2 августа Чарльз Говард-Бери имел все основания быть довольным. Мэллори и Буллоку удалось уладить конфликт с носильщиками и начать исследование долины Кама. Сразу после обеда, который Говард-Бери съел в одиночестве, пришел караван с продуктами: 11 мулов, груженных мукой, картофелем, рисом и сахаром, которые отправили из британской торговой миссии в Ятунге 15 июня. Реки на Тибетском нагорье вследствие муссона разлились, многие тропы стали непроходимыми, но, по крайней мере, было понятно, что важнейшая линия снабжения из Дарджилинга по-прежнему как-то действует. Не прошло и трех часов после ухода Мэллори с Буллоком и их 30 носильщиков, как появились Уолластон и Морсхед, измотанные 400-километровым переходом от непальской границы в Ньяламе. Отдавая должное свежему гороху, картофелю, тушеным грибам, мясу с чили и запивая все это горячим молоком, вновь прибывшие начали описывать свои приключения, а рассказать им было что.

Основной целью предпринятого путешествия было исследование региона к западу от Эвереста. Уолластон, в частности, считал, что главная задача экспедиции, как ее определили Янгхазбенд и Королевское географическое общество, – разведка и исследование, а не восхождение. Морсхед и Уолластон отправились из Тингри 13 июля и вскоре добрались до деревни Лангкор. На следующее утро в сильный снегопад они преодолели перевал Тхонг-Ла высотой 5480 метров и попали в ненаселенную местность в верховьях реки, которую непальцы называют Бхоте Коси, то есть дословно «Тибетская река», вдоль русла которой двинулись на юг через массивные ущелья, чтобы за четыре трудных перехода добраться до пограничной деревни Ньялам. Встретили чужеземцев холодно. Дзонгпён, приглашавший их изначально, оказался весьма двуличной особой в шелковых одеждах, его длинные ногти свидетельствовали о высоком статусе. Этот чиновник заявил, что ничего не знает о приглашении. Торговцы на местном рынке, в основном индийцы и невары из долины Катманду, отказались сообщать сведения о торговых маршрутах и географии района даже за деньги, либо же рассказывали то, что не соответствовало истине.

Несмотря на трудности, англичане пробыли в Ньяламе три дня. Уолластон пополнил свои коллекции несколькими диковинными растениями, а также насекомыми, птицами и мелкими млекопитающими, которых убивал демонстративно нарочито. Морсхед, чтобы отвлечься от бесплодных разговоров с торговцами, направился вниз по узкому ущелью Бхоте Коси в надежде найти какие-нибудь следы экспедиции пандита Хари Рама, предпринятой в 1871 году. Река оказалась сплошь порожистой, со множеством водопадов и теряла примерно 300 метров высоты на каждые 3 километра. Морсхеду пришлось попотеть и четырежды перебираться через поток, прежде чем он сдался и повернул назад, пройдя в глубь непальской территории порядка 16 километров.

Путь из Ньялама начался с пересечения хребта Лапче Канг, после чего они попали в священную долину Лапче, родину святого-мистика Миларепы, где раньше не бывал ни один европеец. Вскоре рельеф стал слишком сложным для яков, и англичане в первой же деревне – Ташишонге – наняли носильщиками всех молодых людей, способных нести грузы, после чего направились на восток, поднимаясь по крутой боковой долине к массивной морене у подножия ледника. Вдруг у них над головой пронесся ягнятник – самая крупная из гималайских птиц. Сделав большой круг, ягнятник сел на лед в нескольких десятках метров от людей. Уолластон разглядел черный клюв и радужку глаза с красной каймой. Эти птицы питаются костями, которые бросают на камни с большой высоты, чтобы добыть костный мозг, составляющий основу рациона. Они могут проглотить и целые кости размером с бедро ягненка.

Дальше британцы поднималась по леднику, идя по мягкому снегу и преодолевая трещины с помощью гнилых досок, оставленных паломниками. Перевал был окутан таким густым туманом, что каменные чортены, увешанные молитвенными флажками, казалось, движутся, словно группа молящихся. Носильщики по пути останавливались, чтобы сделать подношения, и к тому времени, когда все выбрались на гребень и начался затяжной спуск, стемнело. Ночь пришлось провести под открытым небом на высоте 4450 метров под дождем. Грелись у маленького костра, поддерживая огонь ветками карликового рододендрона. Тибетцы собрались в плотную толпу и говорили, смеялись и пили до рассвета.

Тропа в долину вела через луга, на которых росли рябина и барбарис, затем путники попали в густой можжевеловый лес, стволы деревьев были покрыты лишайником и опутаны гирляндами молитвенных флажков. Казалось, что едва ли не на каждом камне высечена молитва, любой мало-мальский выступ превращен в святилище, усыпанное цветами и уставленное масляными лампадками. На огромных валунах были высечены огромные символы мантры «Ом мани падме хум». Монахи-отшельники, жившие в небольших пещерах, молча принимали подношения от паломников, которые так же, как и британцы, шли по тропе.

Лапче оказалась маленькой деревней, здесь жили около десятка семей, наполовину тибетских, наполовину непальских, которые ухаживали за святыней. Знаменитый храм представлял собой простое, но крупное сооружение – каменный квадрат со сторонами около 60 метров, в стены которого были вделаны по сотне молитвенных барабанов. Стены окружали вымощенный булыжником двор с навесами по периметру, чтобы было где укрыться паломникам. В центре находилось святилище – простой валун с крышей над ним в виде пагоды, сделанной из меди. Уолластон с трудом верил, что сюда со всего Тибета приезжают люди, чтобы поклониться отпечатку ноги святого, который когда-то жил в келье под скалой, и что такое убогое пространство, пропахшее прогорклым маслом из-за горящих лампад, – одно из наиболее священных мест тибетского буддизма. Настроение испортилось еще больше, оттого что пришлось пройти мимо десятков новых растений и насекомых – их невозможно было присовокупить к коллекции, не разозлив, как он выразился, «постоянно бредущих паломников с восковыми лицами».

Англичане отправились дальше, перешли через перевал Канчен-Ла и начали долгий спуск в долину Ронгшар. В какой-то момент облака разошлись, открыв на несколько минут потрясающую вершину Гауризанкар, «сверкающую в лучах солнца». Эту гору высотой 7134 метра долгое время принимали за Эверест, и европейцы никогда не видели ее вблизи с тибетской стороны. На следующее утро распогодилось, и Уолластон смог сфотографировать весь семитысячник, возвышающийся на 3 километра над сосновыми и березовыми лесами Ронгшара, – «острый заснеженный гребень со сверкающей вершиной». Уолластон был одним из самых опытных фотографов экспедиции 1921 года, и из всех сделанных им фотографий именно этот снимок, прекрасный своей «чистотой и простой», висел на стене у него дома до самой смерти хозяина.

Они теперь находились в хорошо изученной местности. В последние дни июня Говард-Бери и Херон пришли в долину Ронгшар через Пхусе-Ла из Кьетрака, спустились на 13 километров за деревню Тасанг и добрались примерно до того же места, где Морсхед с Уолластоном, спустившись с западной стороны, вышли на основную тропу. Таким образом, удалось завершить большой круг исследований. Дальше путь шел вверх по долине через те же заросли прекрасных роз, аромат которых так очаровал Говарда-Бери. Оказалось, что и эта долина священная. Повсюду встречались молитвенные колеса, приводимые в движение ветром или водой. Ни одно животное не боялось людей. Когда англичане разбили лагерь в ивовой роще, стадо газелей пришло пастись возле палаток. Эта сцена напомнила Уолластону, как много лет назад, задолго до войны, он кормил с руки диких оленей в Японии. Но сейчас что-то нужно было есть. Пришлось купить козу, из уважения к жителям Ронгшара подняться с ней на Пхусе-Ла и только там ее зарезать. Мяса хватило на четыре дня – как раз столько времени потребовалось, чтобы добраться до базы в Кхарте.

* * *

Имея запас продуктов, с прикрытым Уолластоном и Морсхедом тылом Говард-Бери теперь планировал отправиться следом за Мэллори и Буллоком через перевал Лангма-Ла. В сопровождении Чхетена Вангди и десятка носильщиков начальник экспедиции 5 августа пошел вверх по долине Кхарта. Двигались медленно, преодолев за шесть часов всего 10 километров. Говард-Бери не хотел нарушать традиций, поэтому в каждой деревне по пути мужчины останавливались и пили чанг. На ночевку встали на высоте 4907 метров – выше деревья уже не росли и невозможно было раздобыть топливо для костра. Позавтракав рано утром, группа выступила уже в 5:30. Говард-Бери по привычке замыкал караван, идя с двумя верными носильщиками Анг-Тензи и Ньимой Тенду, которые несли его винтовку, дробовик и три фотоаппарата.

Они перешли перевал Лангма-Ла при переменчивой погоде, облака плыли примерно на отметке 6700 метров, закрывая вершины. Сразу за перевалом Говард-Бери поймал сурка с голубовато-серой шерстью. Это был любопытный экземпляр, который отправили назад, на базу, с одним из носильщиков для коллекции Уолластона. Отряд сбросил несколько сотен метров высоты, прошел по лугам и вдоль красивого голубого озера, а затем носильщики поставили палатки на длинной террасе, протянувшейся на 300 метров выше дна долины Кама. Говард-Бери провел остаток дня, лежа среди карликовых рододендронов и наблюдая за тем, как ветер гонит облака через заснеженные утесы Макалу и Чомолонзо.

На следующее утро он поднялся еще на 300 метров на хребет за лагерем, а затем спустился в долину, пройдя через заросли можжевельника и ясеня по лугам, усеянным полевыми цветами. В числе прочих начальник экспедиции обнаружил голубую примулу, неизвестную ранее, этот же вид Уолластон видел в Лапче двумя неделями ранее. К полудню Говард-Бери добрался до Петанг-Рингмо и с удовлетворением узнал, что Мэллори и Буллок выбрали это место для базового лагеря. Тут он провел остаток дня, греясь на солнце и слушая грохот лавин, срывающихся с окрестных склонов.

На следующее утро лагерь окутал туман, но, увидев проблески синего неба, Говард-Бери поспешил вверх по долине, желая добраться до хребта напротив Эвереста. Поднимаясь в тумане, начальник экспедиции прошел недалеко от передового лагеря, где Мэллори и Буллок отдыхали после трудного дня на Карцзе. Друг друга британцы не увидели. Говард-Бери двигался по гребню, набрав в итоге более 900 метров высоты и выйдя из тумана на отметке 5943 метра примерно в 5 километрах от Эвереста. Он оставался на высшей точке нескольких часов, любуясь растительностью, безуспешно гоняясь за образчиками нового вида крыс, слушая грохот огромных масс льда, которые срывались с висячих ледников стены Кангшунг, и фотографируя поразительную панораму от Эвереста и Лхоцзе через Петангцзе к Макалу и Чомолонзо и далее на 160 километров к востоку, где вершина Канченджанги плыла над океаном облаков, скрывавших земли Непала.

Говард-Бери вернулся в лагерь Петанг-Рингмо в отличном настроении. У Мэллори настроение было куда хуже. «Бери пришел около двух дня, был приветлив, много говорил, – писал он Рут. – Замучил меня вопросами относительно продуктов и пайков». На самом деле, как отмечает Буллок, Говард-Бери просто подтвердил, что проблемы с носильщиками в Кхарте спровоцировал сирдар Гьялцен, которому все же дали шанс исправиться, грозя в противном случае пожаловаться властям в Дарджилинге. Чтобы порадовать Мэллори, Говард-Бери сообщил, что отныне они будут выдавать ячменную муку, рис и другие продукты, а также платить за работу напрямую носильщикам, минуя посредников. Но Мэллори чувствовал себя плохо, был не в настроении обсуждать эти вопросы, лег в постель и остаток дня проспал.

Буллок рассказал о восхождении на Карцзе и о планах исследовать ледники в верхней части Кхарты. Говард-Бери согласился, что, если Мэллори поправится, они вместе вернутся утром к подножию Лангма-Ла. Пока Буллок и Мэллори на следующий день пойдут на перевал, он продолжит исследовать верховья долины Кама. Десятью днями ранее Говард-Бери из Кхарты перешел Самчунг-ла, пересек долину 14 озер и в облаках поднялся на Чог-Ла. Это был самый восточный путь в долину Кама, находившийся дальше всего от Эвереста. Лангма-Ла они знали хорошо. Очевидно, на полпути вниз по Каме был и третий перевал, Шао-Ла, который также вел обратно в Кхарту. Почему бы не исследовать его?

Проснувшись, Мэллори почувствовал, что температуры нет, однако болели голова и горло. Почти всю ночь шел дождь, и он плохо спал. Едва прикоснувшись к завтраку, Мэллори отправился вместе с Буллоком и Говардом-Бери по сырости и холоду. Медленный темп яков раздражал его, равно как и энергичность начальника, который, оставив группу на тропе, вскарабкался на 300 метров вверх по скалам, чтобы сфотографировать Макалу и ледник Кангдошунг, стекающий с Чомолонзо. «Бери отправился полазать, – жаловался Мэллори позже в письме к Рут. – Мне кажется, он прекрасно обходится без нашего общества». Нагнал он их поздно вечером, уже после того, как установили лагерь, а затем, коротко пообщавшись с Буллоком, решил поставить свою палатку чуть дальше, в месте, где паслись яки. На Макалу бушевала непогода.

Несколько месяцев спустя, уже в Англии, Мэллори подробнее расскажет о пребывании в долине Кама: «Уже все сказано о Джомолунгме, Богине – матери мира… Я же возвращаюсь к долине, где стояли наши палатки, где тибетцы пасли скот и делали масло, к маленькой речке, по берегу которой мы шли вверх по долине, бродили по ее красивым берегам под высокой мореной и видели немного цветов – камнеломки, горечавки и примулы. Этот мягкий, чистый воздух… Я преклоняюсь перед богинями, но не могу забыть дух долины у их подножия, более нежный и, наверное, трудноуловимый из-за переменчивых ветров и характера окрестных гор, но всегда дружелюбный».

Но в тот момент Мэллори было далеко не до пасторальных зарисовок. Он болел, и его спутники все больше беспокоились по этому поводу. Они и так потеряли много времени – после почти 7 недель, проведенных в районе Эвереста, загадка Северного седла по-прежнему оставалась нерешенной. Пока они спускались, Мэллори где-то обронил свой жилет, и пришлось отправить Ньиму на поиски. Надо сказать, что своей рассеянностью Мэллори нисколько не гордился. На следующее утро, 10 августа, они перешли через Лангма-Ла в плотной завесе облаков.

Говард-Бери был больше сосредоточен на своей цели, которая заключалась не в восхождении, а в картографировании и изучении региона. Именно он в отличие от Мэллори постоянно возвращался мыслями к долине Камы и ее микроклимату, который создают окрестные горы. Влажность, которая каждую ночь проявлялась в виде туманов, окутывавших даже верховья долины, способствовала росту прекрасных лесов. Река Кама-Чу, вырывающаяся из-под ледника Кангдошунг, на протяжении 37 километров теряет более 4 километров высоты, низвергаясь серией впечатляющих водопадов и уходя в одно из самых глубоких ущелий на Земле, каньон реки Арун, которая старше Гималаев. Под черными скалами и ледниками Макалу, всего в 24 километрах от подножия Эвереста, растут огромные леса можжевельника и серебристой ели, причем деревья достигают огромной высоты, а еще ниже по течению начинаются впечатляющие заросли бамбука, ясеня, березы и рододендронов.

Когда Говард-Бери спускался в долину, идя высоко по-над берегом, он проходил через целые поляны голубых ирисов и вдоль склонов, буйно поросших диким ревенем. Каждую прогалину в лесу устилал ковер из неизвестных видов цветов, образцы которых начальник экспедиции вкладывал между страниц Библии, которую всегда носил с собой. К полудню солнце разогнало облака, и стали видны силуэты серебристых елей на фоне белой стены Макалу. Ночь он провел у подножия Шао-Ла в лощине, которую тибетцы называли «полем календул». На следующий день Говард-Бери «едва ли не ползком добрался до перевала», поднявшись на высоту 5 километров под проливным дождем, и вернулся в Кхарту к вечеру.

* * *

В тот же вечер Мэллори и Буллок поднялись вверх по Кхарта-Чу и поставили палатки на травянистой полке на высоте 5 километров. Впереди виднелась развилка, и требовалось исследовать оба рукава. Но после трех изнурительных переходов Мэллори никак не мог поправиться и подозревал, что заработал тонзиллит, поэтому решили сделать 12 августа днем отдыха. Буллок отправил тибетцев заготовить дров, а Мэллори витал мыслями далеко – думал о доме. Он написал Рут, предложив ей встретиться с ним по возвращении в Марселе, чтобы прогуляться по Провансу, или в Гибралтаре, или в Италии, куда он мог доехать на поезде. Если встречаться в Марселе, писал он, то стоит остановиться в отеле Louvre et Paix. Если он не найдет ее там, то оставит записку в ближайшем почтовом отделении и на всякий случай будет наведываться туда «каждые три часа, начиная с 9 утра, и ждать пять минут у входа».

