Вторые сутки поисков, и никаких следов. Буторин метался на мотоцикле от одной группы поисковиков к другой, но новостей не было. Коган как в воду канул. Виктор понимал, что это все закономерно, что надежды на какой-то след очень минимальны и они сейчас просто надеются на чудо, на везение. Прочесывая эти дебри, проходя все дороги и тропы, поисковики могли сто раз пройти мимо тела человека, находившегося под листьями папоротника, мимо озерца, в котором оно могло находиться. Да мало ли еще мест, где можно спрятать человека. Если он вообще здесь, а не увезен куда-то дальше на другой машине, в которую Когана переложили из угнанной полуторки. В этом тоже была логика, и Буторин ее здраво оценивал. Ехать далеко на угнанной машине опасно, рискованно. Ее попытались вернуть на место до рассвета, но неудачно. Можно надеяться на какой-то успех, потому что по соседним районам разосланы ориентировки. Но чем дальше от Свердловска, Нижнего Тагила, тем меньше плотность населения, тем больше площадь диких лесов.

Расстелив карту на сиденье мотоцикла, Буторин сдвинул на затылок кепку и снова стал рассматривать изображенную топографическими значками местность. Но что еще он мог придумать? В каждой группе были опытные охотники-промысловики, которые хорошо знали леса, охотились в них зимой и летом. Правда, из самого Нижнего Тагила были только двое, а остальные прибыли по просьбе властей из соседних районов. Но искать они умели и знали, как.

Сзади раздались шаги, и кто-то несмело кашлянул. Обернувшись, Виктор увидел местного охотника Лопатина. Буторин был уверен, что старика подведут ноги и он уже в первый день откажется участвовать в поисках. Но опытный охотник не уступал молодым и казался даже в чем-то неутомимее их.

— Что, Фетис Макарович, — понимающе покивал оперативник, — сдает организм? Устали?

— Это я-то? — улыбнулся охотник, и его коротенькая неопрятная бороденка ощетинилась в разные стороны, как иголки дикобраза. — Да я тут каждого хожу-перехожу. Не про то я, товарищ начальник. Покумекал я тут, шагаючи от дерева к дереву, и что хочу сказать: надеяться надо и на то, что умный ваш товарищ, везучий и так просто не пропадет. Есть у него опыт кое-какой, а?

— Кое-какой есть, — вздохнул Буторин, а потом с интересом посмотрел на старика. — А как ты, Фетис Макарович, догадался, что этот человек, которого мы ищем, мой товарищ?

— А глаза человеку для чего дадены? Не впустую же по сторонам буркать, а видеть то, что видеть надо. Вот и вижу я, как ты, товарищ дорогой, извелся весь с этими поисками. По чужому так не переживают, себя не сжигают, а на тебе лица нет.

— Ну, так и есть, — согласился Буторин. — А вы, охотники, народ наблюдательный. Думал я, что ты предложить чего-то хочешь, идея есть какая-нибудь.

— С тем и пришел, есть о чем еще подумать, — старик подошел, прислонил к мотоциклу свое ружье и полез в карман за кисетом. Пока он доставал табак, крутил «козью ножку», не умолкая продолжал рассуждать: — Мы вот все стежки-дорожки, все тропки прошли, обнюхали. Человека не нашли, но мы же и следов его не нашли. Помнишь, следы машины мы видели, которая резко остановилась, дерн колесами на краю лесной дороги содрала. Место не езженное давно, а следы колес свежие. Правда, дождь прошел небольшой, но следы ясные.

— Так мы и облазили там все вокруг, — согласился Буторин, вспомнив, что они попытались сравнить отпечатки шин на лесной дороге с отпечатками шин угнанной «полуторки». Но никаких характерных признаков так и не нашли. Не факт, что это была та самая машина.

— Было дело — облазили, — затягиваясь, ответил старик. — Я к чему говорю-то! Если человек в лесу, а следов его нет, значит, он не ходит, а сидит где-то и выжидает. Если живой, конечно. Не хмурься, не хмурься, товарищ начальник — жизнь, она такая вот бывает. Но я тебе хочу вот что сказать. Сидеть и не помереть можно только на какой-нибудь заимке. Раньше ими пользовались, когда промысел был хороший. А теперь побросали. Но крыша — она хоть какая над головой полезна. Не зима, чай.

— И ты все заимки знаешь? — догадался Буторин, куда клонит охотник.

— В каких ночевал, те помню. Проверить надо заимки первым делом. Пусть народ продолжает лесом ходить, а мы с тобой верхами по заимкам. Их тут в этих местах три всего. Одна от другой километров пятнадцать-двадцать. Не найдем, так хоть за это совесть не будет мучить.

— Ну-ка, показывай! — загорелся Виктор, тыча пальцем в карту.

Он не столько верил в удачу этой идеи, сколько не мог уже просто методично прочесывать местность. Охотник долго смотрел на карту, поворачивая голову то на один бок, то на другой, как охотничья собака, потом уверенно указал пальцем на карте.

