей деятельности, – сообщал он Рут в письме от 1 июня, – в эти моменты он утомляет, чинит препятствия и слишком много о себе думает».

Медицинская проблема с Лонгстаффом разрешилась сама собой. 30 мая, в день, когда Вейкфилд спустился в базовый лагерь, у доктора начался сильный конъюнктивит, и в течение нескольких дней он не мог выполнять свои обязанности. Финч, согласно дневниковым записям, «слышал, как в палатке по соседству созрел маленький заговор». Мэллори уговорил Вейкфилда провести повторное медобследование, чтобы получить положительное заключение о состоянии своего здоровья, а также о здоровье Финча и Сомервелла. Так что на следующий день Вейкфилд не услышал никаких шумов в сердце Мэллори. У Вейкфилда были мотивы так поступить, о чем он написал своей жене Мэдж 31 мая: «С глубокой досадой приходится констатировать, что я слишком стар для штурма вершины… Ни один человек моего возраста не поднимался выше, я единственный, кто достиг семикилометровой высоты, другие участники – мои ровесники, которые поднялись высоко, попали в список больных и возвращаются домой как можно быстрее». Вейкфилд, несомненно, чувствовал и возмущался пренебрежением, с которым его товарищи, как известно из их дневниковых записей, относились к его альпинистским способностям. Он надеялся добиться успеха с Кроуфордом, поэтому и оказался на Северном седле 27 мая, когда должен был в ожидании возвращения Финча и Брюса находиться в третьем лагере, который был гораздо лучше оборудован для решения экстренных медицинских проблем. Идея восхождения двух возрастных мужчин была скорее идеалистической, но для сломленного войной Вейкфилда гора тоже стала искуплением. Он знал, что только Мэллори мог переубедить генерала Брюса и противостоять мнению Лонгстаффа и Стратта, которые были против новой попытки.

Вторую половину дня 31 мая Вейкфилд провел в палатке генерала, составлял и правил отчеты, а также докладывал Брюсу о результатах утреннего медицинского обследования. Генерал, ориентируясь на Лондон и зная об ожиданиях Комитета Эвереста, согласился на третий штурм. Кроме того, 27 мая Джон Макдональд, сын британского торгового агента в Ятунге Дэвида Макдональда, прибыл в базовый лагерь с новой почтой, деньгами для экспедиции и последними известиями о ситуации в Тибете. Британское оружие и боеприпасы наконец-то начали поступать в Лхасу, но политической стабильности по-прежнему не наблюдалось. Чарльз Белл, неохотно согласившийся на новую экспедицию к Эвересту, уехал из тибетской столицы в октябре предыдущего года. Так что не было никакой уверенности в том, что тибетские власти разрешат провести новую экспедицию. Если британцы отступят сейчас, другой возможности может и не представиться. И все же решение генерала Брюса о третьем штурме стоит считать опрометчивым.

Джон Ноэль, присутствовавший при принятии решения, позже изложил его в военных терминах: «В борьбе между человеком и величайшей горой, как и в любом другом сражении, моральный эффект от отступления, после того как вызов брошен, а бой начат, будет фатальным». Генерал Брюс смотрел на происходящее иначе. В письме Хинксу от 1 июня он выразил беспокойство относительно состояния своих подопечных и сомневался в том, что альпинисты в состоянии выдержать более одного штурма горы. «Я буду очень рад, – писал он, – когда последняя попытка завершится, потому что, честно говоря, я боюсь Эвереста в нынешних условиях, ведь до прихода муссона остается несколько дней».