Другое предложение Мэллори было и вовсе необычным: он намеревался привезти одного из носильщиков экспедиции в Англию и сделать его слугой. Выбор пал на Ньиму: «Я не знаю, сколько ему лет, может, около 18. Он идеально подойдет для работы, которую хочу ему предложить. Мы ему поручим убирать и мыть полы, таскать уголь, колоть дрова, разжигать на кухне плиту так рано, как потребуется, стирать одежду… Его можно также научить подавать еду и ждать у стола… Чистка сапог, заточка ножей, вынос мусора – это все тоже будет входить в его обязанности… И он будет таскать тяжести, ведь он кули, и его работа заключается в том, чтобы носить. Если тебе потребуется принести со станции ящик весом в 30 килограммов, ты просто пошлешь его… Он сэкономит много поездок, доставляя багаж на станцию… Его обычный рацион – мука, вода, рис, иногда мясо и, если шиковать, то немного чая и масла… Мы можем поселить его, например, в погребе, или освободить для него угольный сарай, перенеся уголь в погреб… Найдет ли он общий язык с другими слугами? Ну, он чистоплотное животное, и, хотя поначалу будет казаться им немного странным, он не может не понравиться. У него не очень темная кожа».

Ночью Мэллори снова температурил и к утру чувствовал вялость. Буллок не мог бездействовать второй день подряд. Мэллори утверждал, что и не думает о соперничестве, но перспектива оказаться не у дел, если вдруг без него обнаружат проход к Северному седлу, угнетала. Тем не менее, как он выразился, время идет, охота должна продолжаться, поэтому утром 13 августа Джордж помахал Буллоку рукой из «не очень желанного комфорта» спального мешка и пожелал ему удачи.

С вершины Карцзе они видели южную ветвь ледника Кхарта, но не были уверены, что она ведет к Северному седлу. Буллок в сопровождении тибетца Санглу, который немного говорил по-английски, и еще нескольких носильщиков решил исследовать это ответвление. Они проследовали до ледника, а затем, держась северной стороны, двинулись вверх и вдоль боковой морены, поднявшись за утро примерно на 600 метров, чтобы достичь места, где скалы окончательно скрывались под снегом. Там Буллок решил устроить лагерь. Вскоре он увидел, что один из носильщиков по имени Анг Пасанг отстал и, по всей видимости, заблудился. Буллок послал другого носильщика за грузом, дав ему записку для Пасанга с просьбой вернуться к Мэллори. Содержание этой записки и время ее отправки имели большое значение.

Наскоро перекусив, отряд вышел на ледник, который, как оказалось, был покрыт глубоким снегом. Буллок пошел вперед вместе с Санглу, оставив носильщиков идти с тяжелым грузом в своем темпе. Остановился он только с началом вечера, где-то через час стали подтягиваться измученные носильщики. Они выровняли с помощью камней место под палатку. Буллок поужинал консервированной говядиной, галетами и джемом. Утро 14 августа выдалось холодным и ясным, и по твердому снегу группа за два часа добралась до перевала в верховьях долины. Его высота, по показаниям анероида Буллока, составляла 6025 метров. Перевалив через седловину, они спустились в следующую долину, достаточно далеко, чтобы увидеть, что она упирается в гору Кхарта Чангри высотой 7055 метров. Буллок понял, что это явно не Северное седло. Они вернулись на седловину к десяти утра и поспешили вниз по леднику, пока снег не начал таять на солнце, и к полудню пришли на базу. Оставив Санглу и остальных носильщиков обустраивать лагерь, Буллок и тибетец по имени Дорджи Гомпа после короткой остановки на обед продолжили спуск, чтобы встретиться с Мэллори.

* * *

Утром 13 августа Мэллори, измученный мыслью, что может упустить «радость вырвать у горы ее последний секрет», выбрался из палатки и сидел на солнце, изливая тревогу в письме к Рут, но с радостью отложил письма, увидев прибывшего из долины Кхарта Морсхеда, с которым они не виделись почти два месяца. Морсхед был, как обычно, собран и полон энергии, привез продукты, а также «медицинские штучки», которые Уолластон передал для лечения Мэллори. Впрочем, само присутствие Морсхеда стало для Мэллори лекарством, и он сразу же «начал питать надежды на завтрашний день».

В сумерках пришел носильщик с запиской для Мэллори, которую Буллок написал ранее в тот же день. Точная формулировка неизвестна, так как записка не сохранилась. В дневниковой записи Буллока за тот день говорится лишь, что он отправил «сообщение М. о том, что эта долина – не та, которую мы искали». В официальном отчете экспедиции, написанном несколькими месяцами позднее, Мэллори цитирует: «Вижу впереди ледник, который ведет к другому высокому перевалу. Завтра утром доберусь туда, если получится, и надеюсь с высоты увидеть наш ледник. Но, похоже, что правильное – самое маловероятное решение, и ледник выходит в долину Ронгбук». Далее в отчете Мэллори пишет, что они с Буллоком ранее обсуждали возможность того, что ледник от подножия Северного седла течет не на восток, а на север, в долину Ронгбук. Однако никаких упоминаний об этом нет ни в дневнике Буллока, ни в письмах, написанных Мэллори во время экспедиции. Когда они вдвоем вели разведку долины Ронгбук, то дважды прошли мимо устья ледника Восточный Ронгбук, но так и не исследовали его, посчитав, что слишком маленький водный поток, вытекавший оттуда, не предполагает наличие большого ледника.

Буллок отправил записку до того, как поднялся на седловину. Непонятно, как он мог предвидеть, что ждет впереди, с уверенностью, которую приписывает ему Мэллори. И если в тот день Буллоку вдруг было некое откровение относительно ледника Восточный Ронгбук, как предполагает Мэллори, то, учитывая значимость такого открытия, странно, что он не упомянул об этом в дневнике. Мэллори в письме от 13 августа тоже не упоминает Ронгбук и не дает никакого намека на то, что подход к Северному седлу найден. Напротив, он пишет: «Записка Буллока вечером удручающа, похоже, и тут разведка мало что даст».

Утром 14 августа Мэллори и Морсхед пошли по южному ответвлению ледника Кхарта, которое Буллок не исследовал. Мэллори еще не оправился от болезни, поэтому поднимались не спеша. К счастью, небо оставалось ясным до полудня, и они поднялись достаточно высоко, чтобы увидеть, что ледник упирается в небольшую седловину впереди. За этой широкой седловиной, известной тибетцам как Лхакпа-Ла, они, к своему изумлению и восторгу, увидели пик Чангцзе, соединенный перемычкой – Северным седлом – с Эверестом. Возможности рассмотреть, что лежит за Лхакпа-Ла, между перевалом и подножием Чангцзе, не было. Но если разведать эту местность, возможно, удалось бы наконец найти подход к горе. Оба англичанина, воодушевленные увиденным, вернулись на базу, намереваясь на следующее утро вернуться и тщательно разведать местность.

Однако, когда они пришли в лагерь, чтобы рассказать обо всем Буллоку, «в нашу тушенку», как позже написалМэллори, «бросили свежую кость»[100]. Посыльный принес письмо от Говарда-Бери. К нему прилагалась набросанная от руки карта Уилера, которая объясняла топографическую головоломку, мучившую их все эти недели. В официальном отчете об экспедиции Мэллори дает понять, что получил письмо уже после того, как они с Буллоком разгадали загадку Северного седла. Карта Уилера, значение которой Мэллори так старательно преуменьшал, на самом деле имела указание на существование ледника Восточный Ронгбук. Это свое досадное упущение Мэллори постарался скрыть, когда готовил официальный отчет об экспедиции. Но можно с полным основанием утверждать, что ключ к горе первым обнаружил не Мэллори или кто-то из его английских компаньонов. Это был канадец Оливер Уилер, работавший в одиночку в долине Ронгбук.

* * *

Вечером 26 июля, в день, когда Говард-Бери, Мэллори и Буллок отправились в долину Кхарта, Уилер, сидевший в палатке в зарослях облепихи в Чобуке, имел все основания для оптимизма. Судя по тому, что он разглядел с тропы, горы в восточной части Ронгбука были более доступными, а боковые долины короче тех, что лежат к западу от Эвереста. В отличие от альпинистов, основное внимание Уилер уделял не самому массиву Эвереста, а окрестным, более низким горам и хребтам, на которых можно было устроить станции для съемки. Чем больше станций в разных точках, тем качественнее карта, но Уилер, конечно же, не испытывал желания затаскивать стокилограммовый комплект оборудования выше необходимого. Основным дестабилизирующим фактором для исследования оставалась непредсказуемая погода.

От Чобука до монастыря Ронгбук более 16 километров, набор высоты около 450 метров по хорошо натоптанной тропе, которая утром 27 июля была переполнена караванами яков и носильщиков, везущих вязанки дров для отшельников и бревна для строительства гомпы в долине. Поставив палатку неподалеку от монастыря, Уилер посетил его. Монахи были настроены недружелюбно, точнее, их даже возмущало его присутствие, и никто не хотел продавать продукты. «Это мрачное холодное место, – писал Уилер в дневнике, – в окружении высоких сланцевых стен, немного выше уже начинается гранит». На следующее утро он вышел в восемь утра, чтобы подняться на отметку 6 с лишним километров, «проделать огромный путь» и добраться до отрога, где пришлось ждать весь день под дождем, чтобы сделать единственный снимок. И это было лишь началом сложностей, что ждали впереди.

В течение следующих двух дней Уилер переносил лагерь выше по долине и в итоге остановился в 1,5 километра от ледника Главный Ронгбук, где стояли лагерем Мэллори и Буллок. В тот момент внимание Уилера привлекла «группа пиков высотой около 7 километров к востоку». Стоило заглянуть «на сторону долины Кхарта». 30 июля он отправился на вторую станцию, поднявшись за три с половиной часа на отметку 5913 метров, где снова пришлось ждать почти до сумерек, когда ненадолго «открылся вид и можно было сделать несколько средненьких снимков». Погода помешала снова, однако появилась возможность изучить всю долину Ронгбук почти от монастыря до массивного ледового цирка под Северной стеной Эвереста. Наметанный глаз геодезиста сразу заметил, что стена гор с восточной стороны долины Ронгбук в одной точке имеет понижение и там, по всей видимости, можно пройти. Уилер не видел, что находится за хребтом, поэтому нацелился на этот проход.

На следующее утро он прошел 6,5 километра вверх «по главному леднику и 1,5 километра влево, к следующей боковой долине, расположенной восточнее и идущей, как я полагаю, от группы семитысячников». Чтобы преодолеть устье, пришлось подняться как можно выше. Сам ледниковый поток, прорывающий горный хребет, оказался слишком глубоким и быстрым, чтобы перейти вброд. Уилер остановился на ночлег рано, зная, что с рассветом уровень воды снизится. Одной из подсказок о размерах неизвестного водосбора был сильно увеличивающийся объем талой воды в конце дня, это свидетельствовало о большой поверхности ледника, открытой солнцу. «Как бы то ни было, – записал он в дневнике тем вечером, – это очень большая долина, и куда она ведет, еще предстоит выяснить».

Понедельник 1 августа оказался полным разочарования. Уровень воды действительно снизился, но течение по-прежнему оставалось слишком сильным, а окрестные скалы – покрыты льдом. «Было чертовски трудно переправляться через поток», тем не менее Уилеру при помощи носильщиков удалось это сделать. Затем он предпринял очередной тяжелый подъем, проторчав под дождем до пяти часов дня и так и не сумев сделать ни одной фотографии из-за «проклятой погоды». Уилер чувствовал, что может заболеть, тем не менее на следующее утро он перенес лагерь еще на 6,5 километра вверх по леднику Восточный Ронгбук, расположившись на жалком участке льда, покрытом обломками камней. Четверо носильщиков сумели добраться до него только к ночи. Спать им пришлось без одеял. Сагиб выдал каждому по тибетской монете, «что, похоже, их вполне устроило».

Утром 3 августа Уилер почувствовал себя бодрее, преодолел около километра по слякоти и льду до удобного места, откуда начал подниматься по замерзшей каменной осыпи на высокий хребет. На высоте более 6 километров он установил очередную станцию. Вскоре тучи разошлись, и Уилер понял, что находится в нужной точке: «Дальше долина немного отклоняется к югу, идет правее Эвереста до перевала в конце его восточного гребня, который гораздо больше, чем я предполагал». По его подсчетам, от места слияния с ледником Главный Ронгбук ледник Восточный Ронгбук простирался на 24 километра до самого подножия Эвереста. Единственное ответвление его находилось прямо напротив станции и тянулось на расстояние порядка 10 километров, упираясь в горный узел, за которым вдалеке виделась Кхарта Чангри. На юго-востоке Уилер разглядел Макалу, а значит, в этот ясный полдень он видел и перевал Лхакпа-Ла, высокую седловину в верховьях ледника Кхарта, которую Мэллори и Морсхед увидят только утром 14 августа. Уилер вернулся в лагерь к 15:30 после «великолепного съезда по идеальному снегу примерно на 300 метров». Носильщики, писал он в своем дневнике, «были в полном восторге». Они никогда не видели, чтобы человек съезжал с горы в ботинках, словно на лыжах.

Ночью начался снегопад, который продлился полтора дня. Около полудня 4 августа сквозь снег к Уилеру пробилась партия носильщиков с припасами и долгожданной почтой, в том числе деликатесами от жены, также Уилер получил несколько настоящих европейских сигарет. Их он в пароксизме желания выкурил сразу одну за другой, после чего почувствовал себя плохо. К следующему утру после бессонной ночи он действительно уже был болен, почти метр свежего снега лишил возможности делать что-либо, и оставалось лишь лежать в палатке и писать письма. «Насколько понимаю после исследований характера местности с этой стороны Гималаев, – писал он жене, – работа в сентябре будет довольно легкой. Думаю, что справлюсь». Далее он описал сложность рельефа поверхности ледника. Между боковыми моренами лед образовывал кальгаспоры высотой до 30 метров, на которые невозможно забраться и которые на протяжении километров теснятся и громоздятся друг на друга. Чтобы пересечь ледник, требовалось преодолевать каждое такое препятствие, взбираясь по вертикальным стенам, чтобы, едва не сорвавшись на спуске с другой стороны, проваливаться в ямы и целые пруды с талой водой. Однажды на преодоление 1,5 километра ушло четыре часа, при этом Уилер и его люди «выдохлись еще до того, как приступили к работе». Долина, писал он в последующем письме Долли, которое отправил 6 августа, «проходит вдоль всего северного склона Эвереста, с севера на восток, и я думаю, ее удастся нанести на карту. Существующая карта, конечно, совершенно неверна».

После недели пребывания на Восточном Ронгбуке Уилер сделал эскиз карты. Чтобы установить новые станции, требовалось пройти по всей длине ледника, а это было невозможно, учитывая состояние людей. У самого Уилера и одежда и ботинки были уже сплошь в дырах. Один из носильщиков, пуштун по национальности, тяжело заболел. Оставалось вернуться на Главный Ронгбук, где еще было много работы. После долгого пути Уилер прибыл на базу в устье ледника Ронгбук поздно вечером 7 августа, опередив на несколько часов носильщиков. Двое из них наконец добрели к нему после восьми вечера и принесли постельные принадлежности как раз в тот момент, когда Уилер «устроился поудобнее, положив под себя запасное белье, носки, и завернулся в непромокаемый чехол от спальника, который дал Мэллори». На следующий день или, возможно, уже 9 августа он отправил письмо Говарду-Бери с картой, которая показывала наиболее прямой и простой путь к Северному седлу с востока. Этот маршрут шел не через долину Кхарта, а по леднику Главный Ронгбук и льдам Восточного Ронгбука.

Уилер оставался в долине Ронгбук еще 16 дней, и все это время держалась плохая погода. Каждое утро он просыпался в надежде, что все наладится, но, поднявшись на очередную точку съемки, оказывался в облаках. 11 августа закончилась еда. К 13-му числу, несмотря на то что запас продуктов удалось пополнить, он был в отчаянии. 18 августа, поднимаясь выше последнего высотного лагеря на леднике, он сорвался и едва не разбился. «Погода, погода, погода! – сетовал Уилер. – Опять эта чертова непальская граница! Муссонные тучи застилают все вокруг, но мне надо сидеть на перевалах главного хребта Эвереста, пока не нанесу их на карту. Стоит признаться, я сыт по горло. Лагерь расположен в неудобном месте, палатка маленькая – а я сижу в ней далеко не первый день – еды не хватает. И нет курева! Очень неприятно курить заплесневелую дрянь, но это лучше, чем ничего. Я нашел три старых окурка, разломал их и свернул содержимое в одну папиросу, получилось более-менее сносно».