— Вот энта первая будет. От нее распадком аккурат ко второй выйдем, у ручейка. Там через ручей еще перейти вброд можно, тогда и к третьей выйдем между двумя холмами.

— Агеев! — крикнул Буторин, подзывая участкового милиционера. — Иди сюда. Есть идея.

Виктор сразу сообразил, что объезжать вдвоем все три хижины будет делом долгим. Но охотник был прав, и проверить эту идею стоило. Да только не вдвоем. И Буторин отправил еще две маленькие группы на лошадях на две другие заимки, а сам с Лопатиным отправился на ту, что ближе всего была к дороге, на которой остались следы грузовика.

Они ехали вдвоем молча вот уже несколько часов. Душный знойный день склонялся к западу. Воздух над болотцами дрожал, а в чащобах висел тяжелый смолистый запах хвои и преющей листвы. Старый охотник часто останавливался, перегибался, глядя на землю, на траву и снова понукал свою невзрачную лошадку. Буторин не мешал, не задавал вопросов. Если что-то важное будет, то Лопатин сам скажет, а лишнего разговора в лесу лучше избегать. Лес шума не любит.

Над ручьем и в низинках начинал собираться туман. В воздухе сразу стала чувствоваться свежесть, прохлада. Конь Буторина, гнедой и нетерпеливый, нервно перебирал копытами. Лошадь же Фетиса Макаровича, низкорослая мудрая мохнатая сибирская кобылка, стояла неподвижно, словно часть пейзажа. Старик правил ею не столько поводьями, сколько тихим присвистом да легким движением колен. И казалось, что животное и человек понимают друг друга без слов. Когда надо, встанет, а когда надо, послушно тронется в путь.

Их путь лежал к дальней заимке — одинокому срубу в лесной глуши, куда, по догадке Буторина, мог выйти измотанный, преследуемый бандитами Борис. Но он понимал также, что если Бориса преследуют бандиты, то они тоже его ищут и тоже могут сообразить и про заимку, и про то, что Коган постарается уйти подальше от города, спасая свою жизнь. Дороги туда не было, в лесах вообще нет дорог, а есть только места, где можно пройти, а где нет. Это или звериная тропа, или русло ручья, или распадок. Этот путь, если даже присматриваться, едва угадывался среди бурелома, подросшего сплошного «карандашника», папоротников в рост человека и колючей малины, протягивающей цепкие лапы к самым стременам.

День заканчивался, а Буторин с охотником так и не добрались до заимки. Солнце, пробиваясь сквозь плотную сень вековых елей и кедров, бросало на землю золотистые пятна. Лес жил своей несуетной жизнью: где-то стучал дятел, шуршала в валежнике невидимая живность, с ветки капала тяжелая смола. Буторин, напряженный, всматривался в каждую тень, каждый необычный изгиб сучка. Фетис Макарович же ехал, покачиваясь в седле, его зоркие навыкате глаза охотника читали следы в лесу как книгу, без единого звука: здесь прошел лось, тут устроила засаду рысь, а эта сломанная ветка — свежая, дело человеческих рук, но было это еще зимой.

Сумерки в лесу наступили как-то сразу. Лопатин остановил лошадь, похлопал ее по шее и подождал, когда его догонит Виктор.

— Ну, видел чего-нибудь? — спросил старик.

— Нет у меня такого опыта, как у тебя, Фетис Макарович, — покачал Виктор головой. — Смотреть и видеть — вещи, оказывается, разные.

— А ты не ищи глазами, Виктор Алексеевич, — тихо сказал охотник, не оборачиваясь. — Слушай. И чутьем. Лес все скажет, коли ухо приложить.

Было ясно, что засветло до заимки не успеть. Тащиться в темноте по такой чаще было безумием. Лопатин покрутился вокруг и нашел небольшую сухую полянку чуть выше ручья. Пока Буторин расседлывал лошадей и привязывал их на длинный повод, чтобы они могли попастись, Фетис Макарович уже собрал хворост, сложил между двух камней неказистый, но надежный очаг. Огонь запылал быстро, жадно, отбрасывая на стену окружающего леса трепещущие тени. Уселись на седла. Над костром уже повисли два котелка для чая и похлебки. Треск поленьев, запах дыма и заваренного в котелке чая создавали уют в маленьком лагере среди бескрайних лесных просторов. Крошечный островок человеческого тепла и уюта.

Охотник, закурив «козью ножку», смотрел в огонь и тихо рассказывал о том, как зимовал здесь в голодные годы, о том, что разговаривать с тайгой нужно на «вы», иначе не выжить. Буторин слушал рассказ, одновременно прислушиваясь и к окружающему их лесу. Лопатин сразу заметил, как его спутник постоянно крутит головой, прислушивается.

— Да ты не слушай, не слушай. Лес, он тебе сам скажет, если кто поблизости: зверь ли, человек ли. Вон и кони ухи навострят, и птица лесная с ветки сорвется, перелетит на другую, потревоженная. Нету никого вокруг. Но были не так давно.