Чтобы успокоить Лонгстаффа, который был в ярости от того, что его советы и как врача, и как альпиниста проигнорировали, генерал разрешил своему старому другу немедленно отправиться в Индию вместе с сирдаром Гьялценом, чтобы как можно быстрее доставить Морсхеда и Стратта в госпиталь. Отправившись налегке через Серпо-Ла в Лачен, они могли бы добраться до Дарджилинга за 20 дней. Изуродованные руки Морсхеда пришлось прибинтовать к предплечьям, а для обмороженных ног, которые тоже забинтовали и зафиксировали в прямом положении, пришлось придумать специальные стремена. На всем пути ему придется принимать обезболивающее, но в остальном он был вполне пригоден для путешествия. Ходячие больные – Нортон и Джеффри Брюс – отправились с Теджбиром в Кхарту, где генерал намеревался дать отдых основному ядру экспедиции, прежде чем начать долгий путь домой. Как только генерал объявил свое решение, в лагере воцарилось относительное спокойствие. Теперь каждый участник просто должен был выполнять указания.

Внешне Мэллори излучал уверенность, его беспокоил лишь муссон, который, по прогнозам настоятеля монастыря Ронгбук, должен был начаться 10 июня. Но на самом деле он находился словно меж двух огней – осторожностью и растущей одержимостью горой. 1 июня он отправил письмо своему другу Дэвиду Паю, в котором поделился сомнениями, которые никогда бы не высказал Рут: «Дэвид, это бесчеловечные горы, холодные и коварные. Честно говоря, игра не слишком хороша: риск провала чересчур велик, а запас прочности, когда люди долго находятся на большой высоте, очень мал. Возможно, это просто глупость предпринимать новую попытку. Но как я могу остаться в стороне… Это скорее война, а не спорт. Да, наверное, так оно и есть».

В субботу, 3 июня, попрощавшись с пострадавшими товарищами, Мэллори, Финч и Сомервелл направились в лагерь I. Но вскоре их обогнали Вейкфилд и Кроуфорд, которые шли как команда поддержки. Финч с каждой минутой становился все слабее, едва шел и упал без сил, едва они прибыли на место после 15:30. Стало понятно, что ему нужно спускаться в базовый лагерь, куда он и отправился на следующий день. Финч желал снова увидеть жену и с радостью принял предложение генерала отправиться с группой Лонгстаффа, которая должна была выступить в сторону Дарджилинга 5 июня. Получилась странная гримаса судьбы. Несколькими днями ранее Финч штурмовал вершину Эвереста, а теперь присоединился к группе инвалидов, спешащих домой.

Вечером начался снег, который шел всю ночь и весь следующий день. Альпинистская группа, состоявшая теперь из четырех человек, ютилась в маленькой каменной хижине со стенами высотой в половину человеческого роста и крышей, сделанной из наружного полотнища палатки Уимпера. Не очень подходящее убежище, чтобы укрываться от предвестников муссона. Всех занимала одна мысль: есть ли смысл идти на штурм в такую погоду. Однако произносить вслух очевидное никому не хотелось, поэтому говорили мало. Вечером в лагерь I поднялся Джон Ноэль, но это никак не подняло общее настроение.

Утро 5 июня выдалось многообещающим, группа преодолела путь до лагеря III за 6 часов, несмотря на то что идти пришлось по мокрому снегу. Поднятию духа мало способствовало то, что увидели альпинисты: все палатки повалило, а запасы оказались погребены под полуметровым слоем снега. К счастью, следующий день был ясным и светлым и самым теплым из всех. Несмотря на отсутствие ветра, восходителям удалось с помощью Морриса, которому генерал приказал подняться в верхние лагери, высушить большую часть снаряжения. Солнце сделало свое дело, и под воздействием сильного дневного тепла и ночного холода снежная поверхность затвердела. Альпинисты планировали в среду, 7 июня, выдвинуться на Северное седло. Вейкфилд должен был оставаться в резерве в третьем лагере, ожидая заранее оговоренных сигналов от Мэллори, какие припасы необходимо доставить 8 июня. Кроуфорд и Ноэль будут сопровождать Сомервелла и Мэллори до четвертого лагеря вместе с 14 кули, несущими продукты, топливо, а также 10 кислородных баллонов и 2 кислородных аппарата. Сомервелл и Мэллори хотели подняться до штурмового лагеря и начать использовать кислород только с высоты 7600 метров. Это противоречивое решение говорит о том, что, хотя Мэллори более не колебался насчет кислорода, он не усвоил урок рекордного восхождения Финча.

