Первые послевоенные годы Джон Моррис провел в Индии, живя в 160 километрах к северу от города Лакхнау, недалеко от границы с Непалом. Он вспоминал, что пытался «без особого успеха привести свою хаотичную жизнь в порядок». Будучи офицером гуркхского полка, Моррис вполне мог жить как сагиб – в комфорте и роскоши, как и подобало военному Британской империи. Но он предпочел поселиться в палатке возле развалин заброшенной военной части, где пахло смертью, а сады заросли бурьяном. Бильярдный стол в одном из помещений покрылся желтой плесенью, штукатурка на стенах была вся в трещинах и местами осыпалась. Слуга-индиец бросил этого странного англичанина, не желавшего жить, как полагалось европейцу, и Моррис взял в услужение парня-гуркха, совсем необученного манерам.

Теперь это была далекая от войны жизнь с мелкими бытовыми проблемами, но, по сути, Моррис словно находился на распутье: прошлое хотелось забыть, а будущее оставалось слишком неопределенным. Он вообще был не похож на солдата. О стратегии он знал мало, а о том, как сражаться в ближнем бою, – очень много. Вследствие сильной близорукости он почти не видел без очков, но в рукопашной всегда выходил победителем. Моррис являлся кадровым офицером, не имевшим, однако, никаких военных амбиций: «Годы войны воспитали во мне отвращение к фронтовому обществу и братству. Я чувствовал острую потребность отдалиться от всего этого».

Его навязчивой идеей стал Тибет. Моррис выучил тибетский и непальский языки, проштудировал все доступные книги и отчеты о регионе и через знакомых искал и находил информацию о маршрутах во внутренние районы страны. Несмотря на жизнь в индийской глуши, он пристально следил за перипетиями первой эверестовской экспедиции и несколько месяцев переписывался с генералом Брюсом. Генерал хотел включить Морриса в состав экспедиции 1922 года, но отпуск офицеру на действительной службе давали очень неохотно. В конце концов Брюс обратился в высшие военные инстанции Британской Индии, надавил, и вскоре из Дели в часть пришла телеграмма с указанием освободить Морриса. Его командир согласился только при условии, что месяцы отсутствия будут засчитаны как домашний отпуск. Это означало, что Моррису придется ждать три-четыре года, прежде чем получится поехать в Англию и увидеть родителей. Тем не менее Моррис согласился. Он не был дома с 1915 года и не испытывал большого желания оказаться там снова[107].

В отличие от многих сверстников Моррис не поддался военной лихорадке, охватившей Лондон летом 1914 года. Сухое и деревянное лицо лорда Китченера, глядящее с каждого военного плаката, напоминало лицо фанатичного ветхозаветного пророка, который «отрастил усы и надел костюм для маскарада». Моррис не испытывал никакого желания идти служить. Причиной, по которой он все-таки записался в армию, стали должность банковского клерка и скука. Моррис получил, по его мнению, вопреки всякой военной целесообразности, офицерский чин и отправился служить в 5-й Лестерширский полк. Перед отъездом во Францию он попытался развлечься с девушкой из Ноттингема, но, оставшись с женщиной наедине, он испугался и понял, что ничего не выйдет, и выбежал из номера. На следующее утро Моррис отправился к врачу, уверенный, что подцепил какую-нибудь страшную болезнь, несмотря на то что даже не успел снять штаны. Ему было всего 19. Он любил рисовать, а его страстью была музыка – «изысканная палитра звуков» Дебюсси и гений Рахманинова, на выступлении русского композитора и пианиста в Лондоне Моррис побывал.

Он оказался на фронте страшной весной 1915 года и первое яркое впечатление получил почти сразу же, заблудившись в системе окопов. Пытаясь найти дорогу обратно, Моррис подошел к радисту в наушниках, который стоял один, прислонившись к стенке траншеи, и, казалось, что-то слушал. На самом деле мужчина был мертв, хотя на теле не было видно ни царапины. Моррис в ужасе отпрянул, но затем, к своему стыду, начал смеяться. Уже скоро такую реакцию он считал нормальной.

Через несколько месяцев службы Моррис получил приказ возглавить ночной рейд на немецкие позиции. Несколько дней он разведывал местность, выползая из окопа с наступлением темноты и пробираясь по грязи в высокой траве, «сдобренной» мертвецами 1914 года. Тут мирно соседствовали останки французов и бельгийцев в лохмотьях красного и синего сукна, немцев в серой форме и британцев в истлевшем хаки. В ночь атаки 20 подчиненных Морриса погибли, еще 20 получили ранения, а рейд ничего не дал. Выжившие вернулись, не добыв полезной информации и не захватив пленных. Солдаты взвода, занимавшего позиции по соседству, «сумели принести немецкую каску с запекшейся кровью и мозгами, ее владельца, по всей видимости, разорвало на куски».

На следующий день Морриса отпустили в недельный отпуск. Когда он ехал на поезде в Кале, товарный состав на соседней колее сошел с рельсов. В результате аварии паровоз воинского эшелона взорвался, и пламя охватило первые вагоны, битком набитые солдатами. По счастливой случайности Моррис находился в конце состава и отделался ушибами и царапинами. Для тех же, кто ехал впереди, спасения не было. «Крики людей, оказавшихся в ловушке в горящих искореженных вагонах, ужаснули меня так, как никогда не ужасала война. Эта долгая агония – неподобающая смерть для солдата, она так не похожа на быструю гибель в бою».

Он добрался до Лондона тем же вечером и вместе с матерью пошел в театр «Альгамбра» на популярный мюзикл The Bing Boys. Но перед глазами по-прежнему стоял горящий поезд. «Я дотерпел до середины представления, но больше не мог этого вынести, и мы уехали», – вспоминал он. Как и многим солдатам, вернувшимся с бойни, Моррису было теперь нелегко находиться с родителями. «Казалось, говорить более не о чем, – объяснял он. – Я вернулся из мира, который они понять не могли, и считал дни до конца отпуска». Когда Моррис шел на вокзал, чтобы ехать обратно в часть, его задержал представитель военной полиции, никогда не бывавший на фронте, и строго отчитал за подвернутые брюки. Это было нарушение правила, которое придумали тыловые вояки, пока Моррис находился на передовой.

Он догнал свой батальон в Марселе – солдат перебрасывали в Египет, что все они считали неожиданным избавлением от «жуткой жизни в окопах». Но в последний момент, когда половина личного состава уже погрузилась на суда, тем, кто все еще находился на берегу, приказали садиться в поезда и отправляться на север Франции, на линию фронта в Гоммекурском лесу. Это была весна битвы на Сомме. Несколько недель Моррис и подчиненные спали днем и подносили боеприпасы ночью, но однажды рядом с ним разорвался снаряд. Моррису сильно повезло – он получил незначительное ранение. В полевом госпитале капеллан настоятельно просил и даже умолял его причаститься. Моррис отказался. После выздоровления его отправили в гущу сражения. Вечером 30 июня он получил приказ отойти непосредственно с линии фронта и занять позицию в траншеях поддержки в нескольких сотнях метров в тылу. Моррис ждал всю ночь, ничего не зная о судьбе своего отряда, немцы вели плотный обстрел из артиллерии, и снаряды ложились все ближе. В какой-то момент солдат, находившийся неподалеку, был тяжело ранен – большой осколок фактически отсек ногу. Морриса поразило отсутствие крови. Юноша умер стоически, без жалоб.

Вскоре в траншею начали приходить раненые, среди них оказался и сержант взвода Морриса, который за время утренней атаки, казалось, постарел лет на 20: пепельного цвета лицо его было перепачкано кровью, а одежда пропитана ею, он истерически кричал. Почти все, кто пошел в атаку из передовых траншей, погибли, не удалось отвоевать ни сантиметра территории. Такая ситуация была во всех секторах этого участка фронта. Всюду виднелись тела, втоптанные в грязь, мешанина из конечностей и расщепленных бревен разбитых блиндажей – «фрагменты тел были разбросаны по ничьей земле, словно какой-то огромный пикник пошел не по плану».

Ночью Моррис и другие уцелевшие занимались поиском и извлечением останков, чтобы похоронить их. На рассвете над полем боя повис едкий туман. Люди ходили, не боясь врага, словно в трансе, как сомнамбулы. Моррис писал: «Все звуки стихли, оглушительная тишина стояла над взрытым воронками лунным пейзажем».

Накануне 21-го дня рождения Моррис дотащил на себе изувеченного солдата в медпункт. Передав пострадавшего медикам в госпитальной палатке, он застыл – смесь тошнотворного запаха гангрены и эфира поразила его. Появился хирург, сказавший, что, если Моррис решил остаться, ему вряд ли понравится то, что он увидит. И Джон поспешил назад, на передовую. В последующие дни все вокруг пропиталось чудовищной вонью разлагающейся плоти. На жаре тела вздувались, а лица приобретали необычную зеленоватую бледность. «Эти картины преследуют меня до сих пор, – писал позже Моррис, – особенно когда остаюсь один ночью в лесу».

Довольно быстро все, кого он знал на фронте, погибли. Оставалось только ждать своей очереди. Спасение пришло неожиданно. Неизвестно как в окопы попал информационный листок, предлагавший младшим офицерам подать заявку на переобучение с последующей отправкой в индийскую армию. Листовка была оформлена как рекламный туристический буклет, создавалось впечатление, что служба в Индии – один большой отпуск. Моррис ничего не знал о Востоке, однако точно было понятно одно: это не Франция.

30 марта 1917 года, когда британцы начали атаковать под Аррасом и строили планы летнего наступления под Пашендейлом, Моррис сидел в Лондоне перед военной комиссией и рассказывал, почему хочет попасть в индийскую армию. Один из генералов поинтересовался, отчего он не носит золотую полоску на рукаве, свидетельствующую о полученном в бою ранении. Моррис ответил, что те, кто действительно воюет, презирают такие знаки отличия. Генерал одобрительно кивнул, и Моррис получил билет на выход из войны и от почти верной смерти, которая ждала его на Западном фронте.

Военная служба в Индии в большинстве случаев означала отправку на Северо-западную границу. И тогда, и сейчас этот регион – очаг племенного насилия. Во время Первой мировой Афганистан сохранял нейтралитет, но в 1919 году правитель страны эмир Хабибулла-хан, почувствовав слабость британцев, приказал своей армии двинуться на Индию. Это наступление удалось остановить, но разгорелся пожар, на тушение которого уйдут годы и вся индийская армия[108]. В конце 1921 года Моррис снова оказался на войне, на этот раз на границе с Афганистаном, служа в составе полевых сил Вазиристана.

11 декабря он вел колонну с транспортом снабжения и войсками – пенджабцами и гуркхами – через стратегически важный горный перевал Спинчилла-Нарай, возле которого бойцы из племени махсудов устроили засаду. Моррис двигался в авангарде. Нападение произошло с тыла и застало британцев врасплох. Более сотни человек были убиты, включая старшего офицера, майора Пейджета, и командование перешло к Моррису. Когда враг фактически взял оставшихся в кольцо, ему ничего не оставалось, как пробиваться из окружения, бросив раненых. В какой-то момент, словно из ниоткуда, перед Моррисом появился афганец. Англичанин выхватил револьвер, но выстрела не произошло. Пистолет дал осечку, а Моррис обделался.

Только 30 человек спаслись, сумев добежать под защиту близлежащей крепости. Моррис хотел возглавить отряд для спасения раненых, но полковник, командовавший крепостью, запретил выход, опасаясь новых жертв.

Моррис взобрался на вышку часового, откуда открывался вид на равнину, но не увидел никакого движения, только недалеко в небе кружили стервятники в предвкушении пиршества. Он долго стоял там, «наблюдая за удлиняющимися тенями, оцепенев и будучи не в силах сдвинуться с места». «Когда опустились сумерки, я заметил одинокую фигуру, которая двигалась очень медленно и, по-видимому, с большим трудом. Когда человек приблизился, я понял, что это солдат из нашего отряда. Он был совершенно голый. Его ударили ножом в живот и отрезали мошонку, которая болталась, кровоточа, на обрывке кожи. Мы выбежали к нему, но он не мог говорить и, увидев нас, упал и потерял сознание».

На рассвете Моррис отправился с ротой на поле боя в надежде найти раненых. Но все бойцы были мертвы, над каждым из них жестоко надругались. Говорить было не о чем, требовалось отомстить.

Через два месяца после этого страшного сражения Джон Моррис окажется в отеле Everest в Дарджилинге, прикомандированный к экспедиции на Эверест 1922 года в качестве транспортного офицера. Почти никого из остальных участников он не знал. Он отбыл из Калькутты на почтовом поезде и быстро понесся через равнины Бенгалии. В горы состав начал подниматься уже в сумерках. Моррис видел, как молодые парни, сидевшие в кабине и на передке паровоза, сыпали горстями мелкий гравий на рельсы для лучшего сцепления.

Когда он, полностью измотанный дорогой, наконец устроился в гостиничном номере в Дарджилинге, в дверь неожиданно постучали. Прежде чем Моррис успел отреагировать, в комнату ввалился огромный англичанин и громко заговорил на непали, «в основном сыпя ругательствами и изрыгая непристойности, после чего разразился громовым хохотом». Это был руководитель экспедиции генерал Чарльз Брюс. Так состоялась их первая личная встреча. Позже Брюс признался, что его ужаснуло небритое лицо Морриса, который походил на кого угодно, только не на военного. Однако Моррис ответил на тираду Брюса шуткой на прекрасном непали, и это спасло положение.

* * *

Когда участники экспедиции собрались в Дарджилинге, некоторые из них увидели друг друга впервые. Поначалу люди держались довольно отчужденно, но позднее, на горе, все стало совсем иначе. Пока же велись формальные разговоры, каждый оценивал остальных. «В свойственной британцам манере, – вспоминал Моррис, – мы старались выяснить подробности биографии друг друга, не задавая прямых вопросов». Атмосфера была несколько напряженной отчасти потому, что изначально в экспедиции существовали две фракции: альпинисты и те, кто их поддерживал, то есть военные, выбранные генералом Брюсом с учетом их опыта службы в Индии и знания местных языков. «В первые дни восходители были склонны рассматривать нас, неальпинистов, как обслуживающий персонал, – отмечал Моррис, – но это быстро прошло, когда стало ясно, насколько экспедиция зависит от транспорта».

Колин Кроуфорд из Индийской гражданской службы оказался как бы меж двух лагерей, не принадлежа ни к одному из них. Все друзья называли его Ферди из-за необычайного сходства с царем Болгарии Фердинандом I. Кроуфорд служил с гуркхами во время войны, не будучи уже солдатом. Это был альпинист с достаточно большим опытом – семь сезонов в Альпах и несколько восхождений в Кашмире. В 1920 году Кроуфорд сопровождал Гарольда Рэберна во время исследования Канченджанги. В экспедицию на Эверест тридцатидвухлетнего Кроуфорда взяли, как и Морриса, транспортным офицером, он, по оценке Брюса, оказался «очень веселым, но совершенно бесполезным», приличным скалолазом, но «безнадежным на большой высоте». Другие участники экспедиции высказывались несколько иначе, включая заместителя Брюса полковника Эдварда Стратта, который признал, что «большие способности Кроуфорда были полностью проигнорированы почти на протяжении всей экспедиции – преступление, за которое в основном я несу ответственность». Профессионализм Кроуфорда действительно недооценили, но он был приятным собеседником, держался всегда приветливо и часто смеялся. Он умер на 70-м году жизни с улыбкой на лице, отбив мяч на крикетной площадке в Роузмарки – своем родном городе в Шотландии[109].

Третьим транспортным офицером был племянник генерала Джеффри Брюс, который пошел в солдаты в возрасте 17 лет, а сейчас, в свои 25, являлся одним из лучших спортсменов индийской армии. Он не имел никакого опыта восхождений, но преуспел в так называемой охоте на свиней – этот, как говорят англичане, вид спорта долгое время считался «неоценимым для развития мужества британского солдата». В охоте участвовал человек с копьем длиной 2,7 метра на лошади. Он выходил фактически один на один с диким индийским кабаном, вес которого мог достигать 140 килограммов, а длина клыков – до 16 сантиметров. Разъяренный секач не знает страха и может убить не только тигра, но даже слона. Задача охотника состояла в том, чтобы поразить кабана одним ударом, вогнав копье под лопатку, чтобы оно вышло через грудь, пробив легкие. Это можно было сделать, только преследуя животное, лицом к лицу с ним встречаться не стоило. Только самые лучшие и бесстрашные боролись за Кубок Кадира – самый желанный трофей в Индии, и в 1920 году Джеффри Брюс дошел до полуфинала.

Как и Моррис, Брюс воевал в гурхкском полку на Северо-западной границе с начала Третьей англо-афганской войны. Всего за несколько недель до прибытия в Дарджилинг вместе с дядей Брюс-младший был награжден Военным крестом за доблесть в бою. Смертельная стычка произошла 13 июня 1921 года в тот самый день, когда Мэллори и Буллок с горы над рекой Яру-Чу впервые рассмотрели как следует вершину Эвереста. В официальном отчете отмечалось, что Брюс и его люди, «недавно прошедшие всю страшную Великую войну», находились «не в том состоянии, чтобы ласково обращаться с племенами махсудов». Точнее говоря, тактика подразделения оказалась настолько безжалостной, что командование решило от греха подальше перевести батальон Брюса-младшего в более спокойный район, где имелось не так много шансов спровоцировать «политически проблемные инциденты возмездия».

Врачом в экспедиции 1922 года стал Том Лонгстафф, сорокасемилетний альпинист-ветеран. Он был староват для Эвереста, но, несомненно, его спокойствие и уверенность в себе благотворно влияли на остальных участников. Лонгстафф – отец семи дочерей – не любил большие экспедиции, на подступах к горе и на восхождении предпочитал питаться «с земли» и передвигаться быстро, не обременяя альпинистов багажом сверх необходимого. Лонгстафф стал врачом и натуралистом экспедиции только для того, чтобы оказаться в Тибете и испытать себя восхождением на Эверест. Его настоящей страстью была орнитология. Лонгстафф был худощав, обладал пронзительным взглядом и манерой резко двигаться. Во всем этом, даже в ярко-рыжей бороде его, действительно просматривалось что-то птичье.