Через два дня посреди ночи разразилась снежная буря, и палатку завалило метровым слоем снега. Дождавшись утра, Уилер бежал вниз по льду сквозь слепящую бурю и больше трех часов добирался до основного лагеря, куда прибыл промокший, голодный, усталый, «но здоровый, слава богу». Его ждало сообщение от Говарда-Бери – начальник экспедиции просил уходить из Ронгбука в Кхарту, где предстояло много работы. Зато климат в Кхарте был гораздо лучше, росли фруктовые деревья и цветы на лугах, ледники спускались до отметки 3600 метров, и открывались прекрасные виды на Макалу и Эверест. Утром 22 августа Уилер отправил с посыльным записку Говарду-Бери: «Сейчас тут очень холодно и невесело, облака опустились. Я никогда не сталкивался с такой погодой – невозможно вести изыскания». Чуть позже Уилер последовал за тибетцем, окончательно покинув долину Ронгбук, спустился в Чобук, где, как и Мэллори раньше, получил огромное удовольствие от зеленых полей, ручьев и полного отсутствия снега и льда.

* * *

Увидев карту Уилера, Мэллори первым делом усомнился в ее точности. Он писал, что, хотя на карте ясно виден «ледник огромных размеров, идущий на север от Эвереста и стекающий в долину Ронгбук… очевидные неточности в некоторых аспектах заставили нас, возможно, чересчур сильно усомниться в сделанных выводах… Не думаю, что она окажется полезной». Карта действительно была всего лишь эскизом, предназначенным только для того, чтобы ознакомить Говарда-Бери со значением ледника Восточный Ронгбук. Но Уилер был профессионалом своего дела. Впоследствии он станет генеральным геодезистом Индии, а позднее будет посвящен в рыцари за картографическую работу во время Второй мировой войны. Его способности как топографа и картографа были поразительными, что признавали знавшие его сотрудники Индийской топографической службы, в том числе Морсхед. Мэллори, однако, относился к Уилеру с некоторым предубеждением и боялся, что он ошибся, кроме того, его беспокоило, что экспедиция, переместившая базу в долину Кхарта, не успеет снова вернуться в Ронгбук – не позволят время и погода. Да и моральный дух тоже оставался не на высоте: все были измотаны. Если и имелся шанс предпринять попытку восхождения на Эверест в этом сезоне, это надо было делать из Кхарты, здесь условия позволяли запастись провизией, климат был лучше, что позволяло людям готовиться к испытанию высотой.

Утром 15 августа, ознакомившись с картой Уилера, Мэллори, Морсхед и Буллок отправились на седловину в верховьях южного рукава ледника Кхарта, за которой просматривалась вершина Чангцзе. Они рассчитывали добраться туда за день. Но потребовалось целых четыре, причем с самого начала все пошло не так.

Носильщики Буллока работали очень медленно, перенося снаряжение и припасы с северного рукава ледника, и в первый же вечер пришлось стать лагерем на неудобном скальном склоне в мощный снегопад. На следующее утро густой туман скрыл все вокруг, и альпинисты решили подняться с ледника на гребень сразу за лагерем в надежде, что удастся пройти траверсом к седловине. Но, набрав более чем полкилометра к 6:30 утра, восходители увидели, что вернуться на ледник можно, только сбросив порядка 300 метров, что и пришлось сделать, затратив на это еще два часа. Уставшие и измученные, не видя как следует рельефа из-за тумана, альпинисты продолжали идти на снегоступах. Наступил день, когда они уперлись в ледовую стену, которую оказалось невозможно ни обойти, ни перелезть в их плачевном состоянии, и они вернулись в лагерь. Попытки пополнить запасы и перенести палатки выше по леднику сорвались из-за некомпетентности сирдара. Из-за этого они потеряли еще одни сутки, а затем начался снегопад. Только поздно вечером 17 августа альпинисты установили высотный лагерь на отметке 6 километров.

В три часа ночи 18 августа трое англичан в сопровождении единственного носильщика, сильного и надежного Ньимы, отправились в путь. Позже Мэллори назовет этот выход критическим за все время экспедиции. Он уже давно понял, что 20 августа – крайний срок, к которому нужно определить окончательный маршрут восхождения, в противном случае все усилия именно альпинистской группы надлежит прекратить. По подсчетам Мэллори, остался всего день, возможно, два. Слабая надежда на то, что ночной холод позволит затвердеть снежной корке, развеялась как дым, едва люди ступили на ледник. Даже в снегоступах ноги уходили в снег по колено. Каждый шаг давался с трудом. Однако главным врагом стало не отсутствие наста, а невыносимая жара – едва солнце начало освещать ледник, его свет стал многократно отражаться ото льда. За все время пребывания в Тибете британцы не испытывали ничего подобного. Мэллори постарался описать это в письме Рут: «Нас окутал тонкий пар, закрывавший обзор и сделавший все окружающее одинаковым – и снег, и небо. Это обжигающий туман, если только ты сможешь себе такое представить, в котором жарче, чем на ярком солнечном свете. Временами казалось, что мы шли по белому раскаленному противню».

Морсхед сравнил это явление с невыносимой жарой индийских равнин, только сейчас получилось гораздо хуже: туман превращался в пар, обволакивая все вокруг и отнимая все силы. Но остановиться хотя бы на мгновение означало потерять последний импульс, поэтому они шли вперед. «Никогда еще наши легкие не подвергались столь серьезному испытанию», – вспоминал позже Мэллори. Он двигался впереди, тропя, и впервые Морсхед не мог за ним угнаться и отстал, сев отдохнуть. Мэллори позже назвал этот путь самым трудным испытанием из всех, с чем приходилось сталкиваться в горах. Лишь после полудня он наконец выбрался на седловину, подъем длился более 9 часов. Следом подтянулись Буллок и Ньима, а еще через четверть часа, к всеобщей радости, группу нагнал упорный Морсхед.

Панораму закрывали облака, и дул сильный ветер. Весь хребет от Эвереста до Чангцзе и далее – все вершины над долиной Ронгбук были в белой пелене. Однако альпинисты могли рассмотреть верхнюю часть ледника Восточный Ронгбук и наконец Чанг-Ла – Северное седло. После стольких недель усилий и неудач увиденное, должно быть, заставило Мэллори облегченно выдохнуть. Он предполагал, что от седловины до ледника порядка 250 метров. Оказалось, что более чем на сотню метров больше. Тем не менее эта местность оказалась вполне проходима, и участок через верховья ледника к подножию Северного седла тоже особых трудностей не представлял. Мэллори прикинул, что высота седловины около 150 метров (опять же, он недооценил размеры) и, по крайней мере, издалека она не представляла непреодолимых трудностей. А вот что находится за седлом, на плече, поднимающемся к Северо-восточному гребню, оставалось загадкой. Почти весь Эверест скрывался в облаках. И все же успех теперь, казалось, был близок. «Мы увидели то, за чем пришли, – писал позже Мэллори Рут. – Мы нашли путь к великой горе». Перевал Лхакпа-Ла, который британцы вскоре назовут Ветреным проходом, несомненно, открывал путь к подножию Северного седла, которое для Мэллори было единственным возможным маршрутом к вершине Эвереста.

Возвращение на базу было долгим, изматывающим, а Морсхед совершенно выбился из сил. Они сошли с ледника только после наступления темноты и вскоре заблудились. Только «слабый лунный свет» позже позволил разглядеть оставленные следы. Лишь после 2 часов ночи, через 23 часа после выхода, люди добрались до безопасного нижнего лагеря. Это был триумф, омраченный, пожалуй, лишь некрасивым отказом Мэллори признать вклад Уилера. «Экспедиция успешна, – писал он Рут 22 августа. – За перевалом, несомненно, находится предполагаемый ледник, уходящий на север от Северо-восточной стены Эвереста. Мы очень хотели проследить течение ледника». На самом деле, даже когда Мэллори рассказывал эту историю своей жене, второй раз упомянув в письме о «леднике, устье которого еще предстоит найти», он знал, откуда и куда течет Восточный Ронгбук. Знал благодаря карте Уилера, которую увидел неделей ранее.

* * *

Теперь все зависело от погоды. Была надежда, что муссон пойдет на спад в конце месяца, и в первые дни сентября установится хорошая погода. Мэллори, Буллок и Морсхед вернулись на базу в Кхарту 20 августа. Херон прибыл туда накануне, пройдя через все хребты к северу от Тингри и Шегара вплоть до Брахмапутры. Говард-Бери и Уолластон уже были на базе, а Уилер ожидался со дня на день. Из первоначального состава группы, отправившейся из Дарджилинга тремя месяцами ранее, не хватало только Гарольда Рэберна, отправленного в Сикким, и Артура Келласа, покоящегося в могиле в Кампа-Дзонге.

Вопрос о возвращении в Ронгбук для подхода к Северному седлу не стоял – времени не было. Или альпинисты пойдут из долины Кхарта, или проиграют. План Мэллори, поддержанный Говардом-Бери, заключался в том, чтобы создать передовой базовый лагерь на относительно комфортной высоте 5200 метров. Далее предполагалось поставить палатки на отметке 6 километров и установить еще два, а возможно, и три лагеря. Первый, по возможности укрытый, – на Лхакпа-Ла на высоте около 6800 метров, второй – у подножия Северного седла, по подсчетам, на отметке 6550 метров, и, наконец, третий – выше седловины, «где-то под плечом», как предполагал Мэллори, «на высоте около 8 километров». Оттуда они должны были подняться как можно выше в надежде достичь стыка Северо-восточного плеча с Северо-восточным гребнем. «Мы не видели причин, – писал Мэллори, – чтобы не попробовать пойти и на саму вершину».

В ретроспективе очевидно, что это была совершенно невыполнимая цель, показывающая, как мало альпинисты знали о горе и ее размерах, об опасности предприятия и о том, насколько может быть страшной непогода на Эвересте. Они были похожи на мифических героев, которые преодолели невозможные трудности и добрались до входа в пещеру, где сидит дракон, но им еще предстоит узнать, что значит войти внутрь и вступить в битву. Тем не менее теперь у Мэллори появилась новая серьезная задача: он часами сидел на базе в Кхарте, рассчитывая вес грузов, график работы носильщиков, выстраивая логистику обеспечения лагерей, чтобы пройти с самого низа до последнего шага на вершину мира.

Теперь, когда разведка в целом была завершена и начиналась альпинистская часть экспедиции, лидерство перешло к Мэллори. На следующий день после возвращения в Кхарту он написал Артуру Хинксу в Королевское географическое общество. Тон письма был несколько вызывающим, словно он хотел напомнить секретарю в Лондоне, что теперь альпинисты контролируют ход событий. Мэллори начал с практических вещей, обозначив условия сделки по лекциям, а закончил самым главным: «Раз уж все так сложилось, сдается, я наиболее подходящий человек, чтобы просветить общественность относительно альпинистской части экспедиции. Это хорошая история, и есть все основания ожидать, что ее кульминация будет не менее интересной… Полагаю, до того как придет это письмо, возможно, вы получите новости о нас каким-то другим способом и будете знать, добрались мы до вершины или как далеко нам удалось зайти. “Рекорд высоты побит двумя смелыми англичанами” и тому подобная ерунда. А пока мы для богов – что для мальчишек мухи[101]. Это игра по-крупному. Мы так часто сбивались с пути, выясняя рельеф местности, ища подходы к горе… У нас есть шанс взойти, больше добавить нечего. Счастливо. Надеюсь, встретимся в декабре».

* * *

Сложность и длительность экспедиции стала сказываться на людях. Буллок и Мэллори все время делили небольшую палатку, и, несмотря на то что в долине Кхарта держалась довольно приятная погода, похожая на классическое английское лето, они уже слишком долго были напарниками. «Мы стали менее терпимо относиться друг к другу, что часто случается, когда живешь в стесненных обстоятельствах, – писал Мэллори Рут, – мы даже ссоримся, и каждый следит за тем, чтобы другой его в чем-то не ущемлял. Я считаю, что Б. слишком ленив, это касается многих мелких дел, которые требуется делать. Поэтому стремлюсь договориться, чтобы их делал он. А у него сложилось мнение, что я, как всегда, пытаюсь переложить на него грязную работу. И вот мы оба забываем о христианской благопристойности и даже – страшно признаться! – следим, чтобы один не объедал другого».

Мэллори и Говард-Бери часто спорили по поводу продовольствия и выплат носильщикам. Мэллори и Буллок платили из своих карманов за мясо и чай для носильщиков в высотных лагерях. «Бери не позволяет им ничего сверх базового рациона. Он думает лишь, где бы сэкономить, а я не выношу такой мелочности», – сообщал Мэллори. Говард-Бери тоже был сыт по горло. 23 августа, через три дня после возвращения альпинистов в Кхарту, он вместе с Уолластоном отправился в долину Кама, чтобы исследовать ее низовья. Мэллори вздохнул с облегчением. «Честно говоря, я очень рад, что Бери ушел, – писал он. – Ничего не могу поделать со своей неприязнью к нему».

За шесть дней Говард-Бери и Уолластон совершили удивительные вещи. Они преодолели несколько хребтов, спустились в долину Камы, прошли через заброшенный торговый склад в Сакединге, полный призраков и демонов[102], а затем отправились вниз по ущелью. Три дня они шли вдоль Кама-Чу до ее слияния с Аруном, сбросив более 1200 метров высоты и остановились в роще голубых сосен и широколистных ольх, кишащей пиявками. Рано утром следующего дня эти двое поднялись по топкой грязи на Попти-Ла – сезонный перевал высотой 4267 метров, откуда открывается вид на Непал. На перевале обнаружили древний пограничный камень, исписанный китайскими иероглифами. Здесь британцы оставались около часа, глядя, как непальские женщины молча шли под дождем, неся 36-килограммовый груз соли каждая. Выяснилось, что пять месяцев в году перевал закрыт снегом, в остальное время из Непала в Тибет поступал перец чили, красители и рис, которые в Сакединге обменивали на тибетскую соль. Торговля шла только бартерная.

Ночью исследователи снова поставили палатку во влажном лесу и развели костер из рододендрона и можжевельника, чтобы отпугнуть пиявок. На следующее утро, проходя по долине, багряной от растущих на склонах рябины и барбариса, они увидели обезьян-лангуров. Для Говарда-Бери и Уолластона это было замечательное времяпрепровождение – целая неделя вдали от повседневных проблем, ответственности и руководства экспедицией. Будучи натуралистами, они наслаждались фауной и флорой, не обращая внимания на неудобства, и обнаружили много новых видов. Но к тому времени, когда начальник экспедиции и врач отправились назад и 29 августа вернулись обратно в Кхарту, историю Эвереста уже создавал Мэллори.

Уилер появился на базе двумя днями ранее, 27 августа, и выглядел «вполне здоровым», как отметил Буллок в дневнике. За 93 дня у него было всего 9 выходных. Когда Уилер не переносил лагерь, он каждый день совершал восхождения, а однажды пришлось подниматься на станцию на высоте 6248 метров три раза за три дня, и только с третьей попытки получилось сделать снимок не очень хорошего качества. Очевидно, что Уилер был рад вернуться к своим коллегам, и конечно же, он сразу предложил свою помощь. Мэллори, однако, не был в нем уверен. «Уилер хочет помогать на горе, – писал он Рут, – а наши лагеря использовать для своих съемок, но ему будет трудно совмещать эти дела, и я не верю, что он будет полезен. Он постоянно жалуется на какое-то внутреннее расстройство и выглядит неважно. К тому же у него нет такой натренированности, как у нас с Б. Уилер много ходил пешком и долго жил на большой высоте, но никогда не поднимался более чем на 600 метров за день и, как я полагаю, недостаточно тренировался. Впрочем, поживем – увидим».

Уилер, который провел в высокогорье фактически три месяца в одиночку, был просто счастлив «снова есть со стола, сидеть на стуле и болтать после обеда!» Он скучал по Херону, который 26 августа снова отправился в десятидневное исследование, но рассказал остальным, что узнал. «Уилер подтвердил важную вещь, – писал позже Морсхед, – что ледник, на который мы смотрели с Лхакпа-Ла, впадает в долину Ронгбук через узкое ущелье, которое альпинисты пропустили в тумане во время первой разведки Главного Ронгбука». Мэллори теперь точно знал, что карта Уилера верна. «Но это знание, – писал он, – не могло повлиять на планы, нас устроил найденный путь, поэтому больше не стоит беспокоиться о леднике Восточный Ронгбук».