По воспоминаниям Вейкфилда, Мэллори, Кроуфорд, Сомервелл, Ноэль и носильщики отправились после восьми утра. Вскоре восходители обнаружили, что солнце подвело их: наст подтаял, и с каждым шагом они проваливались в снег по пояс. Постоянно сменяя друг друга, альпинисты оказались вынуждены заново тропить путь к подножию Северного седла, целых два часа ушло только на то, чтобы пересечь последнее снежное поле. Оставив носильщиков отдыхать, Сомервелл, Мэллори, один из тибетцев и Кроуфорд одной связкой начали искать путь вверх по ледовым склонам, утопающим в тяжелом снегу. Снегопад уничтожил обработанный и промаркированный маршрут. Однако, к удивлению Мэллори, даже на самых крутых участках снег твердо держался на ледовой подложке и даже не требовалось вырубать ступени. Мэллори тщательно проверил несколько участков склона, разрывая снег, чтобы спровоцировать сдвиг снежного пласта, как это произошло бы в случае схода лавины. Если на самом крутом участке снег удержится, то на более пологих участках выше им точно нечего бояться. «Мысль о лавине была выброшена из головы», – отмечал он.

Тем не менее продвижение было трудным и мучительно медленным. Сначала долго лидировал Сомервелл, затем его сменил Кроуфорд, потом вперед вышел Мэллори. Шлось так тяжело, что приходилось брать паузы, чтобы отдышаться, почти после каждого шага. На высоте 6858 метров Ноэль сдался и пошел вниз. Мягкий снег не позволял использовать тяжелые фото- и видеокамеры, и он решил, что будет снимать группу от подножия Седла с помощью телеобъектива. Это решение спасло ему жизнь.

Примерно в 13:30 восходители остановились на отдых. Спустя почти 6 часов после выхода они по-прежнему находились на 180 метров ниже седловины. Носильщики, шедшие в трех связках, собрались все в одном месте и легли на снег. Склон в этом месте был не особо крутым, и, если бы не поздний час, получилось бы отдохнуть подольше. Но Сомервелл вскоре, стиснув зубы, пошел вперед и поднялся примерно на 30 метров.

Было безветренно, стояла полная тишина, никто не разговаривал, пытаясь сберечь силы. Яркое солнце отражалось от снега и слепило глаза, слышалось только тяжелое дыхание людей. Внезапно тишину нарушил звук, который Мэллори впоследствии сравнил со «взрывом непресованного пороха». В одно мгновение весь склон пришел в движение. Сначала Мэллори удалось устоять на ногах, но затем веревка на талии натянулась и мощный поток снега накрыл его. Он вытянул руки вперед и стал делать движения, будто плыл, борясь за жизнь в хаосе наваливающегося снега в полной темноте, пока, к счастью, через несколько секунд все не закончилось. Когда лавина стала замедляться, давление снежной массы усилилось, но руки у Мэллори оставались свободны, ноги оказались недалеко от поверхности. Сделав нескольких мощных усилий, Мэллори выбрался на поверхность, веревка на талии по-прежнему была натянута. Чудом носильщик, шедший в одной с ним связке следом, тоже выбрался из снега невредимый, как и Сомервелл и Кроуфорд, которые пережили опыт, схожий с тем, что испытал Мэллори.

Оглянувшись, они увидели одну группу из четырех носильщиков примерно в 50 метрах ниже по склону. От двух связок, в одной из которых было четыре человека, а в другой – пять, не осталось и следа. Британцы принялись было рыть снег, но увидев, что уцелевшие тибетцы не спешат присоединяться, Мэллори понял, что их товарищей унесло ниже. Он бросился вниз по склону, и тут выяснилось, что носильщики стоят на краю трещины глубиной порядка 20 метров. Лавина сбросила людей в эту трещину и засыпала снегом. Британцы и тибетцы начали судорожно копать. Одного носильщика удалось быстро извлечь, он еще дышал. Шедший следующим в связке тибетец погиб при падении. Дальше обнаружился живой, едва дышавший кули, застрявший вверх ногами. Он нес четыре кислородных баллона на стальной раме, которую пришлось отрезать, прежде чем человека удалось вытащить. В ходе дальнейших поисков они обнаружили лишь одного мертвого тибетца.