13 марта, когда Лонгстафф прибыл в Дарджилинг, произошло землетрясение. Он обвинил в подземных толчках генерала Брюса, посоветовав ему сбросить лишний вес, а затем разъяснил своему старому другу условия, на которых отправился в экспедицию. Во-первых, Лонгстафф был богатым человеком и оплатил свое путешествие в Индию. Он сказал Брюсу: «Стоит сразу прояснить кое-что. Я – официальный медработник экспедиции. По сути, я квалифицированный врач, но должен напомнить тебе, что никогда не занимался практикой. Поэтому ни в коем случае не рекомендую следовать моим профессиональным советам, поскольку они наверняка окажутся неверными. Однако я готов при необходимости подписать свидетельство о смерти». Лонгстафф, разумеется, на протяжении всей экспедиции лечил людей, даже когда его собственное здоровье подводило. Это был честный и прямой человек. «Его ненависть к мелочности и подлости, – писал один из альпинистов, – была общеизвестна, а обаяние и острый ум сразу располагали к себе. Лонгстафф ругал Мэллори за снобизм, поскольку у того не имелось никаких оснований так вести себя».

* * *

Как отмечалось выше, Моррису по прибытии в Дарджилинг показалось, что участники экспедиции держатся обособленно. Отчасти это объяснялось тем, что большинство успели познакомиться друг с другом во время путешествия из Англии. В 1921 году большинство участников прибывали в Дарджилинг поодиночке. Генерал Брюс посоветовал Хинксу сделать так, чтобы в этом году все отправились вместе. Так и вышло: 2 марта основной костяк экспедиции переехал из Фолкстона в Булонь, а затем добрался до Марселя и сел на судно Caledonia.

Заместителем начальника экспедиции был кадровый военный и дипломат полковник Стратт, имевший множество наград. Стратт являлся богатым аристократом, свободно владел помимо родного немецким и французским языками. А еще он оказался превосходным альпинистом, правда, в свои 48 был тоже староват для Эвереста. Врачи, осмотревшие полковника 20 ноября 1921 года, признали его годным для участия в экспедиции, отметив, что «легкая рана нижней челюсти слева, полученная в 1914 году, не привела к инвалидности, за исключением того, что обследуемый носит зубной протез». Стратту действительно повезло остаться в живых. Он командовал 2-м батальоном Королевского шотландского полка во время отступления из Монса в самом начале войны и попал под бомбежку на открытой местности. В результате взрыва полковник получил тяжелую контузию, был частично парализован и не мог ходить около 9 месяцев. Только через два года реабилитации, летом 1916 года, его признали годным к службе и отправили на штабную работу в Салониках вдали от боевых действий.

Стратт был сложным человеком, и война не улучшила его характер. По общему мнению, он твердо отстаивал свои позиции, был напыщенным и высокомерным. Моррис назвал его «величайшим снобом, которого я когда-либо знал… Он добрый и великодушный, но это скорее рудимент ушедшей эпохи». Когда в первые месяцы мира в Вене началась революция, Стратт лично спас австрийскую королевскую семью, членов которой знал с детства, сопроводив последнего императора Карла I и его императрицу в безопасное место в Швейцарии. Это был смелый шаг, который предотвратил, как писал Уинстон Черчилль, еще одну «бойню в стиле Романовых». Однако у Керзона поступок Стратта вызывал серьезное неодобрение. Будучи тогда министром иностранных дел, Керзон обвинил полковника в предательстве и пригрозил военным трибуналом. Когда Мэллори услышал эту историю на борту корабля на пути в Индию, он сразу предположил, что в человеке, которого невзлюбил бывший вице-король, должно быть что-то хорошее[110].

Мэллори наслаждался вторым путешествием в Индию. Это была желанная передышка от вихря событий предыдущих недель. Помимо написания объемного текста для книги «Everest: Reconnaissance, 1921» о первой экспедиции, которую торопились отправить в печать, работы над отчетами о снаряжении и над подготовкой новой экспедиции с Хинксом и Комитетом Эвереста, Мэллори объездил всю страну, прочитав за 10 недель 30 лекций. Английская общественность все больше вдохновлялась Эверестом. В зале Свободной торговли Манчестера в помещении, рассчитанном на 3 тысячи человек, не осталось свободных мест, и многие не сумели попасть на выступление, так как билеты раскупили. Мэллори не мог уделить семье ни минуты и теперь снова уезжал на несколько месяцев. На борту корабля он по-прежнему искал уединения, моменты «естественной тишины», когда можно было почитать и остаться наедине со своими мыслями. С собой он взял несколько книг, в том числе роман «Ночь и день» Вирджинии Вулф и «Экономические последствия мира» – критику Версальского договора, написанную Мейнардом Кейнсом. Но кроме того, Мэллори наслаждался общением со спутниками и почти не чувствовал отчуждения, которое так омрачало путешествие в Индию в 1921 году. «День за днем мы спокойно идем по морю под теплым солнцем, – писал он Рут 7 марта недалеко от Порт-Саида. – Компания подобралась хорошая, много общаюсь».

Cпутники Мэллори были действительно людьми неординарными. Говард Сомервелл совершил около 400 восхождений в одной только Великобритании, прежде чем отправился в Альпы, где за полтора месяца отпуска взошел более чем на 30 вершин. Он был неимоверно силен – будто сгусток энергии. И с такой большой головой, что его часто дразнили за размер шляпы. Но при этом Сомервелл обладал мягким характером, это был порядочный, сострадательный и глубоко верующий человек с почти всегда неизменно хорошим настроением. В 31 год он преуспел на многих поприщах: блестящий хирург, художник, писавший красивые акварели, а в классической музыке он разбирался настолько, что в экспедиции намеревался провести первое серьезное исследование по тибетской музыкальной этнографии. Как альпинист он обладал безграничным запасом энергии и, подобно Мэллори, не мог устоять, едва видел подходящий объект для восхождения. Когда корабль причалил к Гибралтару всего на пару часов, Сомервелл, как сообщил один из участников экспедиции в письме Хинксу, «полез на скалу, забрался на нее за 10 минут, но был остановлен полицейским недалеко от вершины. Ему приказали спуститься, так как он попал на закрытую военную территорию».

Артура Вейкфилда Комитету Эвереста рекомендовал друг и наставник Мэллори Джеффри Янг, который не забывал о рекорде, установленном Вейкфилдом в Озерном краю в 1905 году по длительности и общей высоте подъема и спуска менее чем за сутки. Янг хотел пригласить Вейкфилда в разведывательную экспедицию в 1921 году, но тот не мог бросить медицинскую практику, которую открыл в маленьком городке в лесах восточной Канады. Вейкфилда взяли в экспедицию 1922 года как альпиниста, а не врача, но возраст – 46 лет – играл против него. Генерал Брюс позже скажет, что Вейкфилд «благородный и достойный джентльмен, по сути, оказался лишь пассажиром… и он плохо переносил высоту». Другой альпинист, Джордж Финч, высказался куда жестче, предположив, что Вейкфилд «растратил всю свою энергию на нервозность, доходящую до истерии».

Родные Вейкфилда признавали, что после войны он страдал от депрессии и нервного расстройства, потому что стал едва ли не свидетелем гибели всего Ньюфаундлендского полка – сотен молодых людей, которых он, работая врачом в Лабрадоре, буквально привел в этот мир. Совершенно точно то, что Вейкфилд, отправившийся на Эверест в 1922 году, был совсем не тем человеком, которого Янг знал до войны. Однако суждения Брюса и Финча, как будет видно в дальнейшем, оказались все же несправедливыми, а в чем-то и сильно преувеличенными. Когда у Лонгстаффа начались проблемы со здоровьем, Вейкфилд взял на себя обязанности экспедиционного врача, и альпинисты, которых он спас, безусловно, были ему благодарны.

Война, пришедшая словно бы из ниоткуда и уничтожившая целое поколение, оставила после себя пустоту и одиночество. Отвоевавшим пришлось самостоятельно примириться с пережитым. Судьба уготовила Сомервеллу быть хирургом в битве на Сомме. В первый день сражения он один шел через огромное поле, уставленное носилками с ранеными и умирающими, выбирая, как врач, кто будет жить, а кто нет. Это был самый страшный опыт в его жизни, который, однако, научил сострадать, а уже сострадание помогло избавиться от психической травмы. На пути в Индию на палубе корабля Сомервелл болтал со Страттом, играл в теннис с Вейкфилдом и в шахматы с Мэллори. Он еще не знал, что, по сути, не вернется из этого своего первого путешествия по Азии. После экспедиции он отказался от прибыльной карьеры хирурга в Лондоне и с 60 фунтами в кармане отправился в путешествие по Индии, поселившись в итоге на самом юге страны, в Траванкоре, и став сотрудником миссионерского госпиталя. Более 40 лет Сомервелл стирал все воспоминания о мертвых, спасая живых, леча с небольшим штатом врачей-добровольцев более 200 тысяч больных в год, проводя до 15 тысяч операций и став пионером в лечении проказы. До выхода на пенсию Сомервелл один принимал ежедневно до 150 пациентов из беднейших слоев населения, работая при необходимости в выходные дни. При этом в своей вере он никогда не был догматиком. На пути в Индию как-то вечером коллега-пассажир, истово верующий узколобый христианин, укорил его за то, что он терпимо относится к выпивке и танцам.

Фотограф Джон Ноэль стал, по мнению Мэллори, сокровищем для экспедиции. Ноэль задолго до войны вынашивал планы восхождения вместе с Александром Келласом даже вопреки желаниям Чарльза Белла и тибетских властей. В 1913 году он, переодевшись туземцем, добрался до Таширака всего примерно в 60 километрах от Эвереста, прежде чем местные власти вынудили его вернуться в Сикким. Именно лекция Ноэля в Эолиан-холле 10 марта 1919 года вдохновила Фрэнсиса Янгхазбенда и Перси Фаррара действовать и привела в движение цепь событий, кульминацией которых стала разведывательная экспедиция на Эверест 1921 года.

Ноэль был необычным человеком, хорошим предпринимателем в современном смысле этого слова и прирожденным промоутером, придумывавшим необычные затеи. Проблема использования искусственного кислорода на горе, ставшая предметом серьезных дискуссий в 1922 году, заставила его задуматься о возможности прокладки трубопровода для подачи газа на вершину горы. Когда решили использовать стальные баллоны, Ноэль предложил сбрасывать их с самолета. Для поддержания линии снабжения через Тибет к Эвересту он предлагал перевезти трактор Citroën через перевал Джелеп-Ла и вверх по долине Чумби. В конце концов, несколько автомобилей раньше доставили далай-ламе в Лхасу, почему бы не сделать это для альпинистов на Эвересте? Ноэль оказался просто кладезем идей для сбора денег на экспедицию, в том числе поэтому Хинкс так высоко ценил его.

По мнению всех участников, Ноэль был прекрасным рассказчиком. На протяжении долгого плавания в Бомбей он регулярно рассказывал о своих путешествиях по Лабрадору, о работе шпионом в Персии, о ранних попытках достичь Эвереста и о военном опыте, когда, будучи инструктором, он стал одним из лучших стрелков из пистолета в британской армии. Естественно, Ноэль не сказал ни слова о месяцах, проведенных в госпиталях, и о нервных расстройствах, от которых долго лечился. С не меньшим энтузиазмом он делился своим увлечением фотографией, в этом искусстве он был более чем подкован. Ноэль-фотограф находился под глубоким влиянием работ итальянца Витторио Селлы, который фактически создал искусство горной фотографии, а также изобрел оборудование, позволявшее делать снимки высокого качества в горах[111]. Вдохновением для Ноэля в кинематографе стал Герберт Понтинг, снимавший антарктическую экспедицию Скотта в 1910–1911 годах. Этот фильм Ноэль смотрел 16 раз, прежде чем отправиться на Эверест.

Подобно Понтингу и Селле, Ноэль разрабатывал и модифицировал свое оборудование для работы в горах. Помимо камер, штативов и тысяч метров пленки он взял светонепроницаемую палатку, контейнеры для проявки и химические фиксаторы, а для сушки негативов – специальную печь, которую можно было топить ячьим кизяком. Фотокамеру он модифицировал по образцу 35-миллиметровой модели Newton-Sinclair, которую Понтинг использовал в Антарктиде. Корпус 30 × 45 сантиметров для легкости был сделан из дюралюминия со специальными подшипниками, не требующими смазки. На окуляр Ноэль придумал надеть защитную резиновую крышку, позволявшую прижимать лицо и не опасаться, что кожа примерзнет к металлу. В контейнер вмещалось 122 метра пленки, подавать ее можно было вручную либо от аккумулятора. Камера была снабжена 50-сантиметровым телеобъективом фирмы Taylor Hobson с оптикой, испытанной и доведенной до ума во время войны. К верхней части камеры Ноэль прикрепил специальный шестикратный телескоп для поиска объектов на горе. В снаряженном состоянии камера весила менее 9 килограммов.

Ноэль взял в экспедицию не только самое современное оборудование, он еще обладал вполне современной по нынешним меркам эстетикой, основанной на редком понимании того, что такое фильм как носитель информации. Технологии, которая породила коммерческую киноиндустрию, тогда не исполнилось и 20 лет. В частности, у британской публики еще не оформились предпочтения: художественные и документальные фильмы показывались в кинотеатрах наравне, и оба формата вызывали восторг тем, что из небытия, из черной коробки, появлялись живые изображения. Самым популярным фильмом, снятым во время войны, стала официально разрешенная к показу лента «The Battle of the Somme» («Битва на Сомме»), выпущенная в августе 1916 года, когда сражение было в самом разгаре. Несмотря на то что фильм был сильно цензурирован, кадры с поля боя и сцены фронтовой жизни ошеломили нацию, не имевшую представления о реалиях войны.

С наступлением мира документальные фильмы открыли красоту дальних стран, это была манящая возможность побега для тех, кто воевал. Когда Ноэль и его спутники отплыли в Индию, фотограф, режиссер-кинодокументалист и путешественник Фрэнк Хёрли строил планы путешествия в Новую Гвинею, где снимет фильм «Жемчуг и дикари», а один из первых антропологических фильмов «Нанук с Севера» об эскимосах, снятый основоположником и классиком мирового документального кино Робертом Флаэрти, шел в кинотеатрах Британии с неизменными аншлагами.

Планы Ноэля относительно Эвереста стали частью творческой волны приключений, которая в 1920-е годы привела кинематографистов во все уголки мира. Это было связано со стремлением измученных войной людей показать, что жизнь и смерть все еще имеют смысл, что война не уничтожила все героическое и вдохновляющее. Образ благородного альпиниста, восходящего на вершину, идущего в зону смерти, чтобы достичь небес, подняться высоко над отвратительной реальностью и грязью мира, возник сначала в воображении Ноэля, а затем был передан через его объектив. На горе Мэллори жаловался, что приехал в Тибет и отправился на Эверест не для того, чтобы стать кинозвездой. Но именно кинозвездой Мэллори и станет, независимо от того, понимал он это или нет. «Святой Ноэль Камерский», как ласково называл генерал Брюс оператора, который, как оказалось, был католиком, позаботился о создании образа. Два фильма, снятые Ноэлем, – «Climbing Mount Everest» 1922 года и «The Epic of Everest» 1924 года – превратили восхождение в национальную миссию, в символ имперского искупления, а Мэллори – малоизвестного для широкой публики альпиниста – вознесли в царство титанов. «Жить так, как жили они, и умереть в самом сердце природы. Наверное, нет на свете лучшей могилы», – говорит Ноэль в конце второго фильма.

* * *

Еще одним радикальным новшеством экспедиции 1922 года стал искусственный кислород. Благодаря исследованиям доктора Келласа, проведенным до и во время войны, стало известно, что на вершине Эвереста человек получает лишь треть кислорода, доступного на уровне моря. Кислородное голодание ослабляет организм и приводит к горной болезни, под этим обманчиво мягким термином подразумеваются тяжелые последствия вплоть до отека мозга и легких. Эксперименты, проведенные в барокамерах в Оксфорде, показали, что последствия пребывания в высокогорье можно смягчить с помощью искусственного кислорода. К концу войны почти каждый самолет Королевских ВВС был оснащен соответствующим аппаратом. Польза такого аппарата в горах была очевидна. Все, что требовалось, – стальные баллоны со сжатым газом, надежный регулятор и маска.

Но проблема искусственного кислорода оказалась не столько технической, сколько этической и эстетической. Такие традиционалисты, как Хинкс и генерал Брюс, считали, что его использование неспортивно. Вейкфилд тоже относился к этой идее крайне настороженно. Мэллори называл искусственный кислород «проклятой ересью». Хинкс, ничего не знавший об альпинизме, стал самым ярым критиком новшества. «Только подлецы могут использовать кислород», – утверждал он в письме Брюсу. Люди с научным складом ума, в частности Сомервелл и Финч, исходили из фактов и считали использование кислорода приемлемым наравне, например, с хорошей, сделанной на заказ альпинистской обувью и ледорубом.

В целом вопрос был куда серьезнее. С одной стороны, существовала опасная неопределенность. Профессор Джордж Дрейер из Оксфорда, работавший с Келласом, не давал никаких гарантий. «Не думаю, что вы подниметесь без кислорода, – предупреждал он, – но, если вам это удастся, вы можете уже не спуститься». Никто не знал, что произойдет на огромной высоте, если аппарат откажет. Сама мысль об использовании маски вызывала неприятные ощущения вплоть до паники. Джон Ноэль стал первым, кто сказал о «мертвом мире Эвереста», так называемой зоне смерти, возвышающейся над «сферой жизни», в которой альпинист «может задохнуться, словно от некоего невидимого, не имеющего запаха газа». Подъем на гору с закрытым маской лицом, столь сильно напоминающей о жизни в окопах, не казался героическим.