Вечером 29 августа после возвращения в Кхарту Говарда-Бери и Уолластона Мэллори и Буллок воспользовались тем, что погода, казалось, немного улучшилась, и стали строить планы продвижения вверх по долине для установки базового лагеря на высоте 5270 метров. 30 августа Буллок отправил с носильщиками наверх свой матрас и запасной комплект одежды. На следующий день они с Мэллори отбыли верхом с тремя носильщиками, которые понесли остальное снаряжение. Через два часа пришлось спешиться, но уже к середине дня альпинисты добрались до места новой базы. Мэллори чувствовал себя не очень. Говард-Бери считал, что так скоро вновь идти наверх – ошибка, о чем сообщил в письме Хинксу в первый день сентября: «Буллок и Мэллори ушли вчера в верхний лагерь. Думаю, это глупо, так как они вряд ли что-то смогут сделать в плохую погоду, но боюсь, они стали слишком нетерпеливыми и хотят вернуться к своим женам».

Местные жители предсказывали последнюю метель перед началом сезона. Относительно хорошая погода держалась несколько дней, но Мэллори и Буллоку оставалось лишь ждать, пока носильщики – в общей сложности 30 человек – снабжали верхние лагеря дровами. Таким образом, два альпиниста в передовом базовом лагере бездействовали пять дней, находясь в сырости и дискомфорте, а могли бы отдыхать и беречь силы внизу, в Кхарте. Буллок убивал время, играя с двумя пойманными птенцами, он пускал их бегать по веревке и радовался, когда мать прилетала их покормить. Он сумел смастерить клетку из корзины, и птенцы стали есть у него с руки. Но в ночь на понедельник, 5 сентября, похолодало, пошел мокрый снег, и к утру птицы умерли.

1 сентября Уилер всерьез взялся за свою фотоколлекцию, обрабатывая стеклянные пластины и делая снимки, чтобы отправить их курьером в Дарджилинг и в конечном итоге Артуру Хинксу в Королевское географическое общество. Несколькими фотографиями он остался недоволен, поскольку, очевидно, недооценил яркость солнечного света на больших высотах, даже смягченного облаками. После полудня Уилер вышел из лаборатории, чтобы посидеть на солнце и чистом воздухе, а не вдыхать химические испарения. Вдруг он увидел маленькую, похожую на призрак фигуру, которая, спотыкаясь, брела к лагерю. К всеобщему удивлению, это оказался Гарольд Рэберн, о котором они ничего не слышали с тех пор, как Уолластон оставил его на попечении моравских монахинь в Сиккиме 12 июня. В возрасте 56 лет Рэберн пересек часть Тибета, чтобы присоединиться к экспедиции.

Все участники экспедиции собрались за обедом, чтобы послушать историю вновь прибывшего. В Сикким Рэберн прибыл действительно в очень плохом состоянии. Но, к счастью, вечером 18 июня температура спала. Махараджа Сиккима был столь любезен, что послал своих личных носильщиков, которые посадили Рэберна в прекрасный паланкин и три дня несли его через горы в Гангток, где он вскоре выздоровел, живя в британской резиденции. Восстановив силы к концу июля, Рэберн купил четырех пони и отправился назад, в Тибет. В сопровождении одного лишь переводчика он перешел через Серпо-Ла и 15 августа добрался до Кампа-Дзонга, где отдохнул всего день и побывал на могиле Келласа. Затем Рэберн отправился в Кхарту, хотя ни он сам, ни дзонгпён Тингри не имели ни малейшего представления, где искать экспедицию. Но Рэберн припомнил из рассказа пандита Сарата Чандры Даса описание веревочного моста через Пхунг-Чу примерно в 50 километрах к востоку от Эвереста. Рэберн шел пять дней, но обнаружил, что из-за муссонных ливней река превратилась чуть ли не в море воды и зыбучих песков. Не удалось отыскать никаких признаков моста, на его месте виднелся только ствол старого дерева, торчащий из воды. Пытаясь отыскать путь дальше, Рэберн понял, что вообще все реки вышли из берегов, и только после нескольких дней поисков удалось найти нечто похожее на брод. Рэберн и его переводчик разделись догола и взялись за руки. «Переправлялись тяжело, дул ледяной ветер, вода была жутко холодной и несла массу тяжелого песка. Поток доходил мне до плеч, а маленькому тибетцу вода доставала до подбородка. Перебравшись, мы дрожали около двух часов». Лишь по счастливой случайности они встретили местного жителя, одного из носильщиков Морсхеда из Кхарты, который направил Рэберна в нужную долину.

В официальном отчете экспедиции возвращение лидера группы восходителей отмечено как радостное событие. «Мы радовались, – писал Мэллори, – что снова увидели его». В частном порядке, однако, все высказывались иначе. «К нашему большому удивлению, вчера после трехмесячного отсутствия появился Рэберн, – сообщал Говард-Бери в записке Янгхазбенду. – В Тингри лежали пять мешков с почтой для нас, а он не взял их… Можно ли представить более дурацкий поступок!»

Мэллори был еще более прямолинеен в письме Джеффри Янгу: «Рэберн заявился… Выглядит еще более постаревшим и обрюзгшим, собственно, не выглядит, так и есть. Когда он не занудствует, я чувствую жалость. Но это бывает редко. К счастью, он не принимает участия… Неужели он всегда был таким глупцом? Невозможно представить, что он вообще смог бы руководить альпинистами на горе».

Врач экспедиции Уолластон, лично сопровождавший Рэберна в Сикким, в безопасное место, был потрясен его возвращением. Он считал, что Рэберн представляет серьезную угрозу для всех: «Рэберн, конечно, поправился, но он определенно старик, причем как умственно, так и физически, и я надеялся, что сюда он не вернется, поскольку тут ему просто нечего делать… Он совсем одряхлел после болезни».

* * *

3 сентября Уилер и Морсхед вышли с базы в Кхарте при плохой погоде и сильном снеге, желая нанести на карту подходы к Лхакпа-Ла. Они впервые работали вместе, и Морсхеду не терпелось освоить канадскую технику фотосъемки, которая позволила Уилеру сделать так много. Они прошли 11 километров вверх по долине и поставили палатку у последнего моста. Пообедав, поднялись на 1200 метров, чтобы разведать место для съемки, и повторили этот путь на следующий день, причем Морсхед задавал темп. 5 сентября они продвинулись еще на 13 километров по долине Кхарта, миновав последнюю деревню, и стали лагерем примерно в 8 километрах от передового базового лагеря Мэллори и Буллока. В тот же день Говард-Бери, Уолластон и Рэберн тоже отправились вверх, поставив палатки в 3 километрах ниже лагеря Уилера и Морсхеда. Таким образом, в разведке участвовали три группы, и все они в конечном итоге направлялись к заснеженному и ветренному перевалу Лхакпа-Ла.

На следующий день Говард-Бери, Уолластон и Рэберн присоединились к Мэллори и Буллоку в их лагере на высоте 5273 метра. 7 сентября Морсхед с утра заглянул к ним, а после обеда вернулся к Уилеру и рассказал план Мэллори. Согласно ему, Мэллори и Буллок будут ждать в передовом лагере первого ясного дня, а затем сразу же поднимутся в лагерь на 6 километрах и в течение четырех дней будут поднимать туда дрова и припасы, после чего отправятся на Лхакпа-Ла на отметку 6766 метров. Мэллори предложил, чтобы Уилер и Морсхед присоединились к нему, как все будет готово. Уилер был в восторге: такой график давал ему время завершить работу, принять участие в восхождении на Эверест и даже оставлял сутки на акклиматизацию.

Морсхед также сообщил об обстановке в верхнем лагере. «Судя по всему, Бери, Уолластон и Рэберн живут в одной палатке, – записал Уилер в своем дневнике, – а Мэллори и Буллок в другой! Довольно забавно. Бери и Мэллори не ладят друг с другом, как и Рэберн с Уолластоном, так что, если плохая погода продержится, быть ссорам». Морсхед рассказал и более важные новости, которыми Уилер поделился в письме жене. Мэллори намеревался пересечь верхнюю часть ледника Восточный Ронгбук и установить лагерь на высоте «7600–7900 метров на перевале, соединяющем Северный гребень с массивом Эвереста, и далее подниматься по этому гребню. Удастся ли это сделать – другой вопрос. Как бы то ни было, мы с Морсхедом собираемся участвовать в восхождении, и это здорово!»

Известие о штурме воодушевило их, но еще больше боевой дух в тот день подняли три тяжело нагруженных носильщика, которые медленно шли по долине вверх. «Мы внимательно рассмотрели их в бинокль, – писал Уилер, – и решили, что это, должно быть, почта!»

Почту отправили из Дарджилинга еще 1 июля, около десяти недель потребовалось, чтобы груз пересек затопленные разлившимися реками пространства Тибета. Только в передовом базовом лагере Говард-Бери получил более 200 писем, а также различные посылки и документы. Для Мэллори, пережидавшего непогоду в сырости и холоде, новости из дома были десятью «неделями любви» в конвертах. «Это всегда чудесный момент, – писал он позже, – когда получаешь почту и любовь и счастье заглядывают в каждую палатку».

В числе многих писем, полученных в тот день Мэллори, было одно, датированное 20 июля, от Джеффри Янга. Старый друг и наставник призывал к осторожности: «Организуй правильно попытку восхождения. Стремление к результату не должно подвергать вас опасности… Если вершина окажется с первого раза вне пределов досягаемости, нестрашно… Удачи! Главное – вернуться, даже вопреки амбициям». Мэллори ответил сразу же, отложив даже письмо жене.

«Возможно, еще до того, как ты получишь это письмо, будет результат, и мои предположения здесь покажутся глупыми. Но я должен их написать, потому что не могу думать ни о чем другом. Волнение, вызванное рекогносцировкой, позади, это было захватывающее приключение, и мы нашли хороший путь к горе… Сейчас вся ответственность лежит на мне. Буллок работает хорошо и надежно, но ты знаешь, насколько долго и изнурительно все время быть первым… Морсхед и Уилер присоединятся к нам на штурме. Морсхед поразительно вынослив, но, боюсь, у него не хватит легких для такой работы. Как будет подниматься Уилер, пока не знаю, но не жду от него многого. Если они оба не придут из своего лагеря, я возьму одного-двух кули, они прекрасные ходоки… Тут все дело в легких.

Господи, как бы я хотел видеть тебя, чтобы все обсудить… Джеффри, это все в целом довольно утомительно… Отношения с Бери были нелегкими, но теперь, кажется, они восстановлены, после того как вчера мы полезли по довольно легкой скальной гряде. Бери – человек со странностями, когда-нибудь я расскажу тебе, а я не люблю разногласия. В общем, нелегкое время…

Джеффри, где мне стоит остановиться? Это ужасно трудное решение, и есть не поддающаяся учету составляющая, связанная с физическим состоянием остальных, тем более в таких нестандартных условиях. И я отчасти даже надеюсь, что первым не выдержу!

Мне не жаль будет вернуться в цивилизацию и узнать, что происходит в мире. Возможно, наш мир плох, но я интересуюсь им даже здесь хотя бы как контрастом с Тибетом – ненавистной страной, населенной ненавистными людьми. У больших гор своя красота, Макалу, например, поразительна. Но в целом они разочаровывают, они бесконечно менее красивы, чем Альпы».

Мэллори, разумеется, не делился ни с кем этими сомнениями. Но он чувствовал, как на него ложится бремя экспедиции, и старался следить за каждым участником, чтобы не пропустить признаков слабости. Его мнение о Говарде-Бери действительно улучшилось. Начальник экспедиции получил письма с вестью о перемирии в Ирландии, чему все обрадовались. «Довольно легкая скальная гряда» накануне фактически стала первой совместной работой на горе, и пришлось преодолеть несколько жандармов. «Я нахожу эту гимнастику на высоте более 5800 метров очень утомительной, – писал Говард-Бери, – но Мэллори, казалось, ничуть не возражал против нее». В свою очередь, Мэллори написал о Говарде-Бери: «Он шел довольно хорошо, уверенно и в целом оказался не столь неуклюжим на скалах, как можно было бы ожидать от сорокалетнего новичка».

И все же, несмотря на очевидную силу и хорошую физическую форму начальника экспедиции, Мэллори не мог довериться ему во время предстоящего штурма. То же самое касалось и Херона с Уолластоном, которые ему искренне нравились. Мэллори пообещал вечно «веселому и добродушному» Херону «взять образцы скал с вершины Эвереста». Уолластон поражал Мэллори, но он не был альпинистом: «Уолластон, на мой взгляд, вещь в себе, он трясется над своей коллекцией, в ней чего только нет – от дохлых крыс, которых невероятное количество, до бабочек. Он всегда весел и дружелюбен, но у меня сложилось впечатление, что он устал от экспедиции больше всех нас. Конечно, сейчас мы отчасти вынуждены плыть по воле ветра, подобно облакам, и стараемся не считать дни и не думать, что время поджимает».

Основными проблемами оставались нехватка времени и погода. 10 сентября Мэллори под влиянием импульса решил сдвинуть график, отправив записку Уилеру и Морсхеду, чтобы они пришли в лагерь на следующий день. «Два дня вместо четырех, – записал Уилер в своем журнале. – Мэллори довольно часто меняет планы. Ничего не остается, придется все бросить и завтра идти наверх. Как смогу закончить работу в этой долине, непонятно».

На следующее утро они с Морсхедом прошли 8 километров, набрав 600 метров по вертикали. В лагерь прибыли в полдень, но обнаружили, что Мэллори и Буллок пошли еще выше. «Здесь гораздо холоднее, – писал Уилер, – сыро и неприятно. В обед всего плюс 4 градуса».

Мэллори зря торопился. Через сутки им с Буллоком пришлось вернуться. Выпало почти 1,5 метра снега, и оставалось лишь ждать, пока днем не будет солнца, а ночью мороза, чтобы снег начал держать. Спускались они под дождем со снегом, и Буллок воспользовался своим розовым зонтиком. Пока они шли, выпало еще 15 сантиметров снега. «Куртка промокла, – записал Буллок в дневнике в тот вечер, – ночь пришлось провести в свитере. К счастью, у меня их два».

Бездействие стало пыткой. «С тех пор как я поднялся сюда с базы, не сделано ровным счетом ничего, – сетовал Уилер, – целых девять дней впустую. Это отвратительно. Мэллори, конечно, совсем измучился. Он очень азартен».

На следующее утро, 13 сентября, мороз усилился, время от времени шел снег, а к завтраку небо совсем затянуло. «В лагере очень сыро, – писал Уилер. – Делать нечего, остается только лежать в постели. Ноги почти замерзли, несмотря на двое носков и домашние туфли из шерсти. И все это я еще засунул в голенища сапог. Ночью в палатке отрицательная температура. Вода в стакане замерзла, сапоги тоже».

Днем, когда похолодало до минус 10, Говард-Бери, Мэллори, Буллок и Уилер собрались в одной палатке, чтобы сыграть в бридж. «Впервые с марта сели поиграть, – вспоминал Уилер. – Мне понравилось. Довольно равная игра». Затем выпал еще метр снега. В лагере не осталось топлива, так как любую деревяшку приходилось тащить за 8 километров из долины. «Холод и сырость пробирают до костей», – писал Уилер в письме Долли. Ему не давала покоя мысль о ящике прекрасной мадеры, обещанном экспедиции, чтобы отметить день рождения короля. Возможно, это вино уже доставили в Кхарту. «Было бы, ей-богу, неплохо! Просто слюнки текут», – думал Уилер.

Утром пришел Херон. Без вина, но с новой почтой. Некоторые письма пришли в Дарджилинг всего двумя неделями ранее. В остальном все было по-прежнему, только холод отнимал все больше сил. Даже в передовом базовом лагере британцы спали на высоте, превышающей Монблан на 600 метров. Никогда прежде люди не проводили столько времени на таких высотах и не подозревали, что с каждым часом слабеют. «Теперь Мэллори словно переключился, – отмечал Уилер 14 сентября, – с сильной спешки на ожидание. Нужна по крайней мере неделя после наступления хорошей погоды, чтобы предпринять восхождение». Мысль переждать непогоду имела все основания, но только делать это стоило значительно ниже. Днем Мэллори мечтал, как вернется к Рут, о встрече с ней на набережной в каком-нибудь залитом солнцем средиземноморском портовом городке. По ночам Буллок будил его, потому что Мэллори часто переставал дышать, как ему казалось, на несколько минут.

У Морсхеда одежда затвердела от пота и мороза, а лицо почернело от ветра и холода. Больше всех страдал Рэберн. В письме к Рут Мэллори назвал его «дряхлым, болтливым, пустым и вызывающим жалость стариком». В тот вечер Рэберн сделал любопытный жест, подарив Уилеру экземпляр своей книги «Искусство альпинизма», которая вышла из печати всего год назад. Это была не только книга, но и руководство по скалолазанию, в нем Рэберн собрал все, что знал и пережил как альпинист. Уилеру книга понравилась, но он поразился тому, что автор тащил ее с собой из Дарджилинга[103].