Ноэль и Вейкфилд в третьем лагере видели, как все случилось. Кинооператор следил за восходителями через видоискатель камеры, а доктор смотрел в тот же бинокль, который использовал 1 июля 1916 года, когда его ньюфаундлендские парни вступили в бой при Бомон-Амеле. Вейкфилд позже писал жене: «Я глядел, как они поднимались по крутому склону, затем на мгновение отвлекся. А когда вновь поднес бинокль к глазам, вся стена стала белой, а вереница альпинистов исчезла. Сначала подумалось, что их всех снесла лавина. Но вскоре снежная пыль стала оседать, и постепенно я различил несколько фигур, остававшихся на склоне. Я сразу собрал носильщиков, подготовил медикаменты, и мы поспешили наверх». Вейкфилд сказал Ноэлю, чтобы тот начал греть много воды для чая, а сам с четырьмя кули отправился в сторону Седла, прихватив лопаты, веревки, лекарства и бренди. Около 15:30 он встретил Кроуфорда, спускавшегося за помощью. Первыми словами его были: «Все белые в безопасности». Вскоре Вейкфилд убедился, что помощь не требуется – те, кто выжил, уцелели, а тем, кто умер, уже ничем нельзя было помочь.

Из девяти тибетцев, упавших в трещину, двое, которых удалось достать, остались живы. Они спустились в лагерь III, в течение дня полностью восстановились и, судя по всему, не испытывали эмоционального шока, чего нельзя сказать о британцах. Когда Мэллори спросил выживших, следует ли пытаться найти тела, чтобы захоронить их, носильщики ответили, что их друзей и братьев нужно оставить там, где они умерли. Британцы увидели в этом лишь настоящий дух альпинизма. Но для тибетцев в этой жизни просто все было кончено. Не требовалось объяснять что-либо и уж тем более мучиться относительно того, что можно было сделать иначе.

Мэллори раскаивался, а Сомервелла мучило чувство несправедливости. «Хорошо помню, – писал позже Сомервелл, – как эта мысль не давала покоя. Погибли только шерпы и бхотия. Почему, почему никто из нас, британцев, не разделил их участь? Я бы с радостью в тот момент лежал там, в снегу, мертвый, лишь бы дать этим прекрасным парням, которые выжили, почувствовать, что мы разделили с ними и риск, и смерть, и потерю». Горечь, писал Мэллори, заключалась «в иронии судьбы». Они с Сомервеллом критиковали безответственный, по их мнению, подход Финча к носильщикам, который позволил им, например, подниматься в высотные лагеря без сопровождения и по необработанному маршруту. 26 мая они были потрясены, узнав, что группа носильщиков, отправившаяся на помощь группе Финча, вернулась из штурмового лагеря поздним вечером и что неподготовленным тибетцам пришлось преодолевать опасные трещины на Северном седле в темноте самостоятельно. В порыве «благородного гнева» Мэллори и Сомервелл открыто осудили Финча.

Вопрос, который мучил всех, и особенно Мэллори – стоило ли вообще затевать третий штурм, учитывая сложившуюся ситуацию?

Генерал Брюс узнал о катастрофе через несколько часов. Шерпы, которых отправил Моррис, промчались по Восточному Ронгбуку и прибыли в базовый лагерь к 9 вечера. Генерал, гордившийся тем, что понимает отношение к жизни местного населения, сказал, что шерпы отнесутся к случившемуся с изрядной долей фатализма: «Если им на роду написано умереть на Эвересте, значит, они умрут на Эвересте. Если написано, что выживут, то выживут, и это все, что можно сказать по этому поводу».