С другой стороны, целью альпинистов была вершина. Профессор Джон Холдейн, один из ведущих физиологов мира, оказавший влияние на Сомервелла, считал, что вершины можно достичь и без кислорода, но только использование живительного газа обеспечит успех. Лонгстафф, который поначалу выступал категорически против, постепенно пришел к этой же мысли. 10 февраля, за три недели до отбытия экспедиции из Англии, президент Альпийского клуба Перси Фаррар написал Янгхазбенду: «Хочу прямо заявить, что с большой охотой отказался бы от кислорода. Однако я уверен, что Лонгстафф прав, когда утверждает, что мы дойдем до вершины только с помощью кислородных баллонов».

Предстояло создать достаточно легкий аппарат, чтобы альпинист мог его занести на себе на высоту почти 9 километров, и найти человека, который бы справился с обслуживанием и ремонтом оборудования при необходимости, а также научил участников экспедиции пользоваться кислородной системой. Очевидным кандидатом являлся Джордж Финч – лучший ледолаз Великобритании и ученый, работавший над проблемой искусственного кислорода в Оксфорде вместе с Келласом и Холдейном. В 1921 году врачи забраковали его кандидатуру, годом позже у Комитета Эвереста по-прежнему оставалось немало сомнений, но компетенция Финча была очевидной. Мэллори, безусловно, желал его участия. Фаррар всегда верил в Финча. «Финч, по словам Стратта, был экспертом по газам в Салониках, – писал глава Альпийского клуба Янгхазбенду. – Он знает свое дело». Когда Янгхазбенд навел дополнительные справки у Стратта, тот ответил: «Я лично знаком с Финчем совсем немного, но не возражаю против его участия. Он служил в британской Салоникской армии в то же время, что и я, отлично выполнял свою работу, и сослуживцы хвалили его. Думаю, мы с Чарльзом Брюсом справимся с ним. Однако Финч может не понравиться другим участникам, не исключено, что это послужит причиной трений. И все же, отвечая на ваш вопрос, я – за Финча. Он – один из тех, кто в состоянии взойти на вершину, и об этом всегда стоит помнить!»

3 декабря 1921 года Янгхазбенд отправил Финчу письмо с вопросом, может ли он присоединиться к экспедиции. Хинкс распорядился провести новое медицинское обследование, но поспешил сообщить, что прохождение медосмотра не означает автоматического получения статуса участника. Финч сидел как на иголках до 15 декабря, когда наконец пришло официальное приглашение. Но только после того как он подписал документ о неразглашении информации и вытерпел упреки Хинкса относительно фотографий, появившихся в прессе без разрешения Королевского географического общества, его кандидатуру утвердили.

Финчу не доводилось бывать в Гималаях, но он подошел к восхождению на Эверест с научной и практической точки зрения. Предвидя, что работать придется в условиях сильного холода, он обратился к фирме S. W. Silver & Co., специализирующейся на изготовлении экспедиционного снаряжения и пошиве военной формы, и попросил сделать на заказ одежду его собственного изобретения: брюки, перчатки и пальто длиной до колен на гагачьем пуху. Все это доставили для инспекции Янгхазбенду 13 февраля 1922 года. По сравнению с элегантным покроем норфолкского твидового пиджака первое в мире пуховое пальто выглядело совершенно непрезентабельно. Но в горах его достоинства оказались неоспоримы.

Одновременно Финч работал над усовершенствованием кислородных аппаратов с английской компанией Siebe Gorman – передовым разработчиком технологий для глубоководных погружений. Во главу угла фирма ставила безопасность ныряльщиков, поэтому делала шлемы, регуляторы, трубки и костюмы, способные выдерживать большое давление. Результатом сотрудничества с Финчем стало относительно простое изобретение – рюкзак Bergen, вмещающий четыре баллона из шведской стали. Каждый из них, полностью заправленный кислородом, весил 2,6 килограмма, общий вес системы составлял 14,5 килограмма. Регулятор был рассчитан на подачу кислорода при атмосферном давлении на высоте 4600 метров в течение 7 часов. Предвидя, что у некоторых участников могут возникнуть психические проблемы от ношения кислородной маски, Финч разработал второй вариант в виде трубки с обычным загубником. Он испытал прототип в лаборатории в Оксфорде и, внеся ряд изменений и доработок, заказал изготовление 11 кислородных комплектов. 10 из них отправили в Индию вместе с багажом экспедиции, один комплект Финч взял с собой на пароход, чтобы научить остальных участников пользоваться системой.

Но даже этот выдающийся научный вклад в экспедицию не снискал Финчу уважения, а наоборот, еще больше разозлил Хинкса, который в письме к генералу Брюсу высмеял всю работу: «Сегодня днем сходим на лекцию – узнаем, как обращаться с кислородной системой. Они придумали замечательный аппарат, который заставит вас умереть от смеха. Позаботьтесь, чтобы фотограф сделал снимок Финча в его патентованном альпинистском снаряжении с этим кислородным аппаратом. С удовольствием готов поставить немного денег на то, что Мэллори взойдет на 7500 метров без баллонов и маски».

Брюс был не менее радикален в суждениях. В отчете, в котором он признал Финча лучшим альпинистом экспедиции, а также «необычайно смекалистым во всем, а не только в науке», генерал добавил: «Финч чистит зубы 1 февраля и принимает ванну в тот же день, если вода горячая, в противном случае отложит мытье до следующего года. В одной палатке с ним я бы смог поселиться лишь после полугодичного курса послушника ламы в монастыре». Трудно понять, чем было вызвано такое презрение. Брюс писал эти язвительные замечания, когда тридцатичетырехлетний Финч показал себя на горе настоящим героем, установив вопреки всему новый рекорд высоты и отказавшись от шанса взойти на вершину, чтобы спасти жизнь племянника генерала и своего напарника по восхождению Джеффри Брюса.

Джон Моррис впоследствии вспоминал случай, имевший место вскоре после прибытия альпинистов в Дарджилинг. От Комитета Эвереста пришла посылка со свежими английскими газетами, среди которых был выпуск Illustrated London News, где целый разворот отвели фотографиям Финча. На одном снимке он сосредоточенно чинил свои ботинки. Генерал Брюс и полковник Стратт могли смириться с тем, что Финч не учился в лучших британских школах и выбрал научную карьеру, то есть профессию, неподходящую для джентльмена. Но то, что он сам чинил свою обувь, было достойно всяческого презрения. Особенно был возмущен Стратт. «До сих пор вижу выражение лица Стратта, когда он смотрел на фото, – писал Моррис. – Он произнес с кривой усмешкой: “Я всегда знал, что этот парень – дерьмо”, а остальные сидели в полном молчании».

Как выяснилось, Хинкс намеренно выслал экземпляр Illustrated London News, зная, какая последует реакция. Снимки были сделаны задолго до того, как Финч получил официальное приглашение присоединиться к экспедиции. Предположение Хинкса о том, что Финч нарушил соглашение о неразглашении с Комитетом Эвереста, было неверным.

* * *

На борту парохода дебаты о кислороде стали причиной небольшой драмы. С одной стороны был Вейкфилд, весьма скептически относившийся к кислородным баллонам, с другой – догматичный Финч, компетентность и уверенность в себе которого раздражала многих. «Должен сказать, в этой ситуации Финч меня веселит, и я скорее на его стороне, – писал Мэллори Рут. – А еще меня интригует форма его головы, которая, кажется, растет в стороны в тех местах, где могла бы расти вверх. Он несколько фанатичен, рассмешить его не так просто. И он очень серьезно подходит к обучению нас работе с баллонами». Сомервелл несколько снизил градус напряженности, набросав серию зарисовок альпинистов, спускающихся с горы и высасывающих кислород прямо из баллонов. Однако Финча это не забавляло. Он был уверен, что только с помощью искусственного кислорода альпинисты смогут достичь вершины. Никто еще не ставил подобных экспериментов, они были сопряжены с немалым риском, а склон Эвереста на высоте 8,5 километра в бурю – не самое подходящее место для того, чтобы учиться пользоваться кислородным аппаратом. Финч считал, что все участники должны тренироваться, пока баллоны фактически не станут продолжением их легких. Мало кто разделял его убеждение, что польза от искусственного кислорода компенсирует тяжесть восхождения с 15 килограммами стали на спине.

ПРЕССА НАПЕЧАТАЛА ФОТОГРАФИИ ПО СВОЕМУ ПОЧИНУ И ТОЛЬКО ПОТОМУ, ЧТО ЯНГХАЗБЕНД ОФИЦИАЛЬНО ОБЪЯВИЛ СОСТАВ ДВОЙКИ ДЛЯ ШТУРМА ВЕРШИНЫ ЭВЕРЕСТА. ПО ЕГО СЛОВАМ, ЭТО БУДУТ ДЖОРДЖ МЭЛЛОРИ И ДЖОРДЖ ФИНЧ. КАК БЫ ТО НИ БЫЛО, ВОПРЕКИ ОСКОРБЛЕНИЯМ БРЮСА И ИНСИНУАЦИЯМ ХИНКСА, ФИНЧ, ТЩАТЕЛЬНО СЛЕДИВШИЙ ЗА ЛИЧНОЙ ГИГИЕНОЙ, ПОЛУЧИЛ СВОЙ ШАНС НА ГОРЕ.

Мэллори, однако, уходил с лекций Финча полный надежд, чувствуя, что кислород «поможет избежать физиологических проблем, связанных с пребыванием в палатке на большой высоте». Он был готов принять все, что даст возможность взойти на вершину. Но ощущение от резиновой трубки во рту было отвратительным. «Меня тошнит от одной мысли, что слюна будет стекать вниз», – писал он. Как и другие участники, Мэллори решил, что после одного занятия усвоил, как работать с системой, и втайне разделил всеобщее облегчение, узнав, что полковник Стратт отменил учения в утро, когда пароход вышел из Красного моря в Индийский океан.

* * *

Экспедиция прибыла в Бомбей в пятницу, 17 марта, оставалось всего пять часов до отправления поезда в Калькутту. Весть об аресте Махатмы Ганди участники получили еще в Адене вместе с новостями о всеиндийской забастовке и закрытии железных дорог. Лонгстафф, отправившийся в Дарджилинг 12 марта, оказался втянут в этот хаос. Но вмешалась армия, которая разогнала митинги, и основной состав экспедиции добрался до места назначения без задержек. Мэллори и его товарищи пересекли Индостан менее чем за два дня, оказавшись на вокзале Хаура в Калькутте незадолго до полудня в воскресенье. Пообедав в отеле и посетив местный рынок и печально известную Черную яму[112], они отправились на Северный вокзал, чтобы в 16:50 сесть на «Дарджилинг-экспресс», идущий до Силигури. На следующее утро их догнал на машине генерал Брюс, вместе они проехали последние несколько километров до Дарджилинга, куда прибыли вскоре после полудня в понедельник, 20 марта.

Мэллори сразу же отправился к чете Морсхед, которая провела зиму в Дарджилинге после рождения второго сына. По итогам серии дипломатических переговоров Морсхед добился разрешения на участие в новой экспедиции, но не в качестве геодезиста, а как член альпинистской группы. Тибетские власти не хотели более никаких картографических работ, и Чарльз Белл позаботился о том, чтобы вторая экспедиция не имела полномочий исследовать что бы то ни было от лица Индийской геодезической службы. Мэллори картография не интересовала, но он испытал глубокое облегчение, узнав, что Морсхед, «старая рабочая лошадка» экспедиции 1921 года, будет с ним на горе. В тот вечер они отправились на ужин, устроенный генералом Брюсом в отеле Everest, где остановились альпинисты, а также Моррис, Лонгстафф и Джеффри Брюс. Экспедиция впервые собралась в полном составе, и возникли и формальность, и неловкость, на которые не мог не обратить внимания Моррис.

Разумеется, все следили за своими словами и за тем, что говорят другие. Больше всего внимания уделялось Финчу, и он тоже не остался в долгу, о чем свидетельствуют дневники. Свои записи он начал с жесткой оценки Индии и ее жителей – страны, где он никогда раньше не бывал и о которой почти ничего не знал. «Край удивительно богат и поразителен, – писал он. – Жители равнины бедны и физически, и умственно, по положению они немногим лучше животных. Я не прозреваю для них никакой надежды, им требуется авторитарное правительство. Население предгорий совсем другое. Это прекрасные, хорошо воспитанные и уверенные в себе люди. Они презирают, на мой взгляд, с полным на то основанием жителей равнины».

Не слишком милосердное суждение человека, впервые оказавшегося на Индостане, но такой точки зрения, в общем, придерживалось подавляющее большинство англичан, и это одна из причин, по которой они в конце концов ушли из Индии. Ганди арестовали в течение двух недель, пока экспедиция находилась в море, по обвинению в разжигании смуты и недовольства в индийской армии, в чем он с радостью признал себя виновным. На суде Махатма защищал себя сам, рассказывая, как подвергался дискриминации в Южной Африке, о невыполненных обещаниях королевы о том, что миллионы индийцев, служивших в Галлиполи и на Западном фронте, будут вознаграждены за верность короне, о мечте, преданной законом Роулетта[113] и утопленной в крови в Амритсаре. По словам Ганди, Британия нарушила свое слово. «По моему мнению, – сказал он на суде, – не сотрудничать со злом – такой же долг, как и творить добро». И он попросил судью назначить самое суровое наказание, предусмотренное законом. Через два дня после приезда участников экспедиции в Дарджилинг Ганди приговорили к 6 годам тюрьмы. Британский анклав в Дарджилинге встретил приговор ликованием.

Финч смотрел оценивающим пристальным взглядом на Индию и на все, что попадалось на пути. Его товарищи не стали исключением. 21 марта он записал в дневнике анализ личности каждого участника, несмотря на то что с некоторыми из них познакомился менее суток назад. Характеристики эти многие бы назвали скорее высокомерными. «Стоит понять, насколько грядущие события подтвердят или опровергнут мое суждение о членах группы, поэтому записываю мнение, которого сейчас придерживаюсь, относительно возможностей каждого на восхождении». Генерала Брюса, Тома Лонгстаффа и Джона Ноэля Финч сразу включил в список «не участвующих в бою». Капитан Брюс «хорош для 7000 метров, слишком молод (не хватает выносливости), объем легких не очень выражен (грудная клетка несколько узка), не альпинист». Капитан Моррис «хорош для 7000 метров. Носит очки. Не альпинист. Довольно неуклюж. Тело длинное, ноги короткие». Капитан Кроуфорд «годен для 6700 метров, нервный, склонный к истерии, судя по внешнему виду, сейчас у него даже легкая бессонница».

Составив характеристики, Финч внимательно перечитал их. Полковник Стратт мог бы подняться до 7300 метров, «если бы не фундаментальная неуверенность в себе, которая наверняка остановит его на 7000». Вейкфилд, как и Кроуфорд, выглядел нервным, «явно истеричным и поэтому вряд ли сохранит свои силы. Возраст совсем не в его пользу». У майора Морсхеда имелись возможности, но «он не прирожденный альпинист». Говард Сомервелл был бы хорош для 7300 метров, хотя он «довольно тяжелый и, вероятно, имеет перекачанные мускулы. 7000 метров в барокамере в Оксфорде доконали его». Один лишь Мэллори проходил по всем параметрам: «Он справится с высотами 7300–7600 метров, возможно, немного больше, но не выше 7770 метров. Я склонен считать его сильнейшим из группы, если он научится подниматься не торопясь и не будет суетиться и нервничать». Что касается собственных перспектив: «Капитан Финч, надеюсь, будет равен Мэллори. Но также надеюсь, что мне не придется совершать попытку без кислорода… Убежден, что Эверест без кислорода не покорить». Отметив рекорд высоты, установленный герцогом Абруцци в Каракоруме, Финч добавил, что любой, кто попытается подняться выше 7500 метров без баллонов, несомненно, будет неспособен на новую попытку, даже если пойдет с кислородом. То есть второго шанса на восхождение в рамках одной экспедиции не представится.

* * *

Финча впечатлил еще один член альпинистской группы. Майор Эдвард Феликс (Тедди) Нортон присоединился к экспедиции, приехав из Бенгалии. Он неделю лечился в калькуттской больнице, так как после выхода в финал Кубка Кадира у него случилось обострение геморроя. Операция не потребовалась, но состояние Нортона было тяжелым. Геморрой из-за тромбоза – достаточно распространенный в Гималаях недуг – источник сильных болей. Мэллори сомневался, что Нортон успеет подлечиться и отправится с ними. Финч видел большие перспективы: «Нортон хорош для 7000, тело длинное, ноги короткие в соотношении. Выносливость хорошая. Он может пройти и на 7300».

Тридцативосьмилетний Тедди Нортон, по сути, стал открытием экспедиции 1922 года. Это был человек необыкновенных лидерских качеств, честности и смелости. В юности Нортон выбрал путь военного, в 1902 году окончил Королевскую военную академию в Вулидже. В 23 года был распределен в Королевскую конную артиллерию в Мируте, служил по всей Индии, в конце концов стал адъютантом вице-короля, а в конце лета 1914 года отправился со своим полком во Францию. Нортон сумел пережить войну, и иначе как статистическим чудом это не назовешь, поскольку он участвовал почти во всех военных кампаниях, начиная с самых первых британских битв на Эне и Марне, заканчивая Ипром, Лоосом, Соммой, Аррасом и немецким весенним наступлением 1918 года. Нортона трижды упоминали в донесениях вышестоящему командованию, он был награжден Военным крестом, орденом «За выдающиеся заслуги» и удостоен всех медалей за храбрость и боевые заслуги, за исключением Креста Виктории.