Мэллори видел уныние в «странных бородатых лицах» своих спутников. «Уже слишком поздно для столь масштабной затеи, – писал он Рут. – Наверняка столкнемся с сильным холодом, я не сомневаюсь, что чем дольше задержка, тем холоднее будет. С другой стороны, наконец-то наступит хорошая погода. Мои шансы, а это шанс всей жизни, полагаю, к тому времени будут уже невелики, и все мои надежды и планы улетят, куда подует муссон».

Но случилось чудо. Погода переменилась, и утро 16 сентября выглядело очень многообещающе. «Чудо из чудес! – восклицал Мэллори в письме Рут. – Мы проснулись и обнаружили, что все изменилось: небо чистое, никаких плотных низких туч, несущихся по долине, только прохладный ветер гонит высокие облака с севера». Уилер проснулся рано, отправился наверх и установил на высоком холме напротив лагеря лучшую станцию, сумев впервые сделать круговую фотосъемку на 360 градусов – всего восемь фотографий местности под безоблачным небом. Мэллори, Морсхед и Буллок пошли вверх по той же стороне долины, на некоторое время разделились, но вернулись вместе из-за начавшейся после полудня бури.

К вечеру снова прояснилось, и было решено сделать групповой портрет в полном составе в горах. Мэллори с трубкой в руке сидит, словно деревянный, на походном стуле рядом с Уилером, сзади Говард-Бери, выглядящий несколько щегольски – он в жилете, клетчатом пальто и при галстуке. Почти у всех мрачные лица. «Собрались для великого штурма, – писал Мэллори своему другу Герберту Риду. – Альпинисты и геодезисты, начальник, врач, геолог, требующий камень с вершины, даже старина Рэберн, в последний момент примчавшийся сюда, – все мы в ожидании желанного друга, который, наверное, никогда не покажется, – солнца, которое может растопить для нас снег. С каждым днем шансов все меньше. Ночи становятся холоднее, кули все тяжелее работать на такой высоте… Дым от костра придает нашей поиздержавшейся компании некоторую бесшабашность».

17 сентября Уилер и Херон установили две новые станции на высоте около 6 километров. В тот же день Мэллори, Морсхед и Говард-Бери вышли из лагеря около двух часов ночи, чтобы подняться на Кама Чангри, одну из доминирующих вершин на юге, с которой открывается вид на долину Камы. Восхождение началось при свете полной луны. Позднее Говард-Бери писал, что, пока они шли, царила напряженная тишина. На юге всю ночь сверкали молнии, а горы – Канченджанга, Макалу и Эверест – выглядели как острова над облаками. «Внезапно луч солнца коснулся вершины Эвереста и вскоре залил золотым светом снег и гребни, а позади темная синева неба сменилась на оранжевый цвет. Макалу следующим поймал солнце и будто ожил, когда засветился. Затем лучи упали на белое море облаков, и все оно, подсвеченное, стало медленно подниматься и, казалось, начало биться о вершины-острова огромными белыми волнами. Такой восход редко удается увидеть, и его вряд ли забудешь».

Однако с рассветом «подъем стал еще более неприятным», отметил Говард-Бери. Потребовалось более шести часов на то, чтобы, проваливаясь в снег под ярким солнцем, пересечь ледник и взойти на гору высотой 6492 метра. Стояла сильная жара, и казалось, что нет ни глотка свежего воздуха. Мэллори и Морсхед чувствовали высоту, и это не сулило ничего хорошего. На вершине альпинисты отдыхали около трех часов, а затем спустились по более легкому пути, добравшись до лагеря к ужину и, как уже вошло в привычку, хорошо поиграли в бридж. В тот день участники набрали 1200 метров по вертикали за 16 часов накануне дня, когда надеялись начать штурм Эвереста.

18 сентября оказалось выходным: снегопад свел на нет любые попытки выйти из лагеря. Весь день британцы играли в карты, установив, как пошутил Говард-Бери, рекорд по высотному бриджу. Мэллори был не столь весел. «Я явно не в лучшей форме, – признался он в письме Рут. – Грустно, моя дорогая, но сейчас, да и в целом надежды нет».

Последний план Мэллори, изложенный в письме Джеффри Янгу, был прост, хотя в ретроспективе оптимистичен до невозможности. Они планировали сначала подняться в лагерь на 6 километрах, где уже все было готово – дрова, легкие палатки и продовольствие, а оттуда как можно скорее перебраться через Лхакпа-Ла, пересечь верхнюю часть Восточного Ронгбука и разбить третий лагерь, «на высоте около 7300 метров, надеюсь, где-то рядом с тем местом, которое мы называем Северным седлом. Оттуда легко подняться до плеча Северо-восточного гребня, высота 8200 метров или около того, а от него до вершины не должно быть никаких препятствий, разве что на крутом последнем отрезке, который выглядит очень грозно. Естественно, многое зависит от того, как высоко мы сможем довести кули с Северного седла на третий день от первого лагеря. И еще предстоит найти место для палатки. Если сможем поднять носильщиков на 600 метров [выше седловины], будет шанс, полагаю, не очень большой, доползти до вершины».

Вопрос, кто именно пойдет на штурм и как это все логистически обеспечить, занимал Мэллори бо́льшую часть дня. Теперь Морсхед и Уилер, по сути, вошли в альпинистскую группу. Они как бы стали единым целым с Буллоком и Мэллори и прекрасно ладили друг с другом. Морсхед, Буллок и Мэллори делили на троих палатку Уимпера, Уилер присоединялся к ним на каждый прием пищи, было «много разговоров и отличное настроение», а «остальные», как обозначил Мэллори, имея в виду Уолластона, Говарда-Бери и Рэберна, «обедали по-барски за столом в палатке-столовой». Однако, несмотря на новый костяк восходительской группы, Мэллори продолжал сомневаться в Уилере. «Он все еще кажется мне неподходящим, – писал Мэллори Рут. – Если не проявит больше выносливости, чем я от него ожидаю, то не смогу взять его с собой в день штурма».

Однако оставалось еще одно неизвестное – никто не мог предугадать, как поведут себя носильщики на большой высоте. Чтобы у британцев были шансы на вершину, требовалось установить штурмовой лагерь на высоте, на которую еще никогда не поднимался человек, не говоря уже о ночевке. По расчетам Мэллори, от Северного седла понадобятся 10 семикилограммовых рюкзаков – половина стандартного веса – только для того, чтобы занести наверх палатки, спальники и провизию для группы из четырех человек. Это означало, что до штурмового лагеря дойдут 14 носильщиков, 4 останутся, а 10 вернутся в нижний лагерь на Северном седле или ниже. Этим десяти потребуется укрытие, следовательно, как минимум 6 палаток, а также продукты и топливо для 18 человек придется перенести через Лхакпа-Ла, по верховьям Восточного Ронгбука, а затем вверх по не пройденному склону Северного седла. У экспедиции было 19 носильщиков, имевших опыт работы на льду. 16 научились это делать, работая с Мэллори и Буллоком, еще 3 подготовил Уилер. Но не все кули были здоровы, кроме того, экспедиция не имела достаточного количества высотных ботинок, чтобы обеспечить ими даже тех, кто оставался в хорошей физической форме. План изначально не имел шансов на успех, но пока люди делали все возможное, а гора и погода диктовали условия.

* * *

После холодной ночи – было минус 16 – Мэллори, Буллок, Морсхед и Уилер в 8:30 утра 19 сентября отправились из передового базового лагеря и за четыре часа добрались до лагеря на 6 километрах. Вечером прояснилось, и Уилер описал в своем дневнике великолепное зрелище: они видели Макалу и весь хребет, ведущий к Эвересту, а на востоке – «ложный закат, огромные розовые лучи света на темном небе». Позже вокруг луны появился красивый ореол, и в его свете Мэллори и Морсхед с 16 носильщиками отправились в 2:30 ночи к Лхакпа-Ла, неся 14 грузов и намереваясь установить там лагерь. Буллок остался с Уилером, который в то утро планировал установить станцию на седловине с видом на долину Кама.

У Мэллори и Морсхеда поначалу все шло хорошо. Ночь была холоднее предыдущей, согласно дневнику Уилера, а наст «хрустящий и твердый». Они поднимались первыми вместе с Санглу, который теперь исполнял обязанности сирдара, и одним резервным носильщиком по имени Дорджи Гомпа, который шел налегке. 14 носильщиков с грузами шли следом. Снегоступы оставили в лагере: их все равно на всех не хватало.

Менее чем через час они добрались до ледопада, который не дал Мэллори и Морсхеду перейти Лхакпа-Ла во время первой попытки ровно месяц назад. В августе Мэллори удалось миновать ледопад, поднявшись по скалам сбоку. Но теперь он вел группу людей с грузом, и требовалось найти проход. Мэллори пошел вперед по гладкому и многообещающему коридору во льду, который, однако, внезапно закончился несколькими трещинами, перебираться через которые было чересчур опасно в неверном лунном свете. «Мы попали в лабиринт и некоторое время шли, перебираясь по хрупким мостам через трещины фантастической глубины и преодолевали небольшие отвесные стены, но в какой-то момент стало понятно, что у нас серьезные неприятности». Носильщики боялись, решение Мэллори перепрыгнуть через особенно большую трещину не добавило им уверенности. Остановившись на «остром гребне между двумя чудовищными пропастями», Морсхед и Мэллори «обсудили ситуацию». Они решили обследовать участок левее и обнаружили еще один проход, который вел вверх и мимо опасных мест ледопада.

Наступил рассвет, и Мэллори объявил привал, чтобы дать людям возможность отдохнуть и «накопить немного тепла в озябших пальцах ног». Солнце осветило огромные снежные просторы, простирающиеся до перевала, но выше ледопада условия оказались гораздо хуже, чем представлял Мэллори. Снежной корки не было, только порошкообразный снег, настолько мелкий, что тропить было почти бессмысленно – сделанный след тотчас засыпало на ветру. Дорджи Гомпа, самый сильный из носильщиков, пошел вперед, прокладывая путь, – изнурительная работа, которая почти не облегчала подъем идущим следом. Каждый кули нес 13,5 килограмма груза и, по сути, каждый прокладывал дорогу сам себе. По воспоминаниям Мэллори, носильщики «сильно отстали». Сначала Китар, а затем и Нима Дордже и Анг Данел выбились из сил и отказались идти дальше. Мэллори отправил Дорджи Гомпу за одним из грузов, а сам продолжил тропить, чередуясь с Морсхедом и Санглу. Шаг за шагом люди брели к седлу, вскоре уже каждый двигался в своем темпе. Во время одной из частых остановок Мэллори и Морсхед оглянулись и увидели в некотором отдалении последнего носильщика, а рядом с ним что-то черное на снегу. Это был выбившийся из сил Дорджи Гомпа, который принес не один, а два брошенных груза.

Мэллори первым вышел на перевал в 11:20 утра. Вскоре подтянулись носильщики, поднявшие в общей сложности 11 грузов, которые сложили в ложбине неподалеку. Впервые Мэллори увидел полностью Северное седло, которое находилось менее чем в 5 километрах. Все планы, подробно описанные в письмах и обсужденные на совещаниях, развеялись сразу как дым. Седло оказалось гораздо более грозным препятствием, чем предполагалось. Это была колоссальная отвесная стена изо льда и снега высотой не менее 300 метров с огромными бергшрундами. О восхождении с этой стороны прямо на Эверест не могло быть и речи. Седловина оставалась единственным шансом. Внимательно рассмотрев все подступы к ней, Мэллори решил, что подъем возможен, но не так, как он представлял. «Туда нельзя идти неподготовленным людям, – писал он позже, – которые будут подниматься в одной связке с несколькими тяжело нагруженными кули, страдающими в той или иной степени от горной болезни. Да и сами сагибы тоже наверняка будут испытывать на себе воздействие высоты, так что невозможно представить успешное восхождение сейчас».

Любые мысли об установке лагерей на Северо-восточном гребне, да и вообще где бы то ни было выше подножия Северного седла, более не имели смысла. Перво-наперво требовалось просто найти маршрут вверх по этой устрашающей стене, и для этого, понял Мэллори, придется собрать «самую сильную партию, насколько возможно». И только потом, если все удастся, можно подумать о лагере выше, но это будет уже совершенно отдельная операция. Когда Мэллори вел усталых носильщиков прочь от Лхакпа-Ла, обратно вниз, через ледник Кхарта и через коварный ледопад к высотному лагерю, он точно знал, кто должен быть в составе последней партии. Говард-Бери и Морсхед еще пригодятся в последующих выходах, и, конечно, Уолластону как врачу, надо будет подняться, по крайней мере, на Лхакпа-Ла. «Но лишь Уилер, – писал Мэллори, – обладал достаточным альпинистским опытом, и я решил, что только он будет сопровождать Буллока и меня в первой попытке восхождения на седло».

Пока Мэллори и Морсхед отступали от Лхакпа-Ла, остальные участники экспедиции, наоборот, поднимались. Буллок и Уилер ранее пришли в лагерь на 6 километрах и должны были вернуться с изыскательских работ сразу после полудня. В то же утро, 20 сентября, наверх пошли Говард-Бери, Рэберн и Уолластон, оставив тибетского переводчика Гьялцена Кази ответственным за линию снабжения в Кхарте. Говард-Бери постарался и сумел добраться до верхнего лагеря за четыре часа, Уолластон и Рэберн с трудом дошли туда только двумя часами позже. Все трое были измотаны. «Всю дорогу я испытывал усталость, – вспоминал Говард-Бери. – Чтобы идти, требовалось прилагать усилия, но понадобилась уже вся сила воли, чтобы добраться до лагеря». Сложности заключались в высоте и жаре, во льду, отражавшем солнечный свет, а еще существовала постоянная опасность обезвоживания. Холодные ночи сменялись жаркими днями. «Солнце на этих высотах, – писал он, – один из главных врагов. Климат испытывает нас на прочность, а разброс температурных значений настолько велик, что ноги могут болеть от обморожения, но при этом получаешь солнечный удар».

Мэллори и Морсхед вернулись сразу после 16:00, последние носильщики пришли в лагерь незадолго до наступления темноты. Стоял прекрасный вечер. Когда солнце опустилось за Эверест, кольцо облаков вокруг вершины засияло янтарным светом. Сама гора была в тени, за исключением огромных струй снега, которые срывало «по всей длине гребней», вспоминал Говард-Бери. Люди стояли молча «и некоторое время наблюдали за этим необычным зрелищем, надеясь, что ветер утихнет». «К сожалению, вскоре предстояло испытать на себе, что значит сильный ветер на таких высотах», – писал начальник экспедиции.

На следующий день Уилер решил продолжить работу и, пока остальные отдыхали в ожидании перехода к Лхакпа-Ла и Северному седлу, он сделал станцию на высоте 6250 метров на возвышенности к северу от лагеря. Говард-Бери занялся ботаническими изысканиями и был поражен, обнаружив на такой высоте карликовую живокость и нежную белую камнеломку. Вечером Уолластон занялся медицинским обследованием участников. Рэберн явно выбился из сил и планировал остаться в лагере на 6 километрах. Пульс Уилера тоже вызвал беспокойство. Если раньше показания были в пределах 86 и 89 ударов, то теперь он оказался на отметке 93 – выше, чем у других альпинистов. «Похоже, у меня довольно высокий пульс, – записал Уилер в своем дневнике, – у большинства он около 90… Снег пошел в 2:30 дня».

На следующее утро, 22 сентября, Уилер с тремя носильщиками отправились наверх в 3:30 при семиградусном морозе. Они намеревались пройти до Лхакпа-Ла, устанавливая по пути станции фотосъемки. Остальные участники – Буллок, Уолластон, Мэллори, Морсхед и Говард-Бери – вышли за час до рассвета с 26 носильщиками, разделенными на четыре группы-связки. Снег держал, поэтому шли хорошо, и каждый дышал так, как велел Мэллори: один сильный и глубокий вдох на каждый шаг с короткой паузой через каждые несколько шагов. Рассвет застал их на леднике, свет зажег вершину Эвереста, которая была прямо впереди. Буллок и Морсхед шли первыми, повторяя маршрут, проложенный ранее по ледопаду. На подъеме к перевалу они вышли на мягкий порошкообразный снег. Говард-Бери крайне удивился, увидев клушицу, черного дрозда и следы лисиц и зайцев на снегу.