Оценив ситуацию, Брюс отправил двух гонцов: одного к Моррису с приказом о немедленном сворачивании высотных лагерей, а другого – к настоятелю монастыря Ронгбук с письмом о печальной новости и предложением компенсации семьям погибших, как это делается в случае с павшими в бою солдатами. Брюс определил, что каждая семья получит 250 рупий, или примерно 13 фунтов стерлингов, ежеквартальными платежами, начиная с 15 августа. Имена погибших были должным образом записаны: Тханкей, Сангей, Темба, Лхакпа, Пасанг, Намгьен, Норбу и Пема. Норбу и Пасангу, у которых были дети, полагалась дополнительная выплата в 50 рупий на каждого ребенка. Генерал отметил, что в случае смерти наследника офицер по набору гуркхов в Гхуме будет распределять средства, консультируясь с заместителем комиссара и начальником полиции. В официальном отчете Брюса об экспедиции 1922 года имена погибших шерпов не упоминаются.

В числе погибших были несколько человек, которые, рискуя жизнью, принесли горячее питье и помогли Финчу и Брюсу в трудную минуту. Сангей и Темба были помощниками Вейкфилда на протяжении всей экспедиции. Норбу помогал Сомервеллу. На следующий день после случившегося Мэллори, терзаемый угрызениями совести, сразу отправился в базовый лагерь, чтобы лично доложить обо всем генералу, а Вейкфилд и Сомервелл остались в третьем лагере, чтобы сложить из камней памятный чортен, на котором Сомервелл начертал молитвы и имена погибших. Во второй половине дня они вместе с Кроуфордом отправились в лагерь I, оставив Морриса снимать лагерь. День выдался жарким и ясным, на небе не было ни облачка. Муссонные ветры принесли теплый воздух. Когда Моррис вышел из третьего лагеря, прихватив немногие оставшиеся припасы, долина преобразилась. Впадина из темного льда, идущая по центру ледника, превратилась в бушующий поток. Огромные кающиеся льды рушились с грохотом, лед таял и распадался, пока весь пейзаж, по словам Морриса, не стал походить на «огромное оставленное на солнце мороженое». Передвигаться по леднику стало небезопасно, не говоря уже о том, чтобы подниматься по склонам, чреватым лавинами.

МОРРИС ВСПОМИНАЛ, КАК ВЫЖИВШИЕ СПУСТИЛИСЬ В ТРЕТИЙ ЛАГЕРЬ: «КОГДА ОНИ ОТПРАВИЛИСЬ НАВЕРХ, Я ДУМАЛ, ЧТО ОНИ ВЫГЛЯДЯТ УСТАВШИМИ, НО ТЕПЕРЬ ОНИ БЫЛИ НЕ ТОЛЬКО ПОТРЯСЕНЫ И СОВЕРШЕННО ИЗМОТАНЫ, НО, КАЗАЛОСЬ, ЕЩЕ И КАК-ТО СРАЗУ ПОСТАРЕЛИ. БЫЛО ПОНЯТНО, ЧТО В ЭТОМ ГОДУ НИКАКИХ ПОПЫТОК ВОСХОЖДЕНИЯ МЫ НЕ ПРЕДПРИМЕМ».

Настроение в базовом лагере было мрачным. Эвакуированные давно уехали, Лонгстафф, Финч и Стратт ничего не знали о случившемся, пока их корабль не причалил в Дувре в середине июля. Нортон и Джеффри Брюс сопровождали их в течение двух дней, а затем, в утро рокового восхождения, отправились на юг через перевал Дойя-Ла, чтобы восстановить силы в Кхарте. Они узнали о катастрофе через десять дней. Мэллори винил себя. Его преследовала мысль о том, что дети погибших – ровесники его детей – остались без отцов. «Последствия моей ошибки, – писал он Рут, – ужасны, я до сих пор едва могу поверить в случившееся и ничего не могу сделать, чтобы исправить ситуацию. Никакой заботой не вернешь погибших». В письме Янгхазбенду Мэллори взял на себя всю ответственность, признав, что, если бы знал больше о состоянии снега, несчастья бы удалось избежать. Своему старому другу и наставнику Джеффри Янгу Мэллори писал: «Я потрясен. Семеро храбрецов погибли, а они ничего не знали об опасности гор и шли за нами, как дети. И виноват в этом я».