Нортон воевал и в Бапоме 21 марта 1918 года в рамках Амьенской операции, когда немцы устроили самую сильную бомбардировку за всю войну. Девять батальонов были уничтожены – бомбардировка и применение отравляющего газа деморализовали солдат Четвертой и Пятой армий, позволив 45 немецким дивизиям пойти на прорыв. Брат Нортона погиб в бою, личный состав батареи Нортона скосило пулеметным огнем. Шесть месяцев спустя он был в Камбре, когда в войне произошел перелом. Линия из тысяч артиллерийских орудий союзников, поставленных колесо к колесу и тянувшаяся, казалось, через весь мир, открыла анфиладный огонь[114], что позволило войскам начать финальное наступление. Эта ожесточенная битва стала своего рода реваншем за Сомму. Один немецкий солдат в одиночку подбил пять британских танков. Нортон видел, как его взяли в плен и закололи штыком, – не то воспоминание, которое он хотел бы сохранить в памяти. Нортон также помнил, что его брат был убит случайным французским выстрелом. Он слишком долго и много видел смерть, и оставалось лишь радоваться, что выжил сам.

На войне майор Нортон развил в себе определенные качества – спокойствие, уверенность, а еще он всегда оставался предельно вовлеченным в то, что делает. Чувствуя это, люди почти всегда следовали за ним. «Нортон – один из лучших, – восторгался Мэллори в письме к Рут, – необычайно чуткий, полный интереса, обаятельный. Возможно, он будет моим напарником, не сомневаюсь, что мы сработаемся». Два года спустя, в 1924 году, когда руководство экспедицией на Эвересте по воле судьбы перешло к Нортону, один из альпинистов восхищался тем, как он принимал решение, затем созывал всех участников на совещание, и «неизменно после обсуждения они соглашались с его мнением».

В ретроспективе можно заметить, что Нортон как бы случайно оказался свободен, чтобы присоединиться к восхождению на Эверест, несмотря на то что едва закончил обучение в Академии Генштаба и его явно видели на большом посту в армии. Артур Хинкс обратился к фельдмаршалу Генри Уилсону – начальнику Имперского Генерального штаба, чтобы выбить для Нортона восьмимесячный отпуск. Такой отпуск был предоставлен, о чем Уилсон уведомил Хинкса письмом 23 января 1922 года. Здесь явно чувствуется длинная рука Янгхазбенда, который прекрасно передал характер и харизму Нортона в кратком биографическом очерке, написанном после экспедиции: «Майор хорошо известен членам Альпийского клуба, прекрасно разбирается в альпинизме. Дополнительное преимущество – он служил в Индии и неоднократно охотился в Гималаях, владеет хинди и знает, как обращаться с коренными народами. Он всегда подтянут и собран, прямодушен и открыт, умеет командовать и сразу внушает доверие, которое становится еще сильнее, когда в Нортоне прозреваешь доброту и вежливость. В нем действительно сочетается множество качеств. Будучи офицером Королевской конной артиллерии, он считался хорошим командиром, с отличием прошел всю войну, семь лет руководил соревнованиями на Кубок Кадира – одним из крупнейших соревнований в Индии. А еще он прекрасный орнитолог-любитель и художник со способностями гораздо выше средних. Нортон системно и методично подходит к решению любых задач… Он поразительно пунктуален: приходит ни слишком рано, ни слишком поздно. Уезжая в экспедицию, он за минуту до отправления поезда прибыл на перрон, не спеша попрощался с друзьями и вошел в вагон, продолжая разговор, когда поезд уже тронулся. Он не потеряет головы в экстренных ситуациях».

* * *

Разведывательная экспедиция 1921 года стартовала из Дарджилинга в середине мая, прошла по Тибету в первые дни лета, но испытала на себе всю силу муссона, который обрушился на Гималаи во вторую неделю июля. Задача новой экспедиции состояла в том, чтобы попасть в горы как можно позже, чтобы избежать последствий зимы, но при этом успеть достичь Эвереста и штурмовать вершину до прихода муссона. Это узкое погодное окно означало, что придется поторопиться.

Генерал Брюс прибыл в Дарджилинг со своим племянником Джеффри 1 марта и сразу же принялся за дело. Он закупил недостающие припасы, провел смотр 150 носильщикам, отобрав из них 50 лучших, включая 13 человек, которые работали с Мэллори годом ранее. Брюс также решил дать второй шанс сирдару Гьялцену, который доставил столько хлопот Говарду-Бери, и взял в качестве переводчика Карму Пола, хорошо образованного тибетца, родившегося в Лхасе, но жившего в Дарджилинге и работавшего школьным учителем. Немалое внимание генерал уделил поварам, отобрав четырех, чье умение проверил лично. Питание и по количеству, и по качеству, особенно для носильщиков, стало главным предметом разногласий в 1921 году. Генерал, сам отличавшийся непомерным аппетитом, такой ошибки не допустил. Провизия для экспедиции 1922 года, отправленная с лондонских армейских складов, занимала почти 900 легких фанерных ящиков. Помимо стандартных пайков – сыров, ветчины, говядины, галет, овсянки и растворимых супов – в рацион включили лимоны и имбирь, консервированных перепелов в желе, ящик лучшего французского шампанского и несколько бутылок рома 120-летней выдержки. Ромом генерал собирался отметить свой день рождения 7 апреля. «Питание и транспорт потрясающие, – с восторгом заметил Морсхед в письме к жене, – особенно по сравнению с экономией Бери в прошлом году».

Не обошлось без дополнительных расходов. Через две недели после прибытия в Дарджилинг генерал Брюс потребовал от Королевского географического общества выделить еще 2 тысячи фунтов стерлингов, что вызвало приступ страшного негодования у скупого Хинкса. Однако генерала это не беспокоило. Его любимым трюком на вечеринках было разрывание колоды карт пополам, а в качестве легкой разминки он бегал со своим адъютантом на спине вверх и вниз по любой горе, попадавшейся на пути. Его тело было сплошь в пулевых ранениях. Так что в борьбе характеров Хинкс за своим столом в Лондоне был не более чем блохой на теле медведя. Если Комитет Эвереста рассчитывал на то, что огромный груз фотооборудования Ноэля – камеры, объективы, химикаты, штативы, специальные палатки и километры пленки, а также 11 ненужных, по мнению генерала, тяжелейших комплектов кислородного оборудования общим весом более 400 килограммов – будет доставлен в целости и сохранности на Эверест, то шерпы и тибетские носильщики под командованием Брюса будут хорошо накормлены, чего бы это ни стоило.

Караван получился впечатляющим: более 300 яков, 50 мулов, пони для 13 сагибов, Кармы Пола и 4 сержантов-гуркхов, а также буйволы, ослы, волы и от 50 до 100 тибетских и непальских носильщиков на каждом этапе пути. Первоначально шли по маршруту разведывательной экспедиции 1921 года: вниз до Калимпонга и вверх по долине Тисты, через перевал Джелеп-Ла до Ятунга, затем последовал долгий подъем по долине Чумби до Пхари и выход на Тибетское плато. Выступала экспедиция по частям. Лонгстафф и Моррис отправились по железной дороге в Калимпонг 22 марта. Генерал Брюс и его племянник, Ноэль, Морсхед, Мэллори и Вейкфилд стартовали четырьмя днями позже, Стратт, Нортон и Сомервелл – вечером 27 марта. Геолог Херон, которого тибетцы не желали видеть за совершенные, по их мнению, проступки в 1921 году, встретился с караваном в Калимпонге, все еще надеясь, что сможет присоединиться к экспедиции. За ужином 27 марта генерал Брюс был вынужден сообщить прискорбную новость: Министерство иностранных дел в последний момент запретило Херону отправляться в Тибет, пойдя навстречу требованиям Чарльза Белла и тибетских властей. Херон с грустью отправился назад, в Дарджилинг, где в то время жил вместе с женой. Морсхед был близок к тому, чтобы разделить участь геолога. Утром 28 марта Брюс написал записку Хинксу: «Должен сказать, поздравляю себя с тем, что смог “протащить” Морсхеда, поскольку он не только знает тибетский, но и сможет работать дальше над своими картами». Тибетцы очень не хотели продолжения картографических исследований, но дипломатические тонкости генерала интересовали мало.

Финч и Кроуфорд пока оставались в Дарджилинге в ожидании кислородного оборудования. Судно, на котором везли баллоны, ожидалось в Калькутте только в конце месяца. Задержка не могла испортить настроение генералу Брюсу, который с презрением относился к эксперименту с кислородом. Но Финч сильно переживал. Каждый вечер он просматривал калькуттскую газету Statesman в надежде увидеть заметку о прибытии корабля. Но даже 29 марта о нужном судне не было ни слова. Требовался день на разгрузку баллонов и еще три, чтобы доставить оборудование в Калимпонг. Затем Финчу и Кроуфорду при условии, что удастся найти транспорт, придется фактически одним совершить марш-бросок, чтобы догнать экспедицию в Кампа-Дзонге. Что еще хуже, альпинисты не имели возможности продолжить тренировки с кислородным снаряжением. Финч понимал, что хваленая английская смелость никого не доведет до вершины, а вот кислород поможет. Но у него не было ни инструментов, ни времени, чтобы внести необходимые изменения в десять комплектов оборудования.

Оставалось только ждать, и Финч четыре дня занимался тестированием фотокамеры Kodak Vest Pocket, переделывал высотные ботинки, собрал «отличную ловушку с резиновыми трубками» для ловли птиц и улучшил защиту от влаги комплекта географических карт, покрыв их дюрапреновым составом собственного изобретения. Наконец 31 марта пришла телеграмма о том, что судно встало на якорь в Калькутте, а груз прибудет в Калимпонг через четыре дня. Финч и Кроуфорд отбыли 2 апреля, на неделю отстав от авангарда экспедиции. На станции они наняли 10 мулов для перевозки баллонов, 10 – для снаряжения и припасов и еще 9 носильщиков для переноски кислородных аппаратов – рюкзаков, регуляторов и дыхательных трубок на расстояние 560 километров по Тибетскому нагорью к подножию Эвереста.

Основная группа перешла через Джелеп-Ла 3 апреля и медленно продвигалась вверх по долине Чумби к запланированному месту встречи в Пхари. В целом экспедиция представляла «веселую и счастливую» компанию. Морсхед и Вейкфилд отпраздновали бегство от цивилизации, побрив головы, парикмахером выступил слуга Морсхеда Мунир Хан. Через несколько дней их примеру последовали Нортон, Лонгстафф и Мэллори. Последний писал Рут: «Я с короткой стрижкой и небритым подбородком похож на гунна». Моррис и Сомервелл из бесед друг с другом узнали, что оба служили на Сомме в 46-й дивизии. Впрочем, о войне они говорили мало. Сомервелл хотел выучить непали и с помощью Морриса преуспел в этом. Тем временем генерал Брюс предпринимал «героические усилия, чтобы избавиться от живота» – все чаще спешивался и шел пешком, поднимаясь за день до 1,5 километра по высоте. «Ты знаешь его мощную комплекцию, – восклицал в письме Мэллори с восхищением, – и можешь представить, как он потеет на тропе, но какая энергия!» Сам он, не имея при себе сменной одежды, которая осталась с багажом, предпочитал ехать верхом. Мэллори с его тонкой чувствительностью испытывал сильное и, наверное, даже неожиданное отвращение к ощущению липкого пота на коже.

Нортон и Лонгстафф, путешествуя вдвоем, восхищались красотой долины Чумби, первоцветами в краю зимних снегов на склонах Джелеп-Ла, «прекрасными полянами и лесами», неизвестными птицами. За время пребывания в Тибете Нортон соберет более 400 образцов растений и 120 видов бабочек и мотыльков. Лонгстафф был в восторге от «сказочного утеса Шегар, увешанного крепостями и монастырями, словно гнездами», и от массивных стен Тингри-Дзонга, «отражающихся в зеркале озера – прибежища горных гусей, на которых никогда не охотились в этом священном месте». Все эти чудеса на подступах к Эвересту, писал Лонгстафф, компенсировали «наказание быть приговоренным к попытке взойти на это страшное чудовище. Эверест и есть чудовище, отголосок первобытного хаоса, смертоносный и лютый, дом дьяволов, а не богов».

Сомервелл, помимо прочего, знакомился с новой страной через звуки. В одной из деревень под конец утомительного перехода по жаре и в пыли они с Морсхедом наткнулись на четырех буддийских монахов, которые нараспев читали молитвы о предотвращении бури с градом под аккомпанемент барабанов, кимвал, погремушек и трубы, сделанной из бедренной кости человека. Морсхед с открытым ртом смотрел, как Сомервелл расшифровывает эту, по его мнению, мешанину звуков и записывает ее сразу набело нотами. Сомервелл же был поражен тем, что первая мелодия, которую он услышал в Тибете, «насвистанная работающим в поле мальчиком», всего на одну ноту отличалась от «мотива в “Весне священной” Игоря Стравинского». Позже Морсхед писал: «Мужчины, работая в поле, поют пентатонические мелодии, это, видимо, можно считать национальным музыкальным ладом. Я слышал, как тибетцы насвистывают арпеджио мажорных трезвучий и, как ни странно, уменьшенных септаккордов, но никогда – полутона, который они, похоже, не различают как интервал».

Путешествие нравилось не всем. Мэллори откровенно скучал. «Повторение эстетических впечатлений не слишком интересно, – писал он Рут из Тингри-Дзонга. – Поход под солнцем и постоянный ветер в лагере действуют усыпляюще, начинаешь жить животной жизнью». Мэллори полностью сосредоточился на горе и на подготовке к восхождению, но во всем остальном был совершенно рассеян. По воспоминаниям Морриса, Мэллори с его идеально пропорциональным телом двигался с непринужденной грацией, «оставляя за собой беспорядок, куда бы ни пошел». Через несколько дней похода остальные участники экспедиции решили по очереди приводить в порядок разбросанное Мэллори снаряжение, чтобы ничего не забыть на очередной стоянке и чтобы забытыми вещами не могли разжиться десятки тибетцев, толпившихся вокруг каждого лагеря.

Уединиться было невозможно. Все британцы постоянно находились на виду, как писал Моррис, «словно животные в зоопарке». Он наблюдал за остальными участниками экспедиции – как они делали повседневные дела, например справляли по утрам естественные надобности. «Поведение товарищей было очень показательным: экстраверты спокойно садились на корточки за ближайшим камнем, не обращая внимания на зрителей, тогда как интроверты предпочитали отойти и шли как можно дальше, пока тибетцы не теряли интерес и не отставали». Полковник Стратт, несомненно, относился ко второй категории, его неприязнь к тибетцам росла с каждым днем. «Привычные и уже даже желанные звуки на новой стоянке, – писал Мэллори, – это голос Стратта, проклинающего Тибет за то, что этот переход более унылый и отвратительный, чем вчерашний, а эта деревня еще грязнее пройденной ранее. Не то чтобы Стратт такой брюзга, ему, надеюсь, становится легче, когда выплеснет эмоции».

В Пхари, где экспедиция собралась 6 апреля в полном составе, у Стратта нашлось более чем достаточно причин проклинать судьбу. Моррис назвал Пхари «самым безотрадным местом в мире». Британцы решили не ставить палатки, а сгрудились в провонявшем и прокопченном бунгало, двор которого был покрыт замерзшей грязью и завален мусором. Узкие деревенские проулки кишмя кишели крысами и мышами, всюду бродили грязные свиньи. Было зверски холодно, зимний ветер нес песок, пыль и высушенный ячий навоз. «Мы сидели за столом, – вспоминал Моррис, – кашляя в сгущающейся мгле». 7 апреля отметили 56-й день рождения генерала Брюса, но даже 120-летний ром не поднял настроения.

Участники первой экспедиции не знали, что такое настоящая тибетская зима, поэтому не могли предупредить тех, кто отправился к Эвересту в 1922 году. Одежда у всех оказалась совершенно неподходящей. Как и годом ранее, каждый участник сам подбирал одежду и снаряжение, в результате во дворе бунгало в Пхари была представлена пестрая коллекция шерстяного белья, фланелевых рубашек, верхней одежды на гагачьем пуху, жилетов и курток из овчины, штанов из кашемира и свитеров из шерсти шетландской овцы. Единственной одинаковой вещью почти у всех были унты, которыми снабжались летчики ВВС Великобритании, эта обувь сводила все движения к «неуклюжей походке». Моррис носил костюм из подделанного кашемирового твида. «Выглядел он неплохо, – пишет он, – но слабо защищал от завывающего тибетского ветра».

В одежде, которая подходила скорее для небольшой зимней прогулки в горах Уэльса, экспедиция планировала трехнедельный поход по Крыше мира – самому высокому плато на планете. Когда британцы отправились дальше, по утверждению Морриса, разговаривать особо никому не хотелось. Они направились в Кампа-Дзонг, где был похоронен доктор Келлас, двумя группами. Альпинисты с носильщиками и полусотней мулов пошли по более короткому маршруту через перевалы Танг-Ла и Донкар-Ла, это позволяло сэкономить пару дней, но требовало форсированного марша. Караван яков с основной частью припасов по указанию генерала двинулся сначала по дороге на Лхасу, а затем должен был повернуть на запад, к Кампа-Дзонгу, и пересечь перевал Дуг-Ла к северо-западу от озера Бам-Цо. Планировалось, что в Кампа-Дзонге все будут ждать прибытия Финча с Кроуфордом и каравана с кислородом.

Пока моральный дух экспедиции был на высоте, несмотря на то что неделей ранее Морсхед получил из Лондона сообщение, что Гарольд Рэберн, руководитель альпинистской группы в экспедиции 1921 года, сошел с ума, это официально подтвердили врачи. Рэберна мучила навязчивая мысль, что он хладнокровно убил Келласа в Тибете.

Трехдневный марш-бросок до Кампа-Дзонга дал как следует прочувствовать путешественникам все прелести зимней погоды в Тибете: мрачный и засушливый ландшафт, слепящие метели и сильнейший южный ветер, несущий снег и песок и стирающий все следы. В первый день, когда караван растянулся на несколько километров, пять носильщиков сбились с пути, и какое-то время их считали пропавшими без вести и, возможно, погибшими. Эти люди еще не получили теплую одежду для больших высот, а ночью им пришлось спать под открытым небом, притом что уже вечером температура упала до минус 13, а на рассвете начался сильный ветер. Добыть воду в округе оказалось невозможно, все источники замерзли, а снежный покров не позволял разжечь костер из ячьего кизяка. Джеффри Брюс нашел пропавших едва живыми на следующее утро в женском монастыре в Тацанге, куда они добрались с первыми лучами солнца в поисках укрытия. Как заметил генерал Брюс, «начало получилось обескураживающим».