Также участники экспедиции увидели еще один отпечаток, удивительно похожий на след босой человеческой ноги. Носильщики точно знали, что это след йети, метохкангми, «дикого человека снегов», чудовищного существа, которое спускается в деревни, чтобы убивать мужчин, красть женщин и пить кровь детей и яков. Говард-Бери посчитал, что это след животного, скорее всего, волка, и счел историю о йети фольклором. В Англии тоже верили в буку, которым детей пугали, или в призраков. Но одно лишь упоминание об этой забавной находке в отчете начальника экспедиции в Times вызвало бурную реакцию в Лондоне. И возникла легенда об «отвратительном снежном человеке», а затем появились сообщения о возможном существовании целого племени диких горных людей, «высоких, мускулистых и очень волосатых», потомков некогда побежденной расы, нашедшей убежище в ледяных пещерах Гималаев. Позднее Говард-Бери очень удивился, узнав, что из всех достижений экспедиции 1921 года именно это «открытие», по сведениям прессы, «вызвало широкое обсуждение в научных кругах»[104].

Снежный человек совершенно точно недолго занимал умы участников экспедиции, поднимавшихся на Лхакпа-Ла. Говард-Бери первым вышел на седловину около половины одиннадцатого утра, спустя более чем шесть часов после выхода. Небо оставалось ясным, но дул сильный северо-западный ветер. Мелкий снег больно сек лицо, когда он впервые увидел размеры Восточного Ронгбука. По оценке Говарда-Бери, только спуск на ледник составлял не менее 370 метров. Затем придется преодолеть порядка 5 километров до, как ему показалось, «крутой и бесперспективной» ледовой стены. Он попытался сфотографировать местность, но пальцы буквально примерзали к металлу фотоаппарата. Стоило подумать, где разбить лагерь и в каком месте спускаться на ледник. Ветер сдувал огромные снежные флаги со всего гребня Эвереста. Было очевидно, что погодные условия только ухудшаются.

Вскоре подошли Буллок, Морсхед и несколько носильщиков. К этому моменту ветер задул с такой силой, что приходилось кричать, чтобы быть услышанным. Уилер тоже был на подходе, а вот Мэллори и Уолластон остались далеко позади. Уилер признался вечером в своем дневнике, что «это тяжелая работа, я шел довольно медленно», хотя он достиг седловины вершины к 11:30. Для Мэллори утро выдалось плохим, он чувствовал себя «беспричинно очень уставшим, когда поднимался по склону». Выйдя на седловину, он увидел, что остальные, кроме Уолластона, который брел следом, «прятались от ветра за кромкой перевала – лучшим укрытием, которое можно было найти в текущих условиях, и дрожали от потоков снега, поднимаемого с земли каждым порывом ветра». Мэллори высказался против того, чтобы «спуститься и разбить лагерь на другой стороне», беспокоясь о состоянии людей и понимая, какие могут возникнуть трудности на обратном пути. Он писал: «Я не заметил у своих спутников ни энтузиазма, ни бодрости, Санглу почти обессилел, да и остальные кули тоже были измотаны».

Все, что они смогли сделать, – установить семь палаток в неглубокой впадине, дававшей небольшую защиту от пронизывающего ветра, и залезть внутрь. Буллок и Уилер делили одну палатку Мида, Говард-Бери и Уолластон – другую. Мэллори и Морсхед ютились в палатке Маммери, в четырех других разместились носильщики. Говард-Бери позже сравнил это с залезанием в саквояж, но то был единственный способ выжить на таком холоде. Усилия, которые пришлось предпринять, чтобы забраться в палатку, словно «в собачью конуру», отнимало столько сил, что в процессе приходилось отдыхать. Несмотря на тесноту, никто не разговаривал. И не могло быть и речи о приготовлении еды. «Какое-то время, – писал Мэллори, – все было неподвижно… никто не шевельнулся от мысли, что мы наконец-то остановились на отдых; все хотели только покоя, но это был не привычный покой от уюта и тепла, а оцепенение, похожее на смерть, как будто дух нашей партии умер. Так оно и было; мы похоронили его наутро».

Весь долгий и тоскливый день выл ветер, а створки палаток, как вспоминал Морсхед, трещали и бились, словно под пулеметным огнем. Уолластон не мог вынести тесноты. «Мы все какие-то тупые и бестолковые, – писал он. – Удивительно, что до сих пор не перессорились». Говард-Бери физически чувствовал себя сносно, но «был довольно ленивым» и испытывал трудности с концентрацией внимания. Он сохранил аппетит, но только после захода солнца, когда температура упала, а ветер на время утих, Уилеру удалось разжечь спиртовку и разогреть мясной бульон, который все поели с галетами и консервированной холодной ветчиной. Только Мэллори более-менее проспал сносно всю ночь, предусмотрительно прорезав две щели в верхней части палатки. Остальные лежали в полузабытьи или вообще без сна, не в силах нормально дышать в стиснутом, плохо проветриваемом пространстве и до невозможности разреженном воздухе на высоте 6812 метров. К утру, вспоминал Говард-Бери, их «лица и руки приобрели странный синюшный оттенок», который Уолластон диагностировал как цианоз вследствие кислородного голодания.

Было морозно, но небо оставалось чистым, а ветер, дувший всю ночь, с рассветом утих. Уилеру удалось сделать чай, который пришлось пить быстро, потому что он почти сразу начинал замерзать. Мэллори смог разморозить сардины. Солнце поднималось выше, лагерь постепенно оттаивал, и, как писал Мэллори, «мы все становились чуть живее». Однако это не касалось носильщиков. Из 29 человек, вышедших накануне из нижнего лагеря, только 8 остались работоспособными. Высоту почувствовали все, несколько человек были сильно больны. Чтобы собрать команду из 10 носильщиков, пришлось тянуть жребий, и двух заболевших мужчин привлекли для переноски грузов против их воли.

Продолжать дальше в таком составе было опасно для всей экспедиции. На «небольшом совещании», которое Уилер назвал «конференцией», решили, что Уолластон, Морсхед и Говард-Бери начнут спускаться, пойдут назад, а Мэллори, Буллок и Уилер отправятся дальше. Для себя Уилер принял решение не отступать. За день до этого, даже в условиях очень сильного ветра, он понаблюдал и понял топографию окрестных гор с перевала Лхакпа-Ла. «Когда добрался до седловины, – вспоминал он в письме Долли неделю спустя, – узнал многих “старых друзей” в этой долине и полностью разобрался в географии, которая до сих пор оставалась весьма туманной».

С помощью Морсхеда Уилер установил станцию на Лхакпа-Ла, благодаря чему смог связать все, что сделал на леднике Восточный Ронгбук, с точками съемки в долине Кхарта. Далось это нелегко. Вскоре снова начался ветер. Они с Морсхедом ухитрились установить камеру на мягком снегу, в который человек проваливался «наполовину до колена… Теодолит и камеру получилось зафиксировать, а штатив опирался на ледорубы и на мешки с продуктами». Таким образом, Уилер зафиксировал самую высокую точку, достигнутую геодезистами Индии за все время существования Геодезической службы.

Говард-Бери, Морсхед и Уолластон собрали палатки и пошли назад, уведя большую часть носильщиков и снаряжение, которое могли унести. Среди десяти оставшихся носильщиков были все трое людей Уилера – Анг Пасанг, Лагай и Горанг, которые молча и неподвижно стояли на снегу, наблюдая, как уходят их друзья, а затем занялись упаковкой снаряжения, которое планировалось оставить на перевале. Мэллори сказал, что торопиться не стоит. На ветру и холоде на любую деятельность уходило больше времени – и на сортировку грузов, и на обработку веревок антиобледенителем, и на создание аварийного запаса. В итоге вышла группа около полудня (в половине одиннадцатого, по записям Уилера) с максимально облегченными рюкзаками, в которые упаковали лишь самое необходимое: палатки, спальники, одеяла и минимум еды. Серьезной проблемой оставалась вода. Даже Уилеру, признанному Говардом-Бери единственным экспертом по печкам Примуса, не удалось разжечь их на такой высоте. Люди растапливали лед с помощью спиртовой лампы, но ее хватило лишь для чая, и то не все могли напиться как следует. Спуск на ледник отряд начал, страдая от жажды. Мэллори и Буллок шли в одной связке с носильщиками, Уилер – в другой. К счастью, у подножия осыпи Уилер нашел воду и смог наполнить все бутылки: «Это большое подспорье при условии, что она не замерзнет».

Спуск на ледник оказался длиннее, а расстояние, которое они прошли по Восточному Ронгбуку, больше, чем предполагалось. Люди буквально тащились по снегу и льду и стали лагерем около 16:00 в 1,5 километра от подножия Северного седла, которое теперь возвышалась над ними. Высота здесь была 6553 метра. Место оказалось мрачное, закрытое почти со всех сторон, и было жутко холодно. Всюду лежал снег, а масштабы рельефа пугали не только неопытных носильщиков, но и Мэллори. «Мы все еще находились так низко, – писал он, – а все вокруг выглядело таким огромным… Колоссальные горы с трех сторон ощущались как нечто потустороннее и неземное». Люди надеялись, что хотя бы в тени гор найдут «штиль и умиротворяющее спокойствие бездвижного мороза». Ничего подобного: «Ветер нашел нас и здесь, и никогда еще не сталкивались мы с таким упорным и злобным врагом».

Они с трудом поставили пять палаток. Мэллори и Буллок делили одну, Уилер ютился один в другой, которая служила кухней. Носильщики разместились в двух «Маммери» и «Уимпере». Уилер считался «главным поваром», но все, что ему удалось разогреть, – чай, какао и бульон. Ветчина, печенье, шоколад, инжир, финики и изюм замерзли. Да и ни у кого не было аппетита. «На таких высотах и в таком дискомфорте много не съешь», – отмечал Уилер.

Наступила ночь. Страшные порывы ветра трепали палатки, угрожая сорвать их. Уилер лежал без сна, уверенный, что его убежище вот-вот унесет. Буллок провел «отвратительную ночь», у него замерзли ноги, тело окоченело, и он никак не мог избавиться от надоедливых мыслей. «Атмосфера, – отметил Мэллори, – не располагала ко сну». Но оказалось, что он отдохнул на удивление хорошо, как и накануне на Лхакпа-Ла, чего нельзя было сказать о носильщиках. Когда в шесть утра над ледником засияло солнце, только трое кули оказались готовы к работе – Горанг, Лагай и Анг Пасанг из команды Уилера.

Холод исключал ранний старт, и Мэллори решил дождаться, когда солнце поднимется выше. Уилер смог нагреть воду для чая и разморозить несколько банок сардин. Буллок оделся как следует для восхождения: «три пары подштанников и три шетландских свитера». В семь трое тибетцев и трое британцев отправились в путь в одной связке. Чтобы сохранить силы альпинистов, Мэллори послал Анг Пасанга и Лагая вперед – тропить. Они двинулись через широкую осыпь, уверенно поднимаясь по твердому снегу до правой, или северо-западной, стороны стены, а затем повернули налево и длинным траверсом пошли к седловине.

Для Мэллори этот маршрут не представлял технической сложности. «В моей памяти не сохранилось ничего примечательного относительно подъема, – писал он позже, – за исключением, пожалуй, черной бороды Уилера, который шел за мной». Если не считать нескольких ступеней, вырубленных во льду, чтобы преодолеть глубокую трещину, в остальном все было сравнительно просто. Взгляд Мэллори постоянно возвращался к стене Эвереста, он глядел на огромное округлое плечо, поднимающееся от Северного седла, и на скалы под Северо-Восточным гребнем. С первых же дней разведки Мэллори понял, что это единственная возможная линия восхождения. Теперь, когда весь маршрут оказался в поле зрения, он убедился, что был прав, кроме того, путь выглядел довольно простым, по крайней мере, до Северо-Восточного гребня. Масштаб горы искажал перспективу. Вершина была близкой, будто рукой подать, на самом деле до нее оставалось более 3 километров по горизонтали и около 2 – по вертикали. «Если раньше и были сомнения, что Северо-восточный гребень доступен, – писал он позже, – то теперь они исчезли. Ведь долгий путь вверх по этим легким скальным и снежным склонам [sic!] не представляет ни опасности, ни сложности».

Перспектива воодушевила Мэллори. Он чувствовал себя отлично и вышел вперед, чтобы преодолеть единственное сложное место, с которым они столкнулись на подходе к седлу, – крутой и мягкий снег, «достаточно глубокий, чтобы доставить неприятности». Это была, как вспоминал Уилер, «очень тяжелая работа», 500 изнурительных шагов, которые наконец-то привели альпинистов туда, куда они так долго стремились. Группа находилась на высоте 7010 метров. По оценкам Мэллори, они взошли на седловину около половины двенадцатого, это означало, что подъем занял чуть больше четырех часов. Уилер написал, что группа была на седле в десять утра, «всего в 2,5 часа от лагеря». Обоим можно простить эти неточности, ведь то, что пришлось вскоре испытать на Северном седле, потрясло всех до глубины души.

Первые признаки этого события проявились еще на подходе к седловине: в какой-то момент каждый человек вдруг оказался в морозном ореоле, «ореоле ветра» и вихрящегося снега. Затем, едва они вышли на высшую точку, ударил ветер неимоверной силы, ничего такого им ранее испытывать не доводилось. Это был безумный и дезориентирующий хаос, подобный тому, что Уилер испытал во Франции в грохоте взрывов снарядов во время сражения. Поначалу, признался он жене, ему было «страшно до невозможности», возникла непреходящая уверенность: все они погибнут, задохнувшись в снежном вихре. С трудом держась на ногах, Уилер закрыл лицо руками и с дисциплиной, отточенной в ужасе битв, сосредоточился на своем дыхании – постарался замедлить этот мир неистовства, пока не нашел новый ритм, делая вдохи во время затишья между взрывами бури.

Буллок с Мэллори чувствовали себя не лучше. Когда они приблизились к седловине, Мэллори ощутил «присутствие дьявола, танцующего во внезапном снежном вихре, который лишил меня дыхания». Он рефлекторно склонил голову, что позволило нормально дышать, и посмотрел на спутников. Горанг не выглядел растерянным, но измученные Анг Пасанг и Лагай сидели на снегу, прижавшись друг к другу. В тот же миг все скрыло пеленой снега. «Внезапный порыв ветра, – писал позже Мэллори, – сотворил миниатюрный смерч, в котором мы оказались чуть ниже гребня». Их спасла особенность рельефа седловины – двойная полка изо льда и снега, идущая по всей длине седла. Она обеспечила некоторую защиту от ветра, который дул с запада. Но дальше альпинистам предстояло ощутить всю силу шторма. Пока же они сидели с подветренной стороны и собирались с силами.

Люди прислушивались к своим ощущениям. Мэллори был здоров и чувствовал себя хорошо, надеясь, что сможет пройти вверх еще 600 метров – намного выше, чем кто-либо поднимался до сих пор. Его готовность поразила Уилера: «Мэллори был в наилучшей форме из всех нас. С Буллоком дело было табак. Я чувствовал себя более-менее, за исключением ног. Ни кровотечения из носа, сердце тоже не выделывало никаких забавных вещей». На самом деле Уилер к тому моменту потерял чувствительность в ногах и едва мог идти. Буллок собрал волю в кулак и был полон решимости подниматься дальше, но, как отметил Мэллори, у его старого школьного товарища «смелость по-прежнему никуда не делась, но явно закончились силы». Буллок позднее писал в дневнике: «Я был готов последовать за Мэллори, если бы он захотел пойти дальше, но был рад, что он решил этого не делать».

На самом деле за всех решил ветер. Пока альпинисты отдыхали, Уилер попытался погрызть замерзший инжир и допил воду, а Мэллори смотрел на высившийся над ними Эверест. Он вглядывался, ища препятствия на огромном плече, поднимающемся от седла к Северо-Восточному гребню. «Мы смотрели на грань плеча, сглаженную с левой стороны, оно шло вверх под не очень большим углом, – писал позже Мэллори Янгхазбенду, объясняя рельеф горы старому исследователю, благодаря которому у британцев появилась мечта об Эвересте, – легкие скалы и снег на всем пути к Северо-восточному гребню. Все, что мы видели раньше и на что надеялись, подтвердилось при ближайшем рассмотрении. Я не видел ни одного настолько сложного препятствия, чтобы партия подготовленных альпинистов не смогла преодолеть или обойти и выбраться на гребень».

Мэллори был настолько заворожен горой, что, казалось, не замечал жутких порывов ветра, дувшего прямо над ними. Волосы на его голове и ресницы покрылись инеем, но взгляд словно находился в другом мире. По правде говоря, Мэллори испытывал искушение пойти вперед, даже в одиночку. Но по мере того, как он изучал склон, надежда угасала. «Невозможно смотреть без содрогания. Этот взлет по всей длине открыт буре с северо-запада, которая обрушивалась на него со всей силой, – писал он Ягнхазбенду. – Снег на великом лице Эвереста взметался в беспрерывной пляске, и гребень, по которому пролегал маршрут, принимал на себя его неукротимую ярость. Мы видели, как выдуваемые потоки снега на мгновение отклонялись вверх в месте, где ветер бил в гребень, чтобы затем с ужасающей скоростью устремиться вниз метелью с подветренной стороны».