В субботу, 10 июня, через три дня после трагедии, Мэллори, Вейкфилд, Сомервелл и Ноэль посетили монастырь Ронгбук. Они немного боялись, потому что не знали, как на случившееся отреагируют монахи. После второй попытки штурма вершины Дзатрул Ринпоче отправил экспедиции сообщение, в котором поздравил носильщиков за беззаветную преданность Финчу и Брюсу, но при этом специально предупредил британцев, чтобы они уходили с горы. Он предвидел, что произойдет несчастье, – ему было видение. Когда настоятелю сообщили о гибели людей, он ответил с сочувствием и скорбью и попросил альпинистов посетить молебен, чтобы, по словам Морриса, «почтить души тех, кто остался на Эвересте».

Когда альпинисты подошли к монастырю, то с удивлением увидели десятки паломников, собравшихся для участия в необычном представлении. Мэллори сравнил его с Шекспиром, с театром со сценой в центре зала. Ноэль назвал это «танцами дьявола». На самом деле это был один из важнейших местных праздников Мани Римду, длящийся около трех недель и проводимый в честь распространения буддизма в Тибете. Альпинисты попали на представление в кульминационный день, когда танцоры выступали в масках, изображающих силы света и тьмы, божеств и демонов. Британцы пробыли в монастыре до полудня, но перед отъездом каждому из них дали маленькую красную пилюлю – священное подношение, которое, если его проглотить, буквально позволяет получить силу буддийского учения[123].

* * *

Через четыре дня экспедиция на Эверест 1922 года отправилась домой. Участники задержались в монастыре, чтобы получить еще одну аудиенцию у настоятеля, которого они теперь описывали в дневниках как «самого святого человека в Тибете». Был подан чай с маслом. Ноэль поразил всех тем, что немного выпил его, он был первым из британцев, кто решился на такой поступок. Дзатрул Ринпоче подарил генералу изображение богини Зеленой Тары для защиты, а затем благословил погибших, их семьи и всех выживших. Гуркхи были потрясены, что удостоились такой чести, они едва осмелились подойти, чтобы получить благословение. Некоторые из них плакали, когда Ринпоче повязывал им на шею хадаки.

Тепло и красота долины Кхарта и нижней части долины Кама задержали генерала Брюса и его отряд почти на три недели. Альпинисты отпраздновали 36 день рождения Мэллори в тени монастыря, а на следующий день пообедали в устье ущелья Арун, где Нортон нашел красивую поляну. Ноэль и Моррис отправились исследовать нижнее течение реки Кама-Чу, а остальные занимались сбором гербария или бездельничали, лежа и бродя на альпийских лугах, где уже вовсю цвели цветы. Это была долгожданная передышка после долго пребывания в снегах. Наконец 1 июля участники экспедиции собрались вместе. Лишь Мэллори все еще где-то бродил и догнал ушедших через пару дней.

Так, с различными отступлениями и экскурсиями по пути, участники добрались до Дарджилинга в первых числах августа. В основном обошлось без происшествий, хотя Моррису как транспортному офицеру приходилось временами поддерживать дисциплину среди носильщиков, особенно когда дело касалось выпивки. «Мы решили, что человек не пьян, – писал он, – если может лечь на землю, а не упасть. На наш взгляд, это более чем щадящее испытание, но был один носильщик, который почти все время не мог выполнить даже это». Чтобы преподать нерадивому кули урок, ему дали груз весом в 45 килограммов и заставили идти в Пхари через три перевала, каждый из которых был не менее 5500 метров высотой. С огромным энтузиазмом тибетец взял штурмом первый перевал, обливаясь потом от большого количества выпитого.

На одном из последних переходов перед спуском в долину Чумби экспедиция встретила паломника, идущего из Лхасы в Катманду посредством ритуальных простираний. Такого же пилигрима повстречал Говард-Бери годом ранее. Одежда молодого паломника представляла собой лохмотья, однако выглядел он сильным и бодрым. Мужчина был родом из Урги[124] и ушел из дома год назад. «Мне это казалось не только напрасной тратой времени, – писал позже Моррис, – но и ужасным отказом от радостей жизни, но когда я задумался об этом впоследствии, то стало очевидно, что такого рода смирение ничем не хуже и не лучше аскезы, практикуемой некоторыми христианскими орденами».