К моменту, когда 11 апреля экспедиция достигла Кампа-Дзонга, Сомервелл и Моррис были уже полубольными из-за «дьявольского холода», генерал тоже сильно мерз. Через несколько дней сдал Лонгстафф – у него начались и рвота, и диарея – первые признаки хронических проблем со здоровьем, которые будут мучить его до конца экспедиции. Начиная с 18 апреля Вейкфилд, к которому пристало прозвище Протодьякон, взял на себя обязанности врача.

Лагерь разбили под защитой каменной стены возле большой крепости, под контрфорсом, у которого порхали ласточки. Неутомимый Нортон отправился наблюдать за птицами. Сомервелл, зачарованный заходящим солнцем, зарисовал крепость в янтарном свете и коричневую землю под лазурным небом. Лонгстафф и Брюс нанесли визит дзонгпёну, а утром 13 апреля все британцы посетили могилу Келласа. Джон Ноэль запечатлел этот момент на пленку, но несколько человек настоятельно попросили его не публиковать кадры. Достоинство и почтение, настаивал Лонгстафф, особенно когда дело касается мертвых.

В 2:30 пополудни появились Финч и Кроуфорд, добравшиеся до Кампа-Дзонга всего за десять дней. Финч с загоревшем от солнца лицом был нехарактерно весел. На нем были летный шлем, стеганые брюки, летные ботинки, перчатки из овчины и пресловутый пуховик до колен. За минувшие дни в Тибете ему ни разу не было холодно. «Все теперь завидуют моему пуховику, – торжествовал он в дневнике, – и над ним больше не смеются». Финч искренне радовался своей смекалке, однако другие смотрели на него с неодобрением. Он был искусным фотографом, уступая по таланту только Ноэлю, но никто в лагере не хотел слушать рассказ о сделанных им снимках (всего Финч привезет из Тибета более 2 тысяч фотографий). Его прибытие означало возобновление тренировок с кислородным оборудованием, которые большинство терпеть не могло. «Должен сказать, что Финч утомителен, – писал Мэллори. – Он постоянно говорит о науке, которой занимается в лаборатории, или о фотографии. Так можно уже заработать комплекс Финча. Надеюсь, мы сработаемся».

Однако не все принимали Финча в штыки. Он действительно много знал и много делал: возился с камерами и объективами, налаживал работу горелок, а однажды даже подковал лошадь Ноэля. Вместе с Нортоном Финч проводил наблюдения за птицами и обсуждал с Ноэлем тонкости фотографии. Он вообще обладал и острым глазом, и острым языком. «Если кто-то захочет пообщаться с тибетцем, – с иронией писал он, – рекомендуется стоять с подветренной стороны. Один знатный тибетец с гордостью сообщил мне, что за всю жизнь принял ванну дважды: один раз в день своего рождения, а другой – в день свадьбы… В вопросе физической чистоты тибетские священники хуже мирян, наверное, поэтому они и не женятся. Две пятых трудоспособного населения страны следуют религиозному призванию, и легко понять, что запах святости проникает повсюду. Лишь однажды я видел тибетца, принимавшего ванну, это было в Шегар-Дзонге… В купели недалеко от деревни в воде плескался совсем голый мальчик. Потом выяснилось, что он был деревенским идиотом».

Морсхед Финчем восхищался. «Хороший парень, – писал он своей жене, – не знаю, откуда взялись самые разные слухи о нем в прошлом году. Он нам всем нравится, и я лично считаю его гораздо большим сагибом, чем представителей Индийской гражданской службы… Мы замечательный отряд, ничто не омрачает поход, единственная моя жалоба разве что на сильный холод по сравнению с прошлым годом».

На самом деле некоторая напряженность возникла за четыре дня до того, как экспедиция достигла Шегара. Чтобы проверить физическую форму своих людей и их акклиматизацию, генерал Брюс разрешил двум двойкам – Мэллори с Сомервеллом и Финчу с Вейкфилдом – совершить восхождение на Сангкар-Ри, красивый пик, возвышающийся на 2130 метров над их лагерем в Гьянгкар Нангпа. Альпинисты решили идти налегке, с одной палаткой Уимпера и двумя палатками Маммери, взяв 6 носильщиков для переноски провизии и снаряжения. Перед отправлением, как позже писал Финч, они с Мэллори «устроили грандиозную схватку относительно правильного подхода к горе. Спор разрешил генерал в пользу моего плана». Заверив Брюса, что вернутся в долину к 13:00 следующего дня, четверо альпинистов 20 апреля отправились в путь в 16:15. «Мэллори, конечно, начал гонку, – вспоминал Финч, – поэтому я отправился вторым и обогнал его более чем на три четверти часа за те три часа пятнадцать минут, которые потребовались, чтобы добраться до места, где планировали поставить лагерь».

Однако ночью Финч и Сомервелл заболели, на следующее утро они стартовали позже, чем планировали, после 4:00, предварительно отправив носильщиков с палатками и снаряжением обратно. Теперь альпинистам предстоял четырехчасовой путь, чтобы добраться до подножия перевала с северной стороны горы. «Шел с попутным ветром, – нацарапал Финч в дневнике, – но очень болел живот, несколько раз тошнило». Сильно отстав от Мэллори и Сомервелла и пройдя лишь половину пути до вершины к девяти утра, Финч и Вейкфилд решили повернуть назад, чтобы прийти в лагерь в оговоренное время.

Мэллори, естественно, продолжил восхождение, убедив Сомервелла пойти с ним. Примерно за 150 метров до вершины они замедлились. «Мы оба на тот момент были не очень хорошо акклиматизированы, – писал позже Сомервелл, – к тому же у меня начался сильный приступ дизентерии, приходилось часто останавливаться, и в целом я стал подниматься гораздо медленнее. Мэллори, думаю, мог бы пойти один, но остался со мной. На его месте я бы, наверное, подгонял спутника, говоря “давай, не медли” или что-то в этом духе, но Мэллори был бесконечно терпелив, хотя очевидно, что ему хотелось быстрее добраться до вершины». Это описание позволяет понять характер Мэллори-альпиниста, особенно в связи с роковыми событиями 8 июня 1924 года, когда его и Сэнди Ирвина в последний раз видели живыми на Эвересте. Каким бы сильным ни был соблазн взойти на вершину, ничто, по словам Говарда Сомервелла, не могло побудить Мэллори бросить на горе более слабого напарника.

Генерал был не очень доволен, когда Мэллори и Сомервелл появились в Шилинге почти ночью, однако восхитился их выносливостью. За день они четыре часа шли от базового лагеря до подножия Сангкар-Ри, поднялись на вершину высотой 6245 метров, затем за пять часов вернулись в Гьянгкар и оттуда преодолели более 16 километров по «по песчаной местности с дурной репутацией». К утру все вернулось на круги своя. За завтраком генерал разрядил обстановку несколькими шутками в присущем ему стиле. Финч в то утро рассмешил всех, когда попытался проехать немного верхом на яке, и получил прозвище Буффало Билл. Моррис, надевший на ужин яркие тибетские одежды и «на манер индуса» сбривший на голове все волосы, кроме одной пряди, стал называться Бабу Чаттерджи. Мэллори стал, соответственно, Питером Пэном. Генерал Брюс, конечно же, остался генералом. «Это лучший руководитель, – писал Финч. – Огромное уважение, которым он пользуется у носильщиков, стоит присутствия десятка сагибов».

В то утро боевой дух участников экспедиции вырос – на подходе к Шилингу они обогнули скалистый выступ и внезапно увидели Эверест, находившийся в 90 километрах к юго-западу. Вершина отражалась в спокойной воде Яру-Чу и казалась намного ближе, чем была на самом деле. «Это было великолепное зрелище, – вспоминал Финч, – придавшее всем бодрости». Через два дня отряд добрался до Шегар-Дзонга, где оставался трое суток, пока генерал Брюс встречался с дзонгпёнами, обеспечивал новый транспорт и нанимал дополнительных носильщиков, кроме того, участники занялись последними приготовлениями к восхождению и немного отдохнули. Лонгстафф купил четки для жены и несколько безделушек для детей и вместе со Страттом поднялся на самую вершину крепости, где на священной платформе, окруженной молитвенными флагами, непрерывно курились можжевельник и благовония. Ноэль без устали фотографировал необыкновенные церемониальные шествия, молящихся монахов и зрелищные ритуалы, которые англичане назвали дьявольскими танцами.

Финч сразу же принялся за проявку пленок – не только своих. Снимки Мэллори оказались ужасны: никакой композиции, и они явно делались под влиянием импульса. Работы самого Финча были на удивление хороши, а его мастерство в фотолаборатории позволило в кратчайшие сроки напечатать портреты представителей местных властей. Эти снимки тут же преподнесли тибетцам, что стало для Брюса своего рода дипломатическим прорывом. «В целом мои фотографии стали намного лучше, – писал Финч в дневнике 25 апреля. – Фотографии Ноэля, на мой взгляд, не так хороши, и их гораздо меньше». Несколько нескромно, но Финч был прав – многие лучшие снимки экспедиции 1922 года сделал именно он.

* * *

Генерал Брюс хотел добраться до Эвереста – чем быстрее, тем лучше. Вместо того чтобы идти на запад до Тингри, как это сделали участники разведывательной экспедиции 1921 года, он намеревался двинуться на юг из Шегара, пересечь перевал Панг-Ла, после которого открывался прямой путь к реке Дзакар-Чу, вытекавшей из ледника Ронгбук. Эта местность была почти неизвестна британцам, но здесь ходили торговцы, паломники и монахи. Генерала заверили, что за четыре дня экспедиция достигнет монастыря, а оттуда сможет двигаться прямо вверх по леднику Восточный Ронгбук к Северному седлу – цели, на достижение которой в 1921 году у Мэллори и Уилера ушло более четырех месяцев. Дальнейшие планы были довольно просты: установить базовый лагерь как можно ближе к устью Восточного Ронгбука, а затем разбить два или, в случае надобности, три лагеря на пути к Северному седлу. Четвертый лагерь планировалось установить на самой седловине под прикрытием снежно-ледового гребня, который Мэллори описал в отчете. Затем экспедиция должна была установить промежуточный лагерь на Северо-восточном плече, который, по сути, станет штурмовым лагерем для подъема на вершину. По расчетам генерала, оставалось пять недель, чтобы достичь вершины до того, как на регион в полную силу обрушится муссон и закроет подступы к горе.

Экспедиция выступила из Шегара в четверг, 27 апреля, на Панг-Ла участники поднялись утром следующего дня. В рассветных лучах перед ними расстилалось одеяло из коричневых горных хребтов, за которыми открывалась потрясающая панорама ледяных пиков – Макалу, Эвереста и Чо-Ойю. За исключением Мэллори, Буллока и, возможно, Херона, они стали первыми европейцами, оказавшимися на перевале, который в наше время преодолевают все альпинисты, идущие на Эверест с тибетской стороны. Финч поразился, увидев сквозь редкие облака, что «большой северный склон восточнее Северного гребня и Чангцзе почти бесснежны. Северный гребень также едва ли не полностью представлял собой голые скалы». Вместе с Ноэлем и Лонгстаффом Финч поднялся на холм, возвышающийся на 150 метров над Панг-Ла. Глядя на гору, он отметил: «Эверест стряхнул с себя свою белую мантию».

Лонгстафф сел, чтобы перевести дух. Подождав, когда перестали дрожать руки, он навел подзорную трубу на гору и быстро убедился, что было совершенно неправильно считать какую-то часть восхождения на Эверест легкой, как полагали многие. Крутизна Северной стены в верхней части была большой, Северо-восточный гребень оказался гораздо более изрезанным, чем он предполагал, с большими контрфорсами в нескольких местах, и на фоне темных скал виднелись вихри, проносившиеся с огромной скоростью, – наверху дул сильнейший ветер. Лонгстафф – опытный альпинист – понял, что трудности будут колоссальными.

Джон Ноэль не занимался альпинизмом, поэтому, устанавливая камеру на штатив, думал только об эстетике. «Несколько недель, – писал он, – мы пробирались сквозь безлюдье гор и пустоту Тибетского плато. И наконец увидели нашу цель и завороженно смотрели на отвесные скалы, покрытые льдом, которые, казалось, были частью самого неба».

Ноэль и другие участники в той или иной степени, как и многие европейские альпинисты, проецировали на горы чувство духовного, одушевляли их, наделяя спасительной силой. «Я пытаюсь писать картины, – отмечал Ноэль, – как бы интерпретируя, если возможно, душу этих гор. Для меня они действительно живые». И, наверное, неудивительно, что он отказывал в такой красоте жителям Тибета, которые, по его мнению, жили буквально и метафорически внизу, в убожестве и грязи своих деревушек и городков, «погрязнув в самых фантастических суевериях», а их религия была лишь «мрачной фантазией». Какими бы причудливыми и интересными для фотографа ни были тибетские обычаи и ритуалы, в целом они вызывали у Ноэля «лишь отвращение». Моррис считал иначе. Постоянные жалобы участников экспедиции на антисанитарию казались ему занудством. Но Моррис был совсем другого склада, чем Ноэль, он скорее представлял исключение, являлся беженцем из английской культуры, по собственной воле живущим в отдаленном районе Индии. На его чувства влиял научный подход. Благодаря всему этому со временем Моррис станет хорошим ученым и мировым авторитетом по этнографии и обычаям народа лепча.

* * *

Экспедиция прибыла в монастырь Ронгбук 30 апреля. Брюс намеревался сразу же двинуться дальше – вверх по долине, к устью Восточного Ронгбука, однако эти планы пришлось отложить из-за наступивших холодов и отставших участников. Лонгстафф, мучившийся из-за приступов гастрита, пришел в сопровождении Джеффри Брюса только после 16:00. Генерал решил установить лагерь в монастыре и отправил Финча на разведку. На следующее утро Брюс, переводчик Карма Пол и другие участники отправились навестить ламу Ронгбука Дзатрула Ринпоче, который годом ранее находился в духовном затворничестве и не мог встретиться с Говардом-Бери.

Лама никогда не видел англичан. А альпинистам еще не доводилось находиться в присутствии живого Будды. Дзатрул Ринпоче являлся воплощением Падмасамбхавы. Брюс отметил, что Дзатрул считается воплощением бога, который «изображен с девятью головами». Генерал не знал, что это значит, поскольку не был силен в тибетском буддизме, но он обратил внимание на чистоту во всех помещениях монастыря и почтение, с которым тибетцы относились к настоятелю. Карма Пол, получивший западное образование, носивший европейскую одежду – именно такими представителями местного населения Брюс восхищался, – «однозначно преклонялся» перед ламой. Позднее Брюс писал, что Дзатрул явно выдающаяся личность: «Это крупный, хорошо сложенный мужчина лет 60, полный достоинства, с очень умным лицом и необычайно привлекательной улыбкой. Нас приняли торжественно, и после обмена комплиментами лама стал спрашивать о цели экспедиции».

Ответ Брюса стал частью фольклора об Эвересте. По словам присутствовавшего Финча, лама – «впечатляющий образчик лицемера с огромным лицом, почти вдвое больше моего, спросил, зачем тратить столько средств, терпеть лишения и преодолевать опасности, с которыми, как он был уверен, нам придется столкнуться, лишь ради того, чтобы стать на вершине высочайшей горы… Генерал, как водится, не ударил лицом в грязь». Брюс логично отметил, что, поскольку Эверест – самая высокая точка мира, она находится ближе всего к небесам, и это достойная цель для любого человека. По словам Финча, «более чем рациональное объяснение полностью удовлетворило почтенного старого джентльмена».

Учитывая, что у буддистов нет понятия рая[115], объяснение Брюса, по всей видимости, действительно оказалось удачным: «На меня снизошло вдохновение, и я сказал, что мы рассматриваем экспедицию и, в частности, попытку достичь вершины Эвереста как паломничество. Боюсь, я несколько преувеличил важность обязательств, взятых на себя участниками, поскольку представил их как обеты. Во всяком случае, это небольшое преувеличение было принято очень хорошо, как и моя уже личная и менее оправданная ложь, произнесенная, чтобы спастись от ужасной необходимости пить тибетский чай. Я сообщил ламе, что поклялся не прикасаться к маслу, пока мы не достигнем вершины Эвереста».

Дзатрул в своей духовной автобиографии описывает встречу иначе. Согласно намтару, в начале 1922 года Ринпоче на 56 году жизни тяжело заболел. Выздоровление затянулось, но настоятель, хотя еще был слаб, вернулся к руководству братией, поскольку монастырь обновлялся и расширялся. Монахи приступили к росписи святилища, но не успели раскрасить колонны молитвенного зала, как прибыли окружные власти из Шегара вместе с 13 сагибами и несколькими сотнями носильщиков и животных. Власти настаивали, чтобы Дзатрул дал аудиенцию руководителю экспедиции. Поначалу он отказался, так как здоровье по-прежнему было не очень, но под давлением согласился принять гостей. Он встретился с тремя сагибами и их начальником, подарил им «фотографию Далай-ламы XIII и шелковый хадак. Я угостил их чаем, кислым молоком и рисом, а затем спросил, куда они направляются. Они ответили: “Если мы сможем взобраться на самую высокую гору в мире, английское правительство даст деньги и почести”».

Дзатрул не упоминает ни о паломничестве, ни о небесах. Он рассказал гостям, что на таких высотах очень холодно и там нет ничего полезного, можно разве что практиковать дхарму. Также Ринпоче предупредил об опасных силах, гневных защитниках земли. Британцы попросили у него защиты и разрешения собирать хворост и дали обещание не убивать живых существ. «Когда они ушли, – вспоминал он, – я отправил им вслед мясо, четыре кирпича прессованного чая и большую миску муки в соответствии с нашей традицией гостеприимства. Англичане стали лагерем у подножия горы, затем, как я слышал, устанавливали семь лагерей – каждый на новой высоте, с огромным усилием идя наверх, несмотря на волшебные умения, железные гвозди и железные когти. Подъем стоил огромных мучений, они отморозили руки и ноги… Некоторые ушли раньше, чтобы им отрезали обмороженные конечности, другие упрямо продолжали восхождение… Я испытывал огромное сострадание – они так мучились, делая такую бессмысленную работу».