Линия снабжения тоже была весьма длинной и сложной. Отсюда, с семикилометровой высоты, она шла через ледник Восточный Ронгбук, а затем поднималась на 6766 метров на перевал Лхакпа-Ла, а дальше путь лежал к лагерям в долине Кхарта. У альпинистов уже не хватило бы сил для такого геройства. Даже если бы они поднялись еще на 600 метров над Северным седлом, что бы это дало? Рекорд высоты для Хинкса и Комитета Эвереста, имперскую славу для Янгхазбенда и статьи в британской прессе? Все это совершенно не интересовало Мэллори. Продолжать было просто глупо. Но он все же колебался и посмотрел на Уилера и Буллока. Никто не произнес ни слова. Напоследок Мэллори решил испытать силу ветра. Оставив носильщиков, все три британских сагиба пошли, точнее, повлеклись дальше по седловине, к высшей точке спасительного гребня, «чтобы проверить все на практике». Они преодолели менее 200 метров и «на несколько мгновений вышли на открытое пространство, а затем попятились назад». Ни у кого более не возникло желания продолжать. Ни один человек, полагал Мэллори, не продержался бы на таком ветру более часа. Уилер выразил эту мысль проще: «Мы бы умерли на этом гребне».

Таким образом, первые альпинисты в истории, ступившие на склоны Эвереста, испытывали смешанное чувство разочарования и облегчения, когда повернулись к ветру спиной и начали долгий и мучительный путь назад. Они не сомневались лишь в одном – что поступили правильно. Первой проблемой оказался спуск с седла. Ступени, с таким трудом вырубленные в снегу, исчезли под лавиной. В вое ветра никто даже не услышал, как она сошла. Мэллори понял, что рельеф Седла постоянно меняется и каждый раз будут возникать новые трудности, что этот склон представляет опасность все время. Он не мог знать, что в следующей экспедиции здесь погибнет 7 человек, что заставит даже британских джентльменов задуматься о силе стихии и мистическом предназначении горы.

Теперь Мэллори понимал, что обязан довести людей до лагеря. Уилер совсем перестал чувствовать ноги ниже колен и спотыкался, будто шел по пням. Когда они наконец добрались до подножия Северного седла, Буллок сел отдохнуть, велев остальным идти дальше. Они так и поступили и добрались до своих жалких убежищ из парусины чуть позже часа дня. Буллок появился только через два часа. От усталости и обезвоживания он потерял ориентацию и лишь с большим трудом нашел дорогу к лагерю. Мэллори сосредоточил все внимание на Уилере, ноги которого «показывали первые признаки обморожения». Более часа он растирал их китовым жиром, пока кожа не пришла в норму. В дневнике Уилер отмечает, что Мэллори спас ему ноги и, по сути, жизнь. Всю долгую холодную ночь Мэллори оставался рядом с пострадавшим, а Буллок, не в силах заснуть, сидел в другом конце палатки, наконец-то получив возможность «с удовольствием выкурить трубку».

* * *

Во второй половине дня 23 сентября Говард-Бери, Уолластон и Морсхед без происшествий спустились с Лхакпа-Ла в лагерь на высоте 6 километров. Разница в 600 метров по вертикали была поразительна, как и «роскошь» экспедиционной жизни: теплые палатки, нормальные походные постели, хорошие еда и вода. Спали все хорошо, кроме начальника экспедиции, которого разбудил носильщик, распевавший молитвы посреди ночи. Утром в лагере повисло напряженное ожидание. Уолластон как врач с самого начала не одобрял идею подъема на Северное седло. Рэберн все еще тешил себя иллюзией, что сыграет какую-то роль в экспедиции. Обычно невозмутимый Морсхед был огорчен несколькими письмами Хинкса, написанными в весьма раздраженном тоне, – секретарь Комитета Эвереста требовал меньше заниматься восхождениями и больше – геодезической работой, потому что комитет отчаянно нуждался в карте. Говард-Бери просто беспокоился о своих людях. В течение дня он наблюдал за горой и видел, как усиливается ветер и как с каждым часом снежные флаги, сдуваемые со склонов горы и окрестных хребтов, становятся все длиннее. Вскоре Лхакпа-Ла исчез в белой пелене, и можно было только гадать, в каких условиях оказалась передовая группа на Северном седле.

Следующий день выдался теплым и ярким, и британцы даже позавтракали на улице. Говард-Бери отправился на прогулку и поднялся чуть выше лагеря, откуда открывался «превосходный вид на Эверест и Макалу с их ужасающими обрывами и красиво рифленными снежными склонами». Но в верхней части гималайских гигантов ветер не унимался по-прежнему, и «гребни Эвереста белели в ореоле сдуваемого снега». Только значительно позже Говард-Бери узнал, что это типичная сезонная погода. Когда муссон подходит к концу, шквальные ветры обрушиваются на Гималаи с северо-запада, особенно сильно они дуют на высотах более 7 километров. Взойдя на Северное седло в последнюю неделю сентября, группа Мэллори, по сути, оказалась едва ли не в эпицентре урагана.

После прогулки начальник экспедиции грелся на солнце с чашкой чая, не спуская глаз с Лхакпа-Ла. Внезапно на перевале появились черные точки, которые медленно двинулись вниз. Уолластон с облегчением насчитал 13 человек, цепочкой шедших по леднику. Они с Говардом-Бери следили за их продвижением до полудня.

Обратный путь передовой группе дался нелегко. После второй тяжелой ночи на ветру и холоде у Уилера теперь сильно болели ноги, и Мэллори отбросил все мысли о повторной попытке подъема на Северное седло. Похоже, только он был в форме. Носильщики передвигались с трудом, состояние Уилера не могло не беспокоить. То, что Мэллори ждал рассвета 25 сентября, чтобы принять окончательное решение, возможно, показывало растущую одержимость, которая вскоре станет доминирующей и приведет его к смерти. По словам Уилера, они выдвинулись в 8:15 утра, Мэллори пошел первым. Ветер не стихал, поэтому он повел группу к скальному гребню южнее Лхакпа-Ла, где носильщики могли бы иметь под ногами надежную опору. Медленно, шаг за шагом, они поднимались к перевалу, а ветер все усиливался. В какой-то момент Дорджи Гомпа отстал, и Буллоку с Горангом, которые сами едва шли, пришлось вернуться, чтобы спасти отставшего. Уилер и Мэллори шли впереди, ведя в связке носильщиков.

Когда люди наконец поднялись на перевал спустя почти пять часов после выхода, налетел снежный вихрь такой силы, что все от страха застыли, задыхаясь и не зная, куда податься, вперед или назад. Несколько носильщиков были на грани паники. Мэллори подвел их к укрытию в углублении, где раньше стояли палатки высотного лагеря. Они дрожали, стоя спиной к ветру, возле тайника с припасами, оставленного партией Говарда-Бери. «Вдруг, – вспоминал он позже, – мы разом подтащили все припасы к краю, столкнули их и смеялись, как дети, наблюдая, как они, подпрыгивая, катятся примерно метров на 200 вниз». Эта выходка придала сил, она символизировала окончание экспедиции.

Все следы на леднике от Лхакпа-Ла оказались под слоем свежего снега. Он был глубоким, и спуск с седловины получился долгим, а последний подъем на 90 метров от ледника до лагеря – мучительным. Уилер пришел «около четырех дня, очень уставший, но довольный». Буллок появился незадолго до заката, а вскоре подошел и Мэллори. «Мне понравилась прогулка, – писал Уилер Долли вечером, – но, если пришлось бы вновь пойти на перевал, я бы как следует утеплил ноги». Буллок в своем дневнике размышлял о товарищеской обстановке в лагере: «Мы провели приятный вечер – последний вечер перед фактическим завершением экспедиции». А Мэллори писал Рут: «Сомневаюсь, что хоть одно подобное восхождение совершалось с меньшим запасом прочности, чем у нас. Я вел за собой всю партию до конца».

* * *

Можно было ожидать, что после таких испытаний участники экспедиции отдохнут, спустятся в нижний лагерь, а затем вернутся в Кхарту и начнут планировать долгий поход через Тибет в Индию. Вместо этого люди просто разошлись, словно игроки по окончании долгого матча. 26 сентября Уилер, Уолластон и Говард-Бери отправились на юг, в долину Кама, через перевал Карпо-Ла. Уилер еще не бывал здесь. Несмотря на больные ноги, он упорно выполнял свой долг и установил станции и на Карпо-Ла, и на Шао-Ла, и в нескольких промежуточных пунктах. Говарда-Бери что-то влекло обратно в долину. Он поднялся на горную гряду между Макалу и Эверестом на отметку 6700 метров, доказав в первую очередь самому себе, что имеет хорошие задатки альпиниста, хотя Мэллори сомневался, что ему удастся. Уолластона, конечно же, более всего интересовали растения. И он вообще был рад уйти с больших высот. «Воздух в Тибете прекрасен, бодрит, – писал он позже, – но это не мое, не моя страна».

Буллок остался в верхнем лагере еще на сутки, пока последние носильщики спускались с Лхакпа-Ла, и пока еще 20 кули, которые должны были спустить снаряжение и оставшиеся припасы, не прибыли из Кхарты. Утром 26 сентября Мэллори и Морсхед спустились в долину, чуть позже Буллок и Рэберн догнали их, прибыв на базу 28 сентября как раз к обеду.

Буллок давно планировал отправиться назад вместе с Мэллори по самому короткому пути – на юг от Кампа-Дзонга через Серпо-Ла в долину Тисты и вниз, в Гангток и Дарджилинг. Но даже он удивился скорости Мэллори – тот хотел выступить уже утром 30 сентября. Таким образом, у Буллока остался всего день, чтобы попрощаться с дзонгпёном, забрать несколько сувениров (серебряное молитвенное колесо, старый меч и буддийскую тханку) и собрать вещи для трехнедельного путешествия. Как отметил Мэллори в записке Рут 29 сентября, «теперь домой на всех парах».

Говард-Бери вернулся из долины Кама поздно вечером 30 сентября и был шокирован, узнав, что Мэллори и Буллок ушли всего несколькими часами ранее, не попрощавшись. Он поручил им спустить все запасы из высотных лагерей в долине Кхарта, но они, очевидно, доверили эту задачу Гьялцену Кази и Чхетену Вангди. Руководитель экспедиции был настроен не очень благодушно, когда 2 октября писал Хинксу в Королевское географическое общество: «Мэллори и Буллок оказались совершенно бесполезны. Они никогда не пытались помочь, а теперь так торопятся вернуться в цивилизацию, что просто ушли. Им обоим не нравится Тибет и мелкие неудобства, связанные с путешествием». Во втором письме, написанном в тот же день, Говард-Бери пожаловался на альпинистов Янгхазбенду.

Но Мэллори было все равно. Он не видел семью уже пять месяцев. Его дочерям было соответственно 6 лет и 4 года, он пропустил дни рождения обеих девочек, которые родились с разницей в три дня в сентябре, и первый день рождения сына. Мэллори действительно нес на своих плечах бремя восхождения и делал все возможное для достижения успеха. Лишь время и история покажут, сколь тесно он связал свою судьбу с Эверестом. Но когда он отправился в обратный путь в последний день сентября, его мысли были только о доме.

* * *

Оставшиеся участники разошлись в разные стороны – кто завершал работу, а кто удовлетворял в последнюю минуту желание увидеть новую страну. К ужасу Уолластона, не слишком выносливый Рэберн 1 октября отправился в четырехдневный поход по долине Кама. Морсхед отбыл из Кхарты днем позже вместе с Гуджаром Сингхом вверх по Пхунг-Чу, чтобы завершить изыскательские работы к северу от Тингри на южных берегах Брахмапутры. Херону тоже предстояло заполнить кое-какие пробелы в геологической съемке. Они с Морсхедом планировали нагнать экспедицию в Шилинге, в четырех днях пути от Кампа-Дзонга.

4 октября Рэберн вернулся из своего вояжа, на следующий день основной экспедиционный отряд в составе 4 сагибов и 150 носильщиков свернул базовый лагерь и отправился в путь. После Кампа-Дзонга Уилер, Херон и Рэберн пошли на юг вслед за Мэллори и Буллоком через Серпо-Ла в Сикким. Говард-Бери и Уолластон с основной частью запасов продолжили путь на восток до Пхари, чтобы затем пойти в Дарджилинг через долину Чумби и британское торговое представительство в Ятунге, где чуть более года назад, 14 августа 1920 года, Говард-Бери встретился с Чарльзом Беллом и попросил у него помощи для разведки Эвереста. Теперь, когда начальник экспедиции прибыл в Ятунг, отряд 90‐го пенджабского полка в полном составе выстроился, чтобы воздать почести и отметить таким образом достижения экспедиции.

Один за другим участники покидали Тибет и возвращались домой через Индию. Буллок встретился со своей женой Элис 8 октября в Лачене в верхней части долины Тисты, где монахини выхаживали Рэберна после того, как он едва не умер. Морсхед прибыл в Дарджилинг 16 октября, здесь его ждала жена Иви, беременная вторым ребенком, и маленький сын, который совсем не помнил своего отца. Долли дождалась своего мужа Уилера 19 октября. Они переночевали в Пашоке и на следующий день спустились в Дарджилинг. В тот же день прибыли Рэберн и Херон. Говард-Бери и Уолластон вернулись в цивилизацию последними и оказались в Дарджилинге только 25 октября, через 20 дней после ухода из Кхарты.

К тому времени Мэллори уже давно уехал. Он написал Рут 20 октября из Бенареса, промежуточной остановки на железной дороге из Дарджилинга в Бомбей, подтвердив, что его корабль Malwa отплывает 29 октября и должен прибыть в Марсель 12 ноября. Мэллори писал о всяких мелочах, начиная от экскурсий вдоль Ганга, покупке шелка до мелких недомоганий, которые начались после спуска с Тибетского нагорья: распухшего горла и ревматических болях в ногах. Он ничего не написал об Эвересте, хотя знал, что уже обсуждается новая экспедиция на гору. За четыре дня пребывания в Дарджилинге, которые Мэллори назвал «очень веселым временем», его чествовали на вечеринках, и не было отбоя от женщин, желавших потанцевать с ним на официальном балу у лорда Рональдсея. 15 сообщений Говарда-Бери в Times, подготовленных в Лондоне Джоном Бакеном, вызывали ажиотаж всякий раз, как публиковались. Эти депеши, отправленные из экзотического Тибета сначала курьером, а потом по телеграфу, все равно поступали с большими перерывами, что лишь усиливало напряжение и разжигало воображение британцев не хуже романов Диккенса. Права Times на эксклюзивные материалы побуждали всю остальную прессу как в Британии, так и в Индии изворачиваться и приукрашивать действительность, что в конечном счете только возвышало приключение в общественном сознании.

Артур Хинкс, этот «Свенгали Эвереста»‌[105], бомбардировал письмами команду исследователей, в частности донимая Уилера и Морсхеда требованиями и просьбами предоставить карты. «Нам не на что полагаться, – писал он Морсхеду 12 октября, – кроме как на туманные сообщения в телеграммах и бессистемные названия, написанные карандашом на обратной стороне фотографий. Мы не можем понять запутанную географию ледника Восточный Ронгбук, верховьев долины Кхарта, нескольких перевалов на Северном гребне и его продолжении, то же касается и Северо-восточного гребня».

«Боюсь, вы, скорее всего, плохо представляете трудности, с которыми нам пришлось столкнуться из-за ужасной погоды… В августе мы сами еще не до конца разобрались в географии долин Восточного Ронгбука и вряд ли могли послать вам информацию, которой не имели», – отвечал Морсхед.

Хинкса это не остановило, в ответном письме он писал: «Мы начинаем отчаиваться и боимся, что вообще от вас ничего не получим».

В публичной плоскости дела обстояли иначе. Участников экспедиции, в частности геодезистов, приветствовали за выдающиеся достижения. Более 31 тысячи квадратных километров неисследованной территории были нанесены на карту в масштабе четверти дюйма, а еще 62 тысячи квадратных километров ранее исследованных земель были картографированы с гораздо большей точностью. Уилер со своей фототехникой картографировал более 1,5 тысячи квадратных километров территорий, непосредственно прилегающих к Эвересту, в самом сердце горного массива, в масштабе одного дюйма[106]. Уже одно это было серьезным техническим прорывом. Стоимость работ для Индийской геодезической службы измерили с бюрократической точностью, получилось 3,9 рупии за квадратную милю – выгодная сделка для империи, которую по достоинству оценил даже Хинкс, известный своей скупостью.