* * *

Джон Моррис вернулся с Эвереста и более не мог терпеть скуку военной жизни. В конце концов ему удалось получить долгожданный отпуск и впервые за много лет попасть в Лондон. «Я никого особо сильно не хотел видеть, – писал он. – Мое поколение больше всех пострадало из-за войны, а те немногие друзья, которыми я обзавелся в ходе конфликта, погибли. Бывали моменты, когда я жалел, что остался в живых, казалось, что между воевавшими и теми, кто остался дома, непреодолимая пропасть. Я завидовал тем, кто пошел по легкому пути забвения, но мне не нравился вкус и тем более эффект алкоголя, и ни одна любовная связь не помогла мне избавиться от депрессии». Через 8 месяцев, однако, он решил изменить что-то в жизни и снова обратил взор на Азию. В конце концов Моррис переехал в Японию, выучил японский язык и преподавал литературу в Токио, пока в 1941 году, после событий в Перл-Харборе, ему не пришлось бежать.

Тедди Нортон, привезший из Тибета коллекцию из более чем 400 ботанических образцов и 120 бабочек и мотыльков, не мог дождаться, когда вернется к службе в армии. Хинкс пригласил его выступать с лекциями от Комитета Эвереста, но Нортона эта идея лишь позабавила. В сентябре он вернулся в свой полк, сразу же был направлен в Турцию и провел зиму в Константинополе и Чанаке как раз в момент Чанакского кризиса[125].

Морсхед перенес несколько операций – ему частично ампутировали несколько пальцев – и в конце концов смог продолжить работу в Дехрадуне. Финч добрался до Англии и стал героем. Даже Хинксу пришлось признать его рекордное достижение, что он и сделал с большой неохотой в письме от 22 июня. Вейкфилд даже не потрудился остановиться в Лондоне, а сразу же вернулся к жене и медицинской практике в Кендале, в Озерном крае. Том Лонгстафф, сильно подорвавший здоровье в экспедиции, более ничего не хотел слышать об Эвересте. «Ради всего святого, – писал он, – взойдите на эту окаянную гору и вернитесь к настоящему альпинизму».

Сомервелл остался в Индии и с 60 фунтами в кармане несколько месяцев путешествовал по стране. Как отмечалось выше, впоследствии он стал сотрудником миссионерской больницы в Траванкоре на юге Индостана, отказавшись от престижной должности, которую ему предложили в больнице Университетского колледжа в Лондоне. Пока же Сомервелл был просто пилигримом, отправившимся в путешествие души.

Еще в Индии он начал работу над партитурой для первого фильма Ноэля об Эвересте. Поначалу фильм не собирал кассу, но постепенно сарафанное радио исправило ситуацию, и к концу десятинедельного проката в зале Лондонской филармонии билеты на все сеансы были распроданы.

Мэллори уволился с должности преподавателя в Чартерхаусе и оказался без работы. Надо было как-то содержать семью, а единственный доход приносили лекции, которые он выбивал у Хинкса и Комитета Эвереста. По сути, его судьба теперь была прочно связана с Эверестом. Ноэль закончил свой фильм мелодраматической фразой, которую смаковала британская пресса: «На этот раз мы потерпели поражение, но альпинисты не смирятся с таким положением дел. Вскоре они отправятся в еще одну экспедицию, чтобы завершить начатое. Они снова вступят в страшную битву с природой и, несмотря на опасности, бури и холод, победят и взойдут на вершину Эвереста – самую высокую гору мира».

Мэллори не был так уверен в успехе, но уже с наступлением осени ни у кого не оставалось сомнений, что если будет предпринята еще одна попытка, то возглавит ее именно он. Мэллори и гора стали неразрывно связаны, причем не только в сознании британской общественности, сам он считал так же.