Из всех британцев больше всего встреча с Ринпоче поразила Морриса. «Наверное, любой европеец назвал бы его неграмотным, – писал он, – но этот человек излучал доброту, он настоящий святой, и невозможно представить себе, чтобы у него имелись злые мысли. Ринпоче сказал, что мы причиним большой вред, если станем убивать животных или птиц, которые безмятежно живут в долине. Сам Эверест, по словам ламы, является обителью демонов, но он не боится, что мы потревожим их, они достаточно сильны, чтобы позаботиться о себе. Со своей стороны он будет молиться, чтобы они не причинили нам вреда. Сказав это, он благожелательно улыбнулся и пригласил нас подходить к нему по одному. Каждому он дал церемониальный шарф, а затем благословил, слегка коснувшись наших голов чем-то похожим на богато украшенную серебряную перечницу… Для носильщиков это был один из величайших моментов в жизни. Едва они входили в помещение, как тут же простирались, а потом, не поднимая головы, подходили, чтобы получить благословение». Как объяснил позднее Моррису один из носильщиков, «негоже простому смертному смотреть на Бога».

Утром 1 мая экспедиция двинулась вверх по долине Ронгбук. Дул встречный ветер, температура упала до минус 23 градусов, и генерал Брюс и Моррис подумали об отшельниках, живших в кельях по краям долины. «Возможно ли, чтобы человек мог выдержать то, что выдерживают эти тибетцы, хотя бы в течение года, – размышлял Брюс, – и они ведь не умирают и не сходят с ума. Это уму непостижимо». Морриса такой аскетизм озадачил и даже расстроил. «Тибетцы относятся к этим аскетам с величайшим почтением, но их бесстрастные лица, выглядящие так, словно они потеряли способность мыслить, не вызвали ничего, кроме чувства отвращения. Это так ужасно – сознательно отрицать всю радость жизни». К словам Дзатрула о гневных божествах и диких существах – йети, обитающих в верхних ледниках горы, британцы отнеслись скептически.

Первыми в то утро на ледник отправились Сомервелл, Вейкфилд, Кроуфорд и Финч, генерал поручил им найти путь по морене, пригодный для груженых яков и носильщиков. Базовый лагерь планировалось установить на восточной стороне ледника, недалеко от устья Восточного Ронгбука. Бремя разведки в значительной степени легло на плечи Финча. «Пришлось оторваться от каравана, прежде чем удалось найти что-то подходящее, – писал он. – Никто из них не имеет ни малейшего представления о поиске маршрута. Мне трижды пришлось пройти туда-обратно, что было весьма утомительно, но хотя бы удалось вывести весь караван на ровную местность, простирающуюся к подножию ледника Ронгбук». Но затем произошла удивительная вещь: носильщики остановились и наотрез отказались продолжать путь. «Никакие доводы и уговоры, – вспоминал озадаченный Финч, – не дали результата. Страх перед дьяволами и отсутствие пастбищ для животных стали непреодолимым препятствием».

Финчу ничего не оставалось, как отступить к старому лагерю Мэллори и Буллока 1921 года примерно в 1,5 километра от ледника Ронгбук. Здесь он приказал тибетцам сложить грузы. В результате начался хаос: десятки беспокойных и голодных яков бродили по бесплодной равнине вместе с такими же голодными пони, а сотни единиц груза – от провизии до палаток и снаряжения – были разбросаны повсюду. Помимо 60 носильщиков, нанятых в Дарджилинге, экспедиция набрала более сотни местных мужчин, женщин и даже нескольких детей. Потрясенные перспективой потревожить демонов льдов и опасаясь гнева горы, тибетцы требовали, чтобы с ними расплатились немедленно, они хотели уйти как можно быстрее. Начался спор, и атмосфера быстро накалилась. Лонгстаффу удалось лишь «предотвратить конфликт». Генерал, хорошо знавший, как обходиться с местным населением, несколькими правильно подобранными фразами успокоил всех. Через несколько часов погонщики яков получили вознаграждение и отправились восвояси, а 13 британцев и небольшой отряд носильщиков-шерпов «остались на леднике в тишине и покое».

Место для лагеря оказалось не очень подходящим. Подножного корма для животных почти не имелось, из-за морозов единственным источником питьевой воды была ледниковая речка Ронгбук-Чу, быстроводная и опасная. Было очень холодно и ветрено, а топлива недоставало. С трудом удалось поставить палатки под прикрытием штабелей из запасов и снаряжения. Джон Ноэль установил фотооборудование недалеко от реки, надежно закрепив все с помощью камней и веревки. Тем вечером, «в жуткий холод, не поддающийся описанию», вспоминал Моррис, он открыл шампанское, и все выпили по глотку, подняв тост за генерала, который благополучно провел экспедицию через Тибет. С наступлением ночи облака разошлись и открылся великолепный вид на Северную стену Эвереста. Базовый лагерь находился на отметке 5029 метров – более чем на 200 метров выше самой высокой горы Европы.

* * *

Генерал Брюс не забывал о скором приходе муссона, поэтому старался не терять ни дня. Карта Уилера 1921 года не оставляла сомнений, что с учетом местонахождения базового лагеря на Восточном Ронгбуке потребуется установить три лагеря, а не два, как планировалось изначально. Также было очевидно, что кули вряд ли смогут нести тяжелые грузы более трех часов. Утром 2 мая генерал отправил Стратта, Нортона и Финча вверх по леднику с наказом выбрать место для первого лагеря. Вейкфилд и Лонгстафф осмотрели больных носильщиков, а затем, вскрыв ящики, занялись сортировкой медикаментов, чтобы сделать наборы со всем необходимым – по одному для каждого из верхних лагерей. Джон Ноэль тем временем работал в одиночестве в самой высокой в мире фотолаборатории. В затемненной палатке он сложил из фанерных ящиков импровизированный стол, на котором обработает несколько тысяч снимков и более 5 километров пленки, и установил печь для сушки негативов, которую можно было топить ячьим навозом. Работал Ноэль исключительно по ночам при температуре значительно ниже нуля. Всю работу со снимками надлежало заканчивать к утру, когда поднимался ветер, несший пыль и песок, которые сразу портили фотоэмульсию.

Генерал провел вторую половину дня за сочинением очередного отчета для Хинкса и для Times – обязанность, которая выводила его из себя. Он ходил туда-сюда, диктуя, а Моррис записывал. «Это слабость Брюса, – заметил Мэллори, – он ненавидит писать, но, если бы только понимал, насколько плачевны результаты того, что за ним записывают, то, возможно, заставил бы себя взяться за перо». Но генерал ломал голову над более насущными проблемами. Он отчаянно нуждался в людях. Запасы ячменной муки и сушеного мяса для носильщиков, а также кизяк для разжигания костра приходилось приобретать более чем за 60 километров. Эти грузы доставляли в базовый лагерь на яках, если, конечно, удавалось найти погонщиков, согласных на такое путешествие. Но запасы в верхних лагерях на Восточном Ронгбуке совершенно точно придется пополнять лишь с помощью носильщиков. Основную часть продуктов и снаряжения требовалось в конце концов доставить к подножию Северного седла. Этот склад в лагере III планировали сделать основой линией снабжения, ведущей к седловине. Лагерь IV, который намеревались установить на самом седле на высоте, на которой никогда ранее не ночевал человек, в свою очередь, послужит базой для штурмового лагеря на Северо-восточном плече.

Набрать носильщиков оказалось гораздо сложнее, чем предполагал генерал. Сезон сельхозработ уже начался, и тибетские крестьяне крайне неохотно оставляли свои поля и брались за другую работу. Кроме того, британцы не знали, что ритуалы, проводимые в монастыре Ронгбук в первые дни мая, считались раздражающими демонов горы, это было крайне неблагоприятное время, чтобы находиться в окрестностях Джомолунгмы. В результате генерал жаловался, что никогда не мог предугадать, явятся «три, четыре или тридцать» нанятых кули. Брюс надеялся, что удастся привлечь хоть сколько-то шерпов из Дарджилинга для переноски грузов между высотными лагерями, но на это требовалось время. В сложившихся обстоятельствах генерал оказался вынужден подключить к работе всех сагибов. Проблема нехватки рабочей силы в конечном итоге решилась, когда новости дошли до Непала, – предприимчивые шерпы из Солу-Кхумбу пересекли Нангпа-Ла и пришли на помощь экспедиции. Однако задержка имела два весьма серьезных последствия: резко выросла нагрузка на альпинистов, кроме того, было потеряно несколько драгоценных дней из-за того, что кислородные аппараты не удалось доставить вовремя в лагерь III. Оба фактора окажутся решающими для исхода экспедиции.

Ближе к вечеру разведчики вернулись, найдя, как вспоминал Финч, отличное место для лагеря I у ручья в 400 метрах к западу от языка ледника Восточный Ронгбук на высоте 5425 метров. От базы сюда было 3,5 часа ходьбы, или почти 5 километров. Идти было «чертовски монотонно», однако без серьезных препятствий, хотя в паре мест Финчу пришлось вырубить ступени. К его удивлению, первый же удар новым и «прекрасным ледорубом Шенка» согнул клюв инструмента едва ли не параллельно древку[116]. Так Финч получил первый опыт работы с гималайским льдом.

Утром 3 мая он занялся проверкой кислородного снаряжения, а генерал Брюс отправил Сомервелла, Кроуфорда и своего племянника Джеффри в лагерь I вместе с 43 кули, несшими более полутонны топлива – ячьего кизяка[117]. Погода держалась холодная, но ясная, и Эверест выглядел потрясающе. В первом лагере сагибы и носильщики сложили из камней четыре хижины, позднее их накрыли брезентом и парусиной. Палатки были в дефиците. В полдень погода, как обычно, изменилась: облака закрыли солнце, а с запада подул уже привычный «отвратительный ветер». Тем временем Мэллори в базовом лагере не находил себе места: почти два месяца он не получал писем из дома. Узнав, что Финч намерен прочитать очередную лекцию для всех, Мэллори решил буквально сбежать в горы. Они с Сомервеллом убедили генерала, что необходим акклиматизационный выход.

4 мая, пока Финч собирал реквизит – горелки Примуса и различные виды топлива: керосин, бензин и чистый спирт, – Сомервелл и Мэллори отправились на восхождение на вершину высотой 6660 метров на западной стороне ледника. Все едва не закончилось катастрофой. Сначала Мэллори, поднимаясь по гранитной плите, сорвался и в падении сильно содрал кожу на тыльной стороне правой руки. Затем, уже выше, он, пробираясь по разрушенному гребню, вывернул большой камень, который упал ему на ногу, отбив большой палец. У Мэллори хватило сил откатить камень и сбросить его вниз. К счастью, обошлось без перелома, но сильная боль не спадала, и Мэллори по возвращении в лагерь был благодарен, когда его чай разбавили хорошей порцией виски.

У Финча день тоже не задался. Демонстрация приготовления пищи на горелках с разными видами топлива прошла хорошо. Тибетцы и, как он писал, «далеко идущие носильщики» впечатлились этой пиротехникой, британцы восприняли ее гораздо спокойнее. Но второй эксперимент завершился неудачей. В дополнение к баллонам с кислородом, регуляторам и маскам Финч разработал резервный и быстрый метод получения кислорода. Речь шла о химической реакции перекиси натрия в так называемом оксилитовом мешке. Идея была проста: лишившийся кислорода альпинист подносил к лицу мешок, добавлял в перекись холодную воду и вдыхал струю кислорода, выделяемого в результате реакции[118]. Для этой цели Финч привез из Индии массивные блоки перекиси натрия общим весом около 50 килограммов. Ноэль, работая предыдущей ночью в своей герметичной и затемненной палатке, обнаружил, что кислород быстро заканчивается и становится трудно дышать. Он пожаловался Финчу, а тот дал ему банку оксилита сразу после утренней лекции. Ноэль сделал все по инструкции, но вскоре после того, как он добавил воду, произошел небольшой взрыв с сильной вспышкой пламени, и в палатке повис густой дым с едким запахом.

«Кажется, с кислородом из оксилита придется поэкспериментировать, – записал Финч в своем дневнике. – Завтра опробую один из мешков, но рисковать не собираюсь!» Вдохнув обогащенный кислородом аэрозоль, Финч обнаружил, что он вызывает «сильный кашель и дает настолько отвратительный привкус во рту, что приходится отхаркиваться». После этого провала скептики стали относиться к кислородной затее с еще большим предубеждением, особенно когда Финч, несмотря на фиаско, продолжил настаивать на отправке мешков с перекисью натрия в высотные лагеря. Неудивительно, что у него становилось все меньше сторонников и что его идеи стали считать чем-то вроде одержимости кислородом.

День 5 мая стал, по словам Вейкфилда, «самым лучшим за все время, что они провели в Тибете», ясным и солнечным, лишь к вечеру задул легкий ветер. Стратт, Лонгстафф, Морсхед и Нортон рано утром отправились на разведку, чтобы найти подходящее место для лагерей II и III и оценить состояние льда и снега на подступах к Северному седлу. Годом ранее Уилер исследовал и нанес на карту бо́льшую часть ледника Восточный Ронгбук и вместе с Мэллори и Буллоком прошел через его верховья от Лхакпа-Ла. Но до сих пор никто не проходил Восточный Ронгбук целиком. Стратт, Морсхед и Нортон стали первыми. Вместе с 16 носильщиками они достигли лагеря I в 12:45. Лонгстафф прибыл на полчаса позже, было видно, что он сильно сдал. Нортон и Морсхед продолжили путь, а Стратт остался с доктором, которому требовался отдых.

Тем временем генерал Брюс, державший оборону в базовом лагере, отправил в лагерь I еще один отряд из 50 тяжело нагруженных носильщиков в сопровождении Морриса и Вейкфилда. Именно Вейкфилду, замыкавшему шествие, предстояло контролировать движение маленькой армии. «Это очень забавное занятие, – вспоминал он, – идти последним, не давая стаду разбредаться и следя за тем, чтобы все шло хорошо. Я терпеливо пас их, подбадривая отстававших, и чувствовал себя старым фермером из Вестморленда, который ведет отару овец на рынок. С нами шли несколько гуркхов, которые помогали, как овчарки, лаяли (и кусались), когда это было необходимо». Тибетцев, которые несли по 36 килограммов каждый, это не забавляло. Как только отряд достиг очередного подъема, выводящего к лагерю I, носильщики снова объявили забастовку, отказываясь идти дальше. Только искусная дипломатия Морриса и обещание Лонгстаффа уменьшить вес грузов спасли экспедицию от катастрофы – британцам требовалось не менее 90 носильщиков, и они вряд ли могли позволить себе потерять 50 оставшихся.

Моррис и Вейкфилд вернулись в базовый лагерь, а Стратт и его люди 6 мая двинулись вперед, достигнув старого лагеря Уилера на высоте 5900 метров незадолго до полудня. Обнаружив, что место не подходит для большой группы, они продолжили подъем и в конце концов установили лагерь II на высоте 6035 метров на западной стороне долины, чуть ниже отрога, которым заканчивается Северный гребень Эвереста, примерно в четырех часах пути от лагеря I.

К этому моменту усталость вследствие тяжелой работы и большой высоты, как по команде, подкосила нескольких членов экспедиции. Лонгстафф понял, что не может идти дальше из-за общего истощения, о чем уведомил запиской генерала Брюса. В базовом лагере слег Кроуфорд, а Финч заболел днем ранее и по предписанию врача пролежал в постели, отложив тренировку по использованию кислорода на три дня.

В понедельник, 8 мая, оставив Лонгстаффа отдыхать в лагере II, Стратт, Нортон и Морсхед с 5 носильщиками продолжили подъем по Восточному Ронгбуку. Сначала идти было довольно просто, но примерно через 3 километра они попали в лабиринт высоких зазубренных ледовых образований, из-за чего пришлось свернуть и пойти по западной стороне долины. В конце концов удалось отыскать нечто вроде глубокого желоба, ведущего через сераки непосредственно на ледник. Лед под ногами оказался настолько твердым, что понадобились кошки, несмотря на небольшой угол подъема. Расстояние от лагеря II до лагеря III, который в итоге установили на отметке 6400 метров на широком снежном плато чуть ниже крутого склона, ведущего к Северному седлу, составило чуть более 5,5 километра, но маршрут оказался очень непростым. Этот отрезок со множеством скрытых под снегом трещин промеж огромных ледяных глыб, искажающих ощущение пространства, требовал серьезных альпинистских навыков, которыми носильщики не обладали.

В базовом лагере Вейкфилд и генерал беспокоились об ухудшающемся здоровье участников. Передовой разведывательный отряд, вернувшийся сразу после обеда во вторник, 9 мая, сообщил, что Лонгстаффу удалось спуститься до лагеря I, но дальше он пойти не смог. Тем же утром Джеффри Брюс, Моррис и десяток носильщиков отправились наверх с припасами, включая флажки, деревянные вешки и веревку для маркировки маршрута через ледовый лабиринт. Стратт доложил генералу, что Моррис тоже слег, его тошнило и, в целом, он выглядел сильно истощенным от «горной усталости».

Утром 10 мая генерал Брюс отправил Вейкфилда с носильщиками в лагерь I, чтобы эвакуировать Лонгстаффа. Утро выдалось ярким, с легким морозом. Носильщики поспешили вперед, Вейкфилд отстал, но через два с половиной часа встретил кули, спускавшихся с обессилевшим доктором. В базовом лагере Сомервелл уступил свое место в палатке, которую делил с Вейкфилдом, чтобы Лонгстафф находился под постоянным присмотром. Получилось очень необычно: блестящий военный хирург Сомервелл, который пока любой ценой пытался избежать необходимости заниматься больными; Лонгстафф – врач экспедиции, ставший пациентом; и Вейкфилд, взятый в экспедицию не как доктор, но теперь автоматически им ставший опять.