Еще до отплытия участников из Бомбея предварительную цветную карту отправили Комитету Эвереста. К концу ноября Уилер, все еще находясь в Дарджилинге, завершил составление примерной карты района Эвереста в масштабе полдюйма. Всю зиму он провел в Дехрадуне и работал, не поднимая головы, над созданием окончательного варианта карты в масштабе одного дюйма. Когда три листа карты получили в Лондоне вместе со всеми координатами и высотами, отмечалось, что погрешность точек пересечения была в пределах одной-двух секунд по широте и долготе и в пределах 15 метров по высоте. Учитывая условия на горе, точность измерений Уилера оказалась поразительной. Его карта станет основой для всех последующих картографических работ в регионе. Уолластон, с некоторым презрением думавший о Хинксе и других членах Комитета Эвереста, сидевших все это время в мягких креслах, специально написал в своем публичном отчете для Королевского географического общества: «Лишь те, кто побывал на этих высотах, могут понять, какого труда стоила эта работа».

Из всех многочисленных достижений экспедиции – открытия новых видов растений и насекомых, геологических исследований Херона, имевших серьезные последствия, расширения британского присутствия на всей северной стороне Гималаев – было одно, которое Мэллори не мог выбросить из головы, пока добирался домой через огромные пространства Индостана. Экспедицию отправили к Эвересту в то же время, когда наступает высокий сезон в Альпах, видимо, по наивности кто-то посчитал, что и для Гималаев это время будет оптимальным. Таким образом, участники экспедиции впервые достигли горы лишь в июне, и работать в окрестностях Эвереста пришлось в самый разгар муссона – наиболее неблагоприятное время, за исключением конца сентября, когда дуют ураганные ветры. Альпинисты и исследователи испытали на собственной шкуре и то и другое, и весьма примечательно, что все, кроме Келласа, вернулись живыми. Как писал Морсхед Джеку Хазарду, своему второму командиру на Сомме и прекрасному альпинисту, которого не взяли в экспедицию 1921 года из-за военных ран, «похоже, что май и июнь наиболее подходящие месяцы для восхождения, но я сомневаюсь, что удастся организовать экспедицию в мае 1922 года».

Однако именно этим уже вовсю занимался Комитет Эвереста. Янгхазбенд стремился не упустить волну общественного интереса, который мог ослабнуть, если следующую экспедицию отложить до 1923 года. Хинкс беспокоился, что Тибет, открывшийся благодаря Чарльзу Беллу, может закрыться вновь. Белл все еще был в Лхасе, ведя секретные переговоры, и продолжал заниматься этим, пока экспедиция находилась в стране. Хотя инициативы Белла поддерживал Далай-лама XIII, против ожесточенно выступало консервативное настроенное духовенство.

Белл помог экспедиции, но ради исследования Эвереста он не собирался поступаться ни британскими интересами, ни тем более ставить под угрозу свою безопасность и положение. Жалобы на поведение альпинистов привели его в ярость. 13 октября, то есть уже довольно поздно, он приказал Говарду-Бери, который двумя неделями ранее отбыл из Кхарты, прекратить убийство животных. Исследовательская работа Морсхеда стала огромной дипломатической проблемой. Еще до того, как экспедиция начала путь к Эвересту из Дарджилинга, Белл через Министерство иностранных дел дал специальные указания Индийскому геодезическому управлению, чтобы Морсхед не проводил изыскательских работ «вдали от основных путей и окрестностей Эвереста, чтобы не вызвать подозрений у тибетцев». 29 марта 1921 года глава Индийского управления полковник Чарльз Райдер, знавший о требованиях Белла, написал Янгхазбенду, потребовав, чтобы в прессу не просочилось никаких упоминаний о географических исследованиях. Однако Хинкс и Королевское географическое общество поступили с точностью до наоборот. Янгхазбенд получил довольно язвительную записку от Бейли через две недели после возвращения альпинистов в Англию: «Белл не очень-то рад. Он считал, что основное это Эверест, а экспедиция занялась картами».

Геолог Херон не менее сильно оскорбил чувства тибетцев. 28 сентября, через четыре дня после штурма Северного седла, Чарльз Белл получил письмо от тибетского премьер-министра с жалобой от властей Шегара. Утверждалось, что постоянные перемещения британцев беспокоят монахов и отшельников в Ронгбуке, кроме того, отмечалось, что альпинисты выкапывали из земли драгоценные камни, бирюзу и рубины в священной долине Ронгшар и в Шегар-Дзонге. «Мы согласились на исследование Эвереста, – писал премьер-министр, – но это согласие используют как предлог для раскапывания земли и добычи камней из самых священных холмов Тибета, населенных свирепыми демонами. Могут вспыхнуть смертельные эпидемии и среди людей, и среди скота. Пожалуйста, не позволяйте вашим исследователям делать сверх позволенного и добейтесь их скорейшего ухода».

Белл понимал, что никаких драгоценных камней участники экспедиции не крали и не занимались добычей полезных ископаемых, но он знал и тибетский дипломатический этикет, и тибетскую культуру, и объяснение Херона не доставило Беллу радости, особенно в свете эпидемии скарлатины, которая охватила Тибет в последние месяцы 1921 года. «Вынужден заявить, – писал Херон, – что никоим образом не нарушал покоя демонов. Я не занимался добычей ископаемых, а легкого постукивания молотком, уверен, недостаточно, чтобы встревожить даже самых робких представителей подземного братства. Может, это Уилер виноват из-за его склонности сооружать чортены и ставить станции? Однако в следующий раз я изгоню демонов благочестивым припевом тибетской мантры под аккомпанемент молотка».

Именно такое отношение привело Белла в ярость и стало причиной того, что ни один геолог, особенно Херон, не будет более сопровождать следующие экспедиции на Эверест. Также, учитывая пожелания тибетцев, в состав новых экспедиций не войдут сотрудники Индийского геодезического управления. Натуралист сможет поехать, но только при условии, что ни одно животное, птица или насекомое не пострадают.

Все члены Комитета Эвереста прекрасно понимали влияние Белла как в Лхасе и Калькутте, так и в Министерстве иностранных дел в Лондоне, поэтому начали активно действовать. 3 ноября, когда Мэллори еще плыл на корабле по Индийскому океану домой, Хинкс написал Уолластону о «срочной необходимости продолжать работу, поскольку ситуация в Тибете может измениться». В тот же день Хинкс отправил письмо Мэллори, сообщая, что вторая экспедиция состоится в 1922 году и что уже определены даты. Чтобы отправиться из Дарджилинга к горе 21 марта, альпинисты должны были отплыть из Англии 1 марта, то есть до начала новой экспедиции оставалось чуть более трех месяцев. Местность разведана. Это будет сугубо альпинистское мероприятие, все восходители отправятся на ледник Восточный Ронгбук и Северное седло, а все силы будут брошены на достижение вершины. Хинкс надеялся не только на то, что Мэллори снова поедет в Тибет, но и на то, что большую часть января и февраля 1922 года он проведет, разъезжая по стране с лекциями и собирая средства для новой экспедиции. Написал Мэллори и Янгхазбенд: «Мы не можем ждать 1923 года. Интерес общественности к Эвересту сейчас настолько высок, что нельзя допустить его охлаждения. Мы очень надеемся, что в следующем году вы снова отправитесь к горе».

Мэллори ответил уклончиво. «Я заеду к вам, как только вернусь домой, – написал он Хинксу 10 ноября. – Но когда это будет? Моя жена должна сначала хоть немного отдохнуть на юге Франции, она этого заслуживает. Между нами: мне до смерти надоели путешествия и путешественники, отдаленные регионы, поезда и корабли, яркое солнце, иностранные порты, темнокожие лица. Я хочу видеть только свой маленький дом, а уже потом, может быть, пройтись по Пэлл-Мэлл, насладиться красотой площади Сент-Джеймс и прогуляться по району Блумсбери в тумане».

На самом деле Мэллори был потрясен. Когда пароход подошел к Марселю, где ждала Рут, Мэллори написал записку своей сестре Эви, в ней сквозит отчаяние: «Они не могут организовать новую экспедицию так скоро, тем более я сообщил им, что не стоит пытаться лезть на гору без восьми первоклассных альпинистов. Они не сумеют найти восьмерых, на это, возможно, уйдет год. Но Хинкс хочет знать сейчас, пойду ли я снова. Когда они потребуют ответа, я скажу, что пусть сначала получат согласие остальных семи. Пусть изучают список членов Альпийского клуба, а потом пишут письма с просьбой высказать мое мнение о различных кандидатах. Я не поеду в следующем году, как говорится, за все золото Аравии».

На следующий день, 11 ноября, отмечалась третья годовщина окончания войны. По всей Британской империи мужчины и женщины застыли в минуте молчания. Ритуал поминовения, который соблюдали капитан, команда и пассажиры на борту, вызвал у Мэллори еще более сильную тоску по дому, семье и друзьям. «Бог с ними, с Эверестом и дикой красотой, – писал он своему старому товарищу по Кембриджу Дэвиду Паю, заимствуя некоторые строки из письма Хинксу. – Я устал от путешествий и путешественников, далеких стран и невоспитанных туземцев, поездов и кораблей, сверкающих мавзолеев, иностранных портов, темнокожих лиц и ослепительно яркого солнца. Я хочу увидеть знакомые лица и, возможно, Блумсбери в тумане, а потом английскую речку и скот, пасущийся на лугах».

Он был благодарен просто за то, что остался жив. Сожаление, возникшее после отступления с Эвереста, сошло на нет при зрелом размышлении. В письме другу и наставнику Джеффри Янгу Мэллори благодарил Бога за то, что условия на Северном седле были настолько тяжелыми, что не возникло соблазна идти дальше: «Мы вернулись без происшествий. Суть не в том, что что-то нехорошее могло произойти выше, а в том, что оно случилось бы совершенно точно. В конце концов, наша жалкая компания совершенно не подходила для восхождения».

Но, вспоминая день, когда они так близко подошли к смерти, Мэллори не мог не задуматься над тем, кто бы мог стать его спутником, если он примет предложение Хинкса и пойдет на Эверест в 1922 году. Буллок был вынужден вернуться на свой дипломатический пост в Гавре. Уилер, получив восемнадцатимесячный отпуск, впервые с начала войны поехал домой, в Канаду. Рэберн, по понятным причинам, уже не попадет в Тибет, как и Херон. Уолластону Тибет не понравился, кроме того, он не был альпинистом. Морсхед точно хотел снова побывать на Эвересте, и конечно, его стоило взять при условии, что он откажется от всех геодезических работ и получит согласие Белла и тибетских властей.

Говард-Бери провел вдали от Ирландии и родных мест почти два года и, как знал Мэллори, жаждал вернуться домой. Начальник экспедиции написал Хинксу еще 2 октября из Кхарты, что не собирается участвовать в следующей экспедиции, так как это стало бы для него третьим сезоном, проведенным в Гималаях. Говард-Бери подтвердил эту позицию в письме от 6 ноября, отправленном из Дели: «В следующем году хочу остаться дома и понять, как решится ирландский вопрос и какие последуют события».

Мэллори знал, что Хинкс под давлением Янгхазбенда еще в феврале 1921 года пообещал, что руководить следующей экспедицией будет Чарльз Брюс, и Говард-Бери тогда же поддержал это решение. Но это произошло задолго до того, как британцы получили опыт восхождения на Эверест, до смерти Келласа и до провала Рэберна как руководителя альпинистской партии. И Говард-Бери, и Мэллори уважали генерала, но его выбор не внушал доверия и свидетельствовал о том, что члены Комитета Эвереста ничему не научились по итогам экспедиции 1921 года. Говард-Бери, намекая на Брюса, которому в 1922 году должно было исполниться 56, писал о необходимости «медицинского обследования каждого участника следующей экспедиции и исключении всех, кому за 50». 3 ноября Хинкс сообщил Говарду-Бери, что генерала осмотрели врачи с Харли-стрит Ларкинс и Андерсон и признали его годным, несмотря на ранения и высокое давление. Как будто желая усилить оскорбление, Хинкс публично объявил о назначении генерала Брюса начальником второй экспедиции еще до отплытия Говарда-Бери из Индии, дав прессе возможность поспекулировать, что ирландца освободили от должности за какие-то недочеты.

По правде говоря, Хинкс тоже сомневался насчет здоровья генерала. В письме от 14 июля 1921 года он настоятельно рекомендовал Говарду-Бери отправиться во вторую экспедицию в качестве заместителя Брюса. С некоторой горечью Говард-Бери, так много сделавший для того, чтобы экспедиции вообще стали возможными, и который как никто другой из участников почувствовал и проникся мистической атмосферой Тибета, написал Хинксу последнее письмо относительно Эвереста, отметив: «Я рад, что все закончилось и что теперь я могу снова уйти в тишину и безвестность». На самом деле его вклад в исследование Эвереста никто не забыл. В 1953 году, когда Эдмунд Хиллари и Тенцинг Норгей совершили первое восхождение на Эверест и благополучно спустились, новость об этом событии скрывали от британской прессы целые сутки, чтобы сообщить ее как раз к коронации королевы Елизаветы II. Только два человека во всей Великобритании были извещены об успехе заранее – королева-мать и подполковник Чарльз Кеннет Говард-Бери.

* * *

Зимой 1921 года Мэллори стал главным действующим лицом эпопеи об Эвересте. Он знал, что те самые врачи, которые одобрили кандидатуру генерала Брюса, всего несколькими месяцами ранее признали непригодным Джорджа Финча, который тем же летом установил рекорд в Альпах. Финч должен быть в числе участников экспедиции, настаивал Мэллори, поскольку это лучший ледолаз Британии. На ум приходили и другие кандидатуры, которые рассматривались еще на этапе отбора участников для первой экспедиции. Например Джон Ноэль, если ему удастся получить отпуск у военного командования. Помимо прочего это была бы дань уважения доктору Келласу, близкому другу и наставнику Ноэля. Джеффри Янг неизменно высоко отзывался о способностях Артура Вейкфилда, который отказался от приглашения в 1921 году. Смущал возраст Вейкфилда, но он мог выступать и как врач, и как альпинист. Мэллори надеялся, что удастся уговорить его вернуться из канадской глуши. Том Лонгстафф тоже мог бы поехать, но его отправили в экспедицию на Шпицберген. В 47 лет он, конечно, был слишком стар, но в 1922 году мог бы работать в экспедиции врачом. Говард Сомервелл являлся более подходящей кандидатурой: врач с прекрасной репутацией, которому было всего 32. К списку вскоре добавились и другие кандидатуры: Тедди Нортон, которого еще в детстве научил лазать в Альпах его дед сэр Альфред Уиллс – один из основателей Альпийского клуба; Билл Стратт, опытный гид и солдат; Ноэль Оделл – еще один сильный альпинист, который, как Стратт и Джон Ноэль, полностью восстановился после травм и ранений, полученных на войне.

12 ноября, когда корабль Мэллори вошел в порт Марселя, он написал Хинксу еще одно уклончивое письмо, сообщив, что отложил решение, присоединяться к экспедиции 1922 года или нет, до личной встречи в Лондоне. Но в этом же письме, написанном, по всей видимости, уже после встречи с любимой Рут, Мэллори нашел время, чтобы дать подробный отзыв о снаряжении экспедиции. Так, он высказался в пользу палаток Мида, а не Маммери, так как в первые легче забираться и выбираться из них. Спальные мешки были прекрасными, солнцезащитные очки – отличными, смазка для лица Gletscher Crème и китовый жир – незаменимы. А вот рюкзаки оказались очень плохими, это были слишком маленькие, «простенькие квадратные мешки из плохого материала». Печи Primus оказались фактически бесполезны на высоте более 6 километров. Зубья кошек были чересчур длинные, снегоступы – бесценны, лыжи участники экспедиции не использовали ни разу. Мэллори отправил отчет и пошел гулять с женой под теплым средиземноморским солнцем. Четыре дня спустя он снова напишет Хинксу после посещения древнеримского акведука Пон-дю-Гар: «Не помню точно, что писал в спешке из Марселя, но, пожалуйста, не говорите членам Комитета, если возникнет вопрос, что я не хочу ехать… Это не так. Я чувствую, что, несмотря на многие препятствия, которые существуют на Эвересте, у нас все-таки есть шансы».

ВЗЯВ, ТАКИМ ОБРАЗОМ, НА СЕБЯ ОБЯЗАТЕЛЬСТВО ВЕРНУТЬСЯ НА ГОРУ, МЭЛЛОРИ ДОБАВИЛ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ, КОТОРОЕ ОКАЗАЛОСЬ ПРОРОЧЕСКИМ: «СТОИТ ПОМНИТЬ, ЧТО ВЫСОЧАЙШАЯ ИЗ ГОР ОПАСНА И БЕЗЖАЛОСТНА – НАСТОЛЬКО, ЧТО САМЫМ МУДРЫМ НАДЛЕЖИТ ЗАДУМАТЬСЯ И ЗАТРЕПЕТАТЬ ЕЩЕ В НАЧАЛЕ СВОИХ ВЫСОЧАЙШИХ УСТРЕМЛЕНИЙ».