Следующие три дня Лонгстафф провел в постели, и только во второй половине дня 13 мая пришел в себя, но по-прежнему был очень слаб и потерял голос. Он был одним из самых опытных альпинистов, но так и не смог полностью восстановиться и, по сути, был потерян для экспедиции. «Большое сердце в хрупком теле, – писал потрясенный Мэллори. – Так горько видеть это». Морсхед опасался «повторения случая с Келласом, если только генерал не запретит Лонгстаффу ходить выше базового лагеря». «Жаль, что люди никак не могут усвоить, что альпинизм в Гималаях – дело молодых», – писал он. Очевидно, что Лонгстаффа вообще не следовало отправлять в Тибет. Медицинское обследование на Харли-стрит, проведенное доктором Андерсоном 20 декабря 1921 года, показало, что он «недостаточно здоров, чтобы выдерживать серьезные нагрузки». То, что Лонгстаффа все же включили в число участников и назначили на должность медработника, говорило о том, как мало британцы еще понимали трудности и опасности восхождения на Эверест.

Еще не зная о проблемах у Лонгстаффа, генерал Брюс начал беспокоиться о моральном духе команды. Носильщики страдали от гриппа и диареи. Многие из них «просто ушли», как писал Финч в дневнике, «испугавшись дьяволов, живущих в снегах». Новости из Англии пришли плохие. Три мешка с почтой прибыли в базовый лагерь 6 мая, а последние отправленные письма датировались 29 марта. В одном из них сообщалось что у жены Вейкфилда Мэдж тяжелое воспаление внутреннего уха – потенциально смертельное заболевание в эпоху, когда не существовало антибиотиков. Кроме того, тяжело заболела и жена Мэллори. Моррис, оставшись один в первом лагере, в полной мере прочувствовал, что такое изоляция и безделье на большой высоте. Долгие вечера скоротать было нечем. После ужина едва теплой тушенкой Моррис ложился в постель уже в пять дня, а холод стоял такой, что невозможно было читать книгу дольше нескольких минут. Спать удавалось урывками, а когда все же сон приходил, он был больше похож на смерть. «Хотел бы написать, что размышлял о природе Вселенной или о чем-то таком, однако нет, единственное, о чем я думал, это о еде», – вспоминал Моррис.

Перед лицом сомнений генерал всегда предпочитал действовать. Поэтому, когда утром 10 мая Вейкфилд отправился на помощь Лонгстаффу, Брюс придумал новый план. Он приказал Мэллори и Сомервеллу взять всех носильщиков, идти наверх и в течение двух суток разбить лагерь IV на гребне Северного седла. Оттуда, как писал Мэллори Рут, требовалось подняться «так высоко на гору, насколько получится». «Это грандиозная затея», – отметил он на вырванных из дневника паре листов, так как написать полноценное письмо времени уже не оставалось.

Наступал критический момент, поворот судьбы, определивший в конечном счете исход экспедиции. Генерал считал, что Мэллори и Сомервелл, которые пойдут на гору без кислорода, станут первыми на горе. Хинкс и Комитет Эвереста в Лондоне фактически требовали этого. Но даже когда Мэллори и Сомервелл собирали необходимое снаряжение и наскоро перекусывали перед выходом с базы, Финч по-прежнему был уверен, что он с Нортоном сделает восхождение с кислородом. «Мэллори и Сомервелл сегодня начинают подъем, – записал Финч в дневнике утром 10 мая. – Через несколько дней стартуем мы с Нортоном и с кислородными баллонами». Больше всего Финча заботило, как доставить снаряжение и припасы в лагерь III с «35 кули, которые у нас то ли есть, то ли нет». Что касается восхождения, он писал: «Лично я настроен весьма оптимистично, хотя Мэллори и Сомервелл вряд ли пройдут выше 7600 метров».

Финч, несмотря на свой характер, а также на предубеждение и насмешки в его адрес большинства участников, 10 мая был полон решимости дать двойке, идущей с кислородом, честный и равный шанс на горе. Именно по этой причине генерал Брюс, несмотря на свои сомнения в отношении Финча и всей кислородной истории, назначил Нортона – опытного и сильного альпиниста ему в напарники. Но, к несчастью, вечером 10 мая у Финча случился новый приступ дизентерии, настолько тяжелый, что в течение пяти дней заболевший едва мог выползти из палатки и не имел сил даже сделать запись в дневнике. Когда наконец Финчу полегчало, время ушло: Нортон отправился вдогонку Мэллори и Сомервеллу вместе с Морсхедом. Финч переместился на последнее место в очереди на восхождение, и теперь ему для достижения успеха требовалось почти чудо. «До сих пор я был настроен весьма оптимистично относительно достижения вершины, – вспоминал он, – но, когда увидел, как альпинисты отправляются наверх из базового лагеря, все надежды рухнули. Любая попытка восхождения, которую смогу предпринять, теперь будет с кем-то, кто не имеет альпинистского опыта».

* * *

Мэллори и Сомервелл стартовали из базового лагеря с 40 носильщиками около часа дня, встретились с Вейкфилдом и спасательной группой, спускавшей Лонгстаффа, чуть ниже лагеря I. Лагеря III они достигли без происшествия 12 мая, в пятницу, и немедленно отправили всех кули, за исключением повара и двух носильщиков, обратно в лагерь I с указанием принести новые грузы. На следующее утро альпинисты в сопровождении одного носильщика, взяв одну палатку Маммери, 120 метров веревки и связку вешек, отправились прокладывать маршрут к Северному седлу. Задача состояла не просто в подъеме на седло, как это было в 1921 году, требовалось разметить и обработать маршрут, по которому могли бы неоднократно проходить носильщики с грузами для высотных лагерей. Вскоре Мэллори понял, что снежно-ледовая обстановка существенно изменилась с прошлого года. Начало подъема на седло ранее не представляло сложности, теперь же всюду виднелся голубой твердый лед. Даже если вырубить в нем ступени, подъем для тибетцев, не имеющих альпинистского опыта, был слишком опасен.

Тогда Мэллори пошел левее. Путь тут проходил по твердому снегу к крутому склону, рельеф и снежные условия на котором не сильно изменились с 1921 года. Так двойка достигла полки чуть ниже гребня седловины. Подъем дался тяжело, британцы выбрались на полку только к полудню, сильно измотанные. Ветер дул умеренный по сравнению с прошлогодней бурей, но все равно сильный. Опасаясь мощных порывов, Мэллори и Сомервелл пошли в связке по широкому снежному карнизу к самой низкой точке седла. Вскоре путь преградила широкая трещина, перепрыгнуть ее оказалось невозможно, а дальше просматривалось новое препятствие, непреодолимое без лестницы. На мгновение Мэллори почувствовал отчаяние, он испугался, что все эти трудности не позволят совершить восхождение, несмотря на то что они уже прошли так далеко и так высоко.

Альпинисты вернулись к месту, где оставили своего тибетского спутника Дасно – одного из сильнейших носильщиков. Укрывшись от ветра, все трое немного перекусили мятными конфетами и сладким печеньем. Снежная стена над ними была непроходима, но Мэллори разглядел брешь, отмеченную большим ледяным жандармом в месте, где склон круто спускался с Чангцзе. Через этот проем они поднялись выше и вышли на седло. Пока они пробирались по снегу дальше, направляясь к Северо-восточному плечу, с каждым шагом открывалась потрясающая панорама на запад: Северная стена Эвереста и долина ледника Ронгбук у ее подножия. В какой-то момент, перепрыгнув через две большие трещины, люди остановились и поглядели на окружающее с восхищением. «На несколько минут мы совершенно забыли о цели», – вспоминал Мэллори.

Но вскоре ветер усилился и стал срывать потоки снега высоко на Северо-восточном гребне. Эверест казался одновременно и близким, и невероятно далеким. Вернувшись на полку, альпинисты только теперь установили палатку Маммери. На тот момент это был самый высокий лагерь в истории альпинизма. Но Мэллори и Сомервелл слишком устали, чтобы размышлять об этом. Они молча вернулись в лагерь III, задержавшись на спуске, чтобы провесить веревку на двух самых крутых участках. К 17:30 они уже лежали в спальниках, мучаясь от головной боли. Аппетита тоже не было. Но заснули альпинисты с чувством удовлетворения от того, что путь найден.

Трое суток они ждали остальных участников экспедиции. Чтобы скоротать время, играли в карты или читали друг другу вслух. Мэллори взял с собой две книги: томик пьес Шекспира и антологию поэзии и коротких прозаических произведений «Дух человека», составленную поэтом-лауреатом Робертом Бриджесом в 1915 году для поднятия боевого духа нации и солдат на фронте. Для Мэллори Сомервелл был ближайшим другом в экспедиции. Он не разделял религиозных убеждений Сомервелла, но восхищался отсутствием догматизма и открытым умом товарища, его искренним и очевидным желанием служить Богу и любить людей. «Беда христианства, – говорил Сомервелл Мэллори между чтением “Короля Лира” и “Гамлета”, – в том, что его никогда по-настоящему так и не опробовали». Позже Сомервелл писал об этих коротких днях и долгих ночах в лагере III: «Я не вспомню подробности, но мы говорили на многие темы… В целом Мэллори всегда придерживался широкой и либеральной точки зрения… Он ненавидел лицемерие и ложь, но ценил все хорошее и рациональное».

Тем временем остальные участники собрались для первого штурма горы. 12 мая Кроуфорд, оправившийся от гриппа, но еще слабый, пошел в лагерь I. На следующий день Вейкфилд проводил к нему 19 носильщиков с грузами, в тот же день кули вернулись в базовый лагерь. 14 мая Стратт, Морсхед, Нортон и Кроуфорд с большим отрядом носильщиков поднялись в лагерь II, а затем продолжили путь к третьему лагерю. В тот же день Мэллори и Сомервелл пересекли широкую снежную котловину в верховьях Восточного Ронгбука, чтобы оценить приближение муссона с перевала Рапью-Ла, расположенного в 3 с лишним километрах к югу от Лхакпа-Ла, откуда открывается вид на долину Камы и на Макалу. Когда полковник Стратт 16 мая прибыл в лагерь III, чтобы принять командование на себя, альпинисты доложили ему, что пока погода благоволит.

За обедом альпинисты, сгрудившись над кастрюлей, ели ложками спагетти – это зрелище вызвало у Стратта чувство отвращения – и обсуждали план восхождения. Мэллори, конечно же, хотел, чтобы штурмовая группа состояла из наиболее сильных альпинистов и носильщиков. Кроуфорд, как транспортный офицер, прекрасно понимал, что внизу тоже нужны сильные люди. В результате нашли компромисс, договорившись, что 8 носильщиков Кроуфорда останутся в лагере III, а всего в группе будет 10 человек вместе с поваром. Кроуфорд, ослабленный горной болезнью, должен был сопровождать оставшихся вниз и контролировать работу по снабжению высотных лагерей и доставке кислородного оборудования. Учитывая утренний переход и нагрузку, которая ждала людей на пути к Северному седлу, альпинисты решили дать отдых 10 носильщикам до конца дня, выделив, однако, время, чтобы перепаковать грузы в партии не более 13,5 килограмма. Каждый груз взвешивали с помощью безмена.

Стратт, которому генерал Брюс передал все полномочия в лагере III, должен был определить не только время штурма, но и окончательный состав штурмовой группы. И снова судьба экспедиции висела на волоске. Стратт разделял опасения генерала насчет муссона. Полковник мало обращал внимания на заверения Мэллори, но видел предвестники муссона. Пока носильщики отдыхали, все сагибы пересекли верховья Восточного Ронгбука, чтобы еще раз взглянуть на долину Камы с Рапью-Ла. Увиденное не внушало оптимизма. Мэллори потом писал: «Облака, поднимающиеся из огромного и страшного котла внизу на юге, были не сверкающе-белыми, а мрачно-серыми, а снизу угадывалась не менее мрачная синева, не предвещавшая ничего хорошего. Макалу, видневшийся над другими пиками, выглядел холодным и зловещим. Признаки грядущих неприятностей не ограничивались лишь долиной Камы». Когда альпинисты пошли на спуск, Мэллори отметил: «Самый жестокий из тибетских ветров яростно дул через перевал. Идя навстречу ему, мы гадали, сколько нам отведено времени».

Стратт вернулся в лагерь III с убеждением, что либо штурм будет сейчас, либо, возможно, уже никогда. Нортон и Морсхед, жаждавшие попробовать себя на восхождении, разделяли мнение полковника. Мэллори утверждал, что у группы из четырех человек больше шансов на успех, чем у группы из двух. Он восхищался Нортоном, был уверен в Сомервелле и безгранично уважал Морсхеда. Стратт, не питавший иллюзий относительно того, что вряд ли сможет подняться выше Северного седла, разрешил Нортону и Морсхеду объединиться с Мэллори и Сомервеллом. То, что это решение оставляло Финча с его кислородом без опытного напарника, никого особо не беспокоило.

Утром 17 мая отряд отправился наверх, чтобы установить лагерь IV. 10 носильщиков несли более 130 килограммов снаряжения и припасов, британцы двигались без груза, готовые прийти на помощь, если кто-то из тибетцев начнет сдавать. Ветер, превратившийся ночью в шторм, с рассветом утих, и яркое синее небо обещало не только тепло, но и яркий отраженный ото льда свет. Мэллори надел две фетровые шляпы. У Стратта и Сомервелла были тропические шлемы от солнца. Нортон и Морсхед решили обойтись без защиты, о чем впоследствии сильно пожалели. Носильщики поднимались без жалоб, но были «гораздо молчаливее, чем обычно». Мэллори задумался над тем, что пункт назначения, который в 1921 году стал кульминацией всех усилий, теперь являлся лишь этапом на пути к высшей цели.

Они с Сомервеллом удивлялись относительной легкости, с которой второй раз поднялись на седло. Физическая подготовка носильщиков, которые без особых проблем подняли груз на высоту 7 километров – выше, чем когда-либо вообще заходил тяжело нагруженный кули, открывала хорошие перспективы. Когда полковник Стратт, хватая ртом воздух, наконец выбрался на Северное седло, первым его побуждением было обругать как следует фотографа Ноэля за отсутствие. «Как бы я хотел снять кино здесь, – воскликнул полковник, который крайне редко проявлял чувство юмора. – Если я хотя бы отчасти выгляжу так, как себя чувствую, это стоит увековечить для британской публики». Когда носильщики сложили грузы и вместе с сагибами отправились обратно в лагерь III, озадаченный Мэллори, глядя на «перемазанное жиром, бледно-желтое лицо» Стратта, подумал, что все они выглядят как черти – обветренные и почерневшие от солнца. «Чего ради мы затеяли все это?» – задавался вопросом он.

* * *

Джон Ноэль тем временем все же поднимался на гору. Он провел ночь 15 мая в лагере I вместе с Моррисом. На следующий день Вейкфилд, Джеффри Брюс и Финч с последними комплектами кислородного оборудования отправились наверх, и в базовом лагере остались только Лонгстафф и генерал. Чонгай, один из самых уважаемых тибетских носильщиков, заверил Брюса, что после 17 мая, когда закончится ритуал в Ронгбуке, погода наладится. Действительно, так и произошло. Вейкфилд описал в дневнике красоту следующего утра, недвижность воздуха и тепло солнечных лучей. Генерал оптимистично утверждал, что перемены, возможно, являются началом примерно трехнедельного периода хорошей погоды, который обычно предшествует муссону. Лонгстафф сомневался.

17 мая Финч, уже полностью восстановившийся, дал отдых носильщикам и вместе с Джеффри Брюсом занялся обследованием кислородных баллонов. Все они держали давление, ни один не показывал меньше 110 атмосфер, и это было замечательно. В четверг, 18 мая, пока Мэллори и его команда отдыхали в лагере III в преддверии подъема на седло 19 мая, Финч, Вейкфилд и Джеффри Брюс дошли до лагеря II. По пути Финч дал «Дж. Брюсу, одному гуркху и двум носильщикам серьезный урок по использованию альпинистского снаряжения, чтобы не терять времени, когда придем в лагерь III».

Сдаваться Финч не собирался. Выйдя из лагеря II сразу в 8:00 утра 19 мая, он за четыре с половиной часа довел колонну носильщиков до лагеря III. В лагере были только Стратт и повар. Мэллори, Нортон, Морсхед и Сомервелл вместе с девятью носильщиками ушли в 8:45 утра с припасами для лагеря IV. Они планировали переночевать в четвертом лагере и на следующий день идти дальше. Предполагалось, что они установят небольшой лагерь на высоте 7920 метров, проведут там одну ночь, а затем попробуют взойти на вершину. Ну, или хотя бы установят новый рекорд высоты.

Для Финча изменения плана, сделанные полковником Страттом, наверняка стали страшным ударом. После нескольких месяцев тяжелой работы кислородное оборудование было поднято на высоту 6400 метров. Сами аппараты имели недоработки, а после перевозки по Тибету получили повреждения. Но баллоны с газом были целы, а у Финча имелись необходимые инструменты, чтобы исправить поломки. Интуиция ученого подсказывала ему, что шанс подняться на вершину будет только у тех, кто пойдет с кислородом. Он также был уверен, что вследствие суровых погодных условий и большой высоты у каждого восходителя будет лишь одна попытка. Но за четыре часа до прибытия Финча в третий лагерь Стратт сложил все яйца в одну корзину, отправив всех опытных и подготовленных альпинистов, за исключением самого Финча, на штурм вершины без кислорода. Почему он не задержал хотя бы одного альпиниста, как предполагалось изначально? Зачем четыре лучших восходителя экспедиции рисковали растратить все силы и лишались возможности попробовать восхождение с кислородом?

К чести Финча, он не посчитал, что Стратт намеренно вставляет ему палки в колеса. Это был очевидный просчет в руководстве, который сильно подорвал шансы экспедиции на достижение вершины. Финч увидел в этом не заговор, но глупость, правда, это разозлило его не меньше, но вместе с тем придало еще больше решимости. Предложение кандидатуры Вейкфилда в качестве напарника едва не стало последней каплей. Нацарапанные Финчем вечером дневниковые заметки отражают его настроение: «Вейкфилд пришел с нами. Не знаю, что полезного он планирует сделать. Он еле ползет, постоянно суетится и раздражает меня. По сути, он как хлопотливая старуха – ни на что не годен». И Финч обратил свое внимание на Джеффри Брюса. У него оставалось 48 часов на то, чтобы превратить племянника генерала в альпиниста, физически и психологически готового пойти на Эверест.

* * *

По странному стечению обстоятельств Мэллори, Сомервелл, Нортон и Морсхед вместе с 9 тибетскими носильщиками достигли лагеря IV, расположенного на полке чуть ниже седла, через несколько минут после прибытия Финча в лагерь III. Они сразу же установили пять легких палаток, пока солнце еще грело, – три для носильщиков и две чуть поодаль для сагибов. Мэллори отметил оттенки снега и льда – зеленовато-голубоватый, это напомнило ему застывшие океанские волны. «Для безопасности лунатиков» он настоял, чтобы палатки установили выходами к ледяной стене, чтобы, если кто отправится ночью по нужде, не улетел в пропасть. Такое положение, кроме того, обеспечивало защиту от западного ветра.

Пока Сомервелл и Морсхед провешивали веревку от полки до седловины, Мэллори и Нортон занялись приготовлением еды. У них было два источника топлива: чистый спирт и метальдегид, или мета, так называемый сухой бездымный спирт, который легко воспламенялся. Мета – очень эффективное топливо – была в дефиците. Растапливать снег для воды приходилось на спиртовой горелке, на этот трудоемкий процесс ушла почти вся вторая половина дня. Удалось приготовить шесть больших термосов с чаем и водой на следующий день. Из еды имелись какао, гороховый суп, галеты, ветчина и сыр. Поужинав, альпинисты легли спать очень рано – после 16:30, когда солнце зашло за горы и температура резко пошла вниз. Нортон и Мэллори делили одну палатку, Сомервелл и Морсхед – другую. Они лежали головой в сторону выхода, чтобы дышать свежим воздухом. Высунувшись из спальника на гагачьем пуху, Мэллори смотрел на резко очерченный гребень Эвереста. «У нас было, – писал он, – самое лучшее предзнаменование, на которое может рассчитывать альпинист, – мерцающий свет множества звезд, по выражению господина Сантаяны, на фоне черного неба… Оставалось лишь вопросить: будет ли судьба благосклонна?»

План состоял в том, чтобы отправиться выше с максимально легким весом – всего четыре груза, по 9 килограммов каждый. Все это понесут 9 носильщиков: две небольшие палатки весом по 7 килограммов, два двойных спальника, две фляги-термоса, минимум кухонных принадлежностей и еда на полтора дня. Альпинисты хотели набрать 450 метров по вертикали до того, как солнце начнет светить в полную силу, а затем с остановками на отдых пройти еще выше и установить штурмовой лагерь на отметке более 7900 метров. Мэллори не питал иллюзий относительно успеха. «Мы не дойдем до вершины, – писал он 18 мая в письме Рут, – но, если достигнем плеча на высоте 8350 метров, это будет выше всяких похвал».

Как и множество других планов на Эвересте, этот отменился с рассветом. Мэллори встал первым в пять, но, когда он попытался разбудить носильщиков, выяснилось, что они полумертвые от холода, воздействия высоты и недостатка кислорода, в том числе потому, что закрыли клапаны палатки. Только пять кули были в состоянии работать. Еще одна задержка случилась из-за пустяковой оплошности. Альпинисты собирались позавтракать спагетти, однако оставили их на холоде, и еда замерзла. На разморозку ушло время. В итоге стартовали только после семи утра. Морсхед чувствовал себя отлично и задавал темп, поднимаясь по крутому снежному склону, который обрывался к седлу. За ним шел Мэллори в связке с двумя носильщиками. Нортон и Сомервелл вели остальных кули. Они успешно продвигались вперед, следуя по каменной кромке – своеобразной лестнице и надежной опоре.

Сложность представлял не столько рельеф, сколько холод и ветер. Мэллори, чтобы поддержать кровообращение в пальцах ног, принимался топтаться на месте, энергично ударяя ногами в землю всякий раз, как группа останавливалась отдохнуть. Он сообразил надеть несколько слоев одежды, в том числе шетландский свитер и шелковую рубашку. Морсхед же просто обмотал шею шерстяным шарфом. Не улучшила ситуацию и оплошность Мэллори, когда они впервые остановились на отдых. Нортон сел чуть в стороне от остальных, положив рюкзак на колени. Выбирая слабину веревки, Мэллори случайно задел рюкзак. Нортон сделал отчаянный выпад, но не успел, и рюкзак, набирая скорость с каждым метром, быстро исчез из виду – упал на ледник Ронгбук далеко внизу. Нортон потерял всю теплую одежду, за исключением того, что было на нем надето. Утеряны были также пижамные штаны Мэллори, которые Нортон позаимствовал. К счастью, у остальных сагибов оставалось достаточно теплой одежды, и они продолжили путь.

Вскоре подошли тучи, и ветер усилился до ураганного. Альпинисты медленно продвигались по склону, сгибаясь под порывами до земли и едва дыша. Ни один человек до сих пор не сталкивался с такими условиями. Сильный ветер быстро отбирал тепло. Вскоре Мэллори обнаружил, что у него немеют конечности. Обморожение грозило всем, и опасность возрастала с каждой минутой. Морсхед наконец-то додумался одеться получше, теплее не стало, но новый дополнительный слой одежды как-то защищал от ветра. Им срочно требовалось попасть на подветренную часть хребта, но для этого пришлось бы двигаться в восточном направлении, а это означало рубку ступеней в твердом снегу – более 60 метров изнурительного труда на такой высоте.

Уже за полдень Мэллори, Сомервелл и Нортон наконец нашли укрытие за скальной стеной. Анероид показывал 7620 метров. О дальнейшем подъеме не могло быть и речи. Морсхед остался ниже с тремя носильщиками. У них было две палатки, предназначенные только для альпинистов. Погода ухудшалась, и требовалось быстро установить лагерь, чтобы у носильщиков осталось время на спуск. Однако никак не удавалось найти хоть что-то похожее на ровную площадку. Сомервелл с Морсхедом после двух часов поисков наконец обнаружили место, где камни можно было сложить в виде небольшой полки и сделать достаточно широкую площадку для одной палатки Маммери. Нортон и Мэллори искали нечто похожее и примерно в 50 метрах наткнулись на наклонную скальную плиту, вдвое меньшую по площади, чем палатка. Но все же это было хоть что-то.

Носильщики отправились вниз в три часа дня, к этому времени Сомервелл устроил импровизированную кухню прямо у входа в палатку. Альпинисты наскоро перекусили, съев по банке ветчины и запив «Боврилом»‌[119]. Аппетита ни у кого особо не было. День получился тяжелым. Нортон отморозил ухо, которое распухло втрое больше обычного, Мэллори – три пальца. Хуже всех было Морсхеду, он не только обморозил конечности, но трясся как осиновый лист и не мог подавить озноб, кроме того, он чувствовал страшную вялость, сопровождавшуюся тошнотой.

Выспаться никому не удалось. Нортон и Мэллори прижались друг к другу: первый испытывал сильную боль и мог лежать только на одном боку. Мэллори с нетерпением ждал рассвета. Подушкой ему служили альпинистские ботинки в отсыревшем рюкзаке. За изнурительный день удалось подняться чуть больше, чем на 600 метров за три с половиной часа, все несли небольшие грузы. Но альпинисты оказались ниже, чем рассчитывал Мэллори, набор еще 300 метров потребовал бы нескольких часов, что представлялось невозможным. До вершины оставалось более 1200 метров по вертикали, но все же они ночевали на огромной высоте, на которой ранее не бывал человек, и в этом достижении Мэллори находил некоторое утешение. Ночью ветер утих, порою удавалось разглядеть звезды. Но на рассвете пошел снег, затем крупа, а на востоке клубились густые облака, сильно потемневшие с наступлением дня.

Первым пробудился Мэллори. «Полагаю, – сказал Нортон, словно проснулся в роскошном коттедже на берегу моря, – нам давно пора вставать». Оба застонали от мысли, что придется вылезать из теплых спальных мешков, которые хоть как-то защищали от мороза. У обоих была сильная головная боль, а ухо Нортона выглядело не очень. На холоде на сборы требовалось время, кроме того, обнаружилось, что в палатке только один термос (остальные по недосмотру забрали носильщики), и пришлось растапливать снег для чая. Палатка стояла под наклоном, кто-то из них, видимо, Мэллори, сделав неловкое движение, толкнул рюкзак с провизией, и тот полетел вниз. Мэллори с Нортоном наблюдали, как рюкзак, кувыркаясь, пролетел порядка 30 метров и чудом остановился на узком выступе.

Морсхед вызвался достать упавшее и сильно пожалел об этом. Когда в восемь утра они наконец стартовали, он остановился, сделав всего несколько шагов. «Пожалуй, я не пойду дальше, потому что только задержу вас», – сказал он. Это стало полной неожиданностью для всех, поскольку Морсхед особо не распространялся о своем самочувствии и не выказывал никаких признаков, что его что-то беспокоит. Посовещавшись, решили, что Морсхед отдохнет день в палатке. Мэллори, Сомервелл и Нортон связались и отправились в путь втроем.

Мэллори про себя размышлял, стоило ли вообще идти дальше. Позднее он признался, что вначале ему едва хватало сил идти, но он надеялся, что если сосредоточиться на том, чтобы просто переставлять ноги, то как-то разойдется. Они по-прежнему были нацелены на вершину, но уже на этой высоте потребовались героические усилия. Люди продвигались вперед 20 минут, затем 5 минут отдыхали и снова упорно поднимались, переходя от уступа к уступу. Крутизна склона была большой, но не настолько, чтобы можно было использовать руки, и это отнимало еще больше сил. Несколько сантиметров свежевыпавшего снега тоже замедляли подъем.

Когда альпинисты наконец добрались до гребня, то сделали долгий привал. Мэллори понял, что почти не чувствует ног. Опасаясь обморожения, он стащил ботинки. Нортон помог ему размять и согреть конечности и посоветовал снять одну из четырех пар носков, из-за них ногам в ботинках было слишком тесно. Решив таким образом проблему, они продолжили подъем по гребню, направляясь к огромной скальной башне в месте соединения Северо-восточного плеча и Северо-восточного гребня Эвереста. Темп, вспоминал Мэллори, был, по сути, «жалким переползанием», а скорость, по его оценке, составлявшая около 120 метров в час, снижалась с каждым шагом.

Они условились повернуть назад в 14:30, вне зависимости от того, куда доберутся. В 14:15 они достигли точки, после которой подниматься стало чуть легче. Альпинисты отдохнули и немного перекусили, в основном сладостями – шоколадом, мятными конфетами, леденцами, изюмом и черносливом. Запас сил еще оставался, а потрясающий вид на вершину Эвереста, открывающийся с высоты, на которой еще не бывал человек, искушал продолжать восхождение. По оценкам Мэллори, которые он привел в первом отчете, они находились в 180–200 метрах ниже Северо-восточного гребня; позже в официальном отчете экспедиции эту цифру изменили на 120 метров. Каким бы ни было расстояние, учитывая скорость подъема, до намеченной точки пришлось бы идти не менее четырех часов.

О вершине не могло быть и речи. Единственным правильным выбором было возвращаться. Как отмечал Мэллори: «Мы были готовы оставить возможность подняться на Эверест ночью кому-то посмелее». Анероид показывал 8168 метров. Мэллори был уверен, что они находятся выше вершины Чо-Ойю, которая хорошо просматривалась отсюда, и позже он оценил их истинную высоту в 8225 метров. Как бы то ни было, они установили новый рекорд. Мысль провести вторую ночь на такой высоте никого не прельщала. И конечно, требовалось понять, что с Морсхедом. Итак, решение было принято. Выпив по глотку бренди «в медицинских целях», альпинисты пошли назад.

Первым спускался Мэллори, за ним Нортон, затем Сомервелл. Сбросив 600 метров, они пришли в лагерь сразу после 16:00 и обнаружили, что Морсхед чувствует себя лучше и готов попробовать спуститься в относительный комфорт лагеря IV. Оставив палатки и спальные мешки, группа собрала необходимые вещи и отправилась вниз. Четвертый лагерь был еще на 600 метров ниже, но светового дня оставалось около трех часов, и особых трудностей не предвиделось. Не зная, насколько плохо самочувствие Морсхеда, они все пошли в одной связке, Мэллори снова впереди, а Нортон и Сомервелл спускались бок о бок с Морсхедом, готовые помочь в случае необходимости.

Свежий снег замел следы, в какой-то момент Мэллори сбился с пути, и они оказались на опасном участке, где под коркой старого снега оказался твердый лед. Когда альпинисты проходили над началом крутого кулуара, Морсхед поскользнулся. Это случилось, как раз когда Сомервелл, шедший сзади на подстраховке, сделал шаг и находился в неустойчивой позиции. Из-за рывка Сомервелл потерял равновесие. Уже вдвоем они сдернули Нортона. В одно мгновение все трое упали в кулуар и поехали к леднику, находящемуся километром ниже. Мэллори, уже осознавший опасность траверса, замешкался, выбирая дальнейший путь, когда не столько услышал, сколько почувствовал, что что-то не так. Прежде чем он воспринял звук срыва и падения, он инстинктивно воткнул ледоруб в снег и набросил на него виток веревки. Секундой позже и Сомервелл, и Нортон воткнули в склон свои ледорубы, что затормозило движение, но именно рефлекторная реакция Мэллори спасла им всем жизнь. Никто не пострадал, но альпинисты были сильно потрясены, а запас сил, который еще оставался у Морсхеда, закончился.

Лагерь IV находился недалеко, и оставалось около часа светового дня, однако теперь Морсхед буквально стал инвалидом, который мог пройти всего несколько шагов без отдыха и утратил критическое мышление. В полубредовом состоянии он стал настаивать, чтобы они спускались, просто глиссируя по склону, что, конечно, закончилось бы гибелью. Только поддерживая и постоянно подбадривая больного, удавалось убедить его двигаться. Вскоре у Морсхеда началось состояние, когда человек вследствие переохлаждения и горной болезни хочет просто лечь и заснуть. Нортон оставался рядом с ним, держа одной рукой за плечо, а другой за талию, Мэллори искал наиболее легкую линию спуска, а Сомервелл держался позади, готовый подстраховать, если произойдет новый срыв. Опустились сумерки, и в сгущающейся темноте люди буквально ползли вниз с горы. Луны не было, только редкие вспышки молний прорезали клубящиеся тучи. Мэллори едва мог разглядеть спутников – смутные тени на фоне снега. Наконец они добрались до каменной кромки, которая вела на плечо от Северного седла. Оставалось только спускаться по ней, на что ушли долгие ночные часы.

Когда они наконец оказались на заснеженном седле, предстояло еще пробраться в темноте по широкому ледяному полю, изрезанному опасными трещинами. У Сомервелла имелся фонарь. К счастью, ветра не было совсем, после нескольких попыток ему удалось чиркнуть спичкой и зажечь свечу. В мерцающем свете они пробирались вперед и в конце концов подошли к краю пятиметрового обрыва. Морсхеда спустили на веревке, а остальным пришлось прыгать. Ощупывая снег, они наконец нашли закрепленную веревку, по которой спустились на полку, где по-прежнему стояли в ряд пять палаток. Была уже почти полночь, таким образом, восхождение закончилось спустя 18 часов. С полудня никто из них не выпил ни капли воды. Спуск на 600 метров занял 7,5 часа, почти 4 часа ушли на то, чтобы преодолеть последние 300 метров через коварные трещины прямо над лагерем. Но теперь, к своему ужасу, альпинисты обнаружили, что носильщики, спустившиеся в третий лагерь, забрали с собой все котелки. Утолить жажду было нечем, кроме смеси из консервированного молока, клубничного джема и снега, которую сумел придумать Нортон. Это пойло вызвало у всех тяжелые желудочные спазмы.

На этом испытания не закончились. Ночью пошел сильный снег, скрывший следы и заставивший Мэллори и Нортона на следующее утро тропить путь. Спуск, на который раньше ушел бы час, превратился в 4 часа «невыносимой работы», и все это под сильным солнцем и без возможности утолить жажду. Когда альпинисты наконец добрались до подножия седла, то отбросили всякую осторожность. Торопясь за водой, те, кто шел впереди, сорвались и сдернули шедших следом. Мэллори пролетел около 25 метров и сумел остановить падение с помощью ледоруба. Фотографировал эти кульбиты не кто иной, как Джордж Финч, который вместе с Джеффри Брюсом поднимался на помощь штурмовой четверке с группой из 12 носильщиков. «Я мог бы перенести позор этого полета, – писал позже Мэллори, – если бы не обнаружил у подножия седла Финча, который запечатлел случившееся на свой Kodak».

Финч и Брюс несли кислородные системы. Кроме того, у них имелись два термоса с горячим чаем, которые они сразу отдали измученным и изможденным товарищам. «Они едва могли связно говорить, – вспоминал Финч. – Нортон, потрепанный морозом и с явными признаками перенапряжения, вкратце рассказал о восхождении». Финч восхищался достижением товарищей, «это был великолепный рекорд», и хорошо, что все сумели относительно благополучно спуститься. Больше они не говорили. Альпинисты просто хотели пить. Вскоре подошел Вейкфилд, чтобы сопроводить пострадавших в третий лагерь, где их ждали Стратт, Моррис и Ноэль, который снимал спуск на камеру.

Один только Сомервелл выпил 17 кружек чая. Морсхед не стал дожидаться лагеря и, увидев талый ручей, припал к воде. Когда он наконец добрался до третьего лагеря, то выглядел заново родившимся. «Меня сгубила жажда, и только она», – говорил он, пока Вейкфилд перевязывал его черные и распухшие руки.