Буторин едва не поперхнулся чаем и уставился на охотника. Старик что-то увидел и промолчал? Наверное, тогда было не так важно. А когда стало важно, то и заговорил. Не поймешь этих лесных людей. Из другого теста они сделаны, как из другого мира к нам приходят в городскую жизнь. И на мир, на лес смотрят по-другому, и на людей, на общество.

— След видел, запах кострища слышал, — спокойно рассказывал Лопатин. — Одно дело — охотник был. Опытный. Тот следов мало оставил, аккуратно по лесу ходит. А был и другой след — чужой. В лесу он чужой, лес не уважает, и лес его тоже не уважает, вот и выдает след.

— А след какой? Что за след? — настороженно стал допытываться Буторин.

— Сапог кирзовый. Обычный след. Охотник по своим делам шел, а эти, — старик помолчал и добавил, — эти по своим. Может, тоже твоего товарища ищут, а может, хоронятся, беспокоятся.

Перед рассветом Фетис Макарович разбудил Буторина легким прикосновением. Рядом уже горел костерок, закипала в котелке вода для чая.

— Пора. Зверь на водопой идет — время тихое, самое слышное.

Мужчины все делали молча: выпили горячего чая, оседлали лошадей. Лес тихо просыпался, как будто потягивался после сна. Пришпорив лошадей, тронулись в путь в серых предутренних сумерках, когда не слышно было даже птиц.

Пофыркивая, лошади углубились в зеленый сырой полумрак лесной чащи. С каждым шагом знакомое старику место становилось все ближе. Уже пахло не просто сыростью, а знакомым болотцем. У Медвежьего лога ели стали реже встречаться, их сменяли березняки, и сквозь них виднелся просвет — признак близкой поляны с избушкой.

«Версты полторы осталось, не больше, — обернулся Фетис Макарович, и в его голосе впервые прозвучала обнадеживающая нота. — Сейчас выйдем на суходол, а там уж…»

Он не договорил.

Из чащи, прямо перед ними, грянул выстрел. Звук был гулкий, резкий, сразу будто впитавшийся в мглу леса. Птицы разом смолкли. Лошадь Буторина шарахнулась в сторону, фыркнув от страха. Старик мгновенно замер, его рука взметнулась вверх, призывая к тишине и остановке. Они сидели, не двигаясь, вжимая ноги в стремена, вслушиваясь в наступившую леденящую тишину. Выстрел был один — стреляли из охотничьего ружья. И выстрел прозвучал оттуда, где должна была быть заимка.

А в городе Шелестов и Сосновский продолжали допрос. Теперь нужно было спешить, потому что арест Левакова скрывать долго не удастся. И тогда самая важная птица в этой стае может или улизнуть, или устроить такую защиту, что до нее не добраться и ничего не доказать. Этот человек, например, может убрать свидетелей, ближайшего помощника, убрать то звено цепочки, которое ведет к самому немецкому агенту.

Скорая помощь, приехавшая по вызову к Левакову, потерявшему сознание во время допроса, ничего угрожающего в состоянии его здоровья не нашла. Переутомление, нервный срыв. А по его собственным словам, в предыдущий вечер он очень много выпил алкоголя.

И все же Шелестов посчитал возможным дать Левакову отдохнуть ночь в камере, а утром его снова привели на допрос. Сегодня арестованный выглядел немного лучше, но всклоченные волосы и небритое лицо все же делали его узником даже визуально. Как-то неожиданно во внешности этого человека отпечаталось его ближайшее будущее, его дальнейшая судьба. Не быть ему уже ни начальником цеха, ни инженером на солидном производстве. В лучшем случае в какой-нибудь артели механиком по ремонту керогазов. А может, и механиком в гараже местного колхоза.

— Мы вас слушаем, Петр Афанасьевич, — Шелестов сидел напротив за столом.

— Я… не знаю, — еле шевеля губами и глядя в пол перед собой, пролепетал арестованный. — Я не понимаю…

— Вы все понимаете и все знаете. — Сосновский подошел и, поставив стул, уселся напротив Левакова на расстоянии вытянутой руки. — Вы все знали и понимали, когда согласились участвовать в этом обмане, в этом дерзком ограблении продуктового склада. Вы расскажите, как они на вас надавили, как заставили вас это сделать!

Начальник цеха несколько секунд смотрел в пол, а потом его растерянное лицо вдруг стала искажать гримаса боли, стыда и страха. Леваков закрыл лицо руками и вдруг, к удивлению оперативников, разрыдался. Сосновский, сидя перед ним, стал не успокаивать человека, а задавать вопросы, гася эту истерику. Леваков очень хотел, чтобы его поняли, и поэтому говорил о том, что оказался в безвыходной ситуации. Здесь была и крупа, которую он украл год назад по слабости и от безысходности, потому что у него болела дочь и ее надо было кормить, тут и авария, от которой его во второй раз спас парторг, замолвив словечко перед руководством. А потом еще зимой вдруг всплыло вредительство, и опять стрелки сошлись на начальнике цеха. Так ему по секрету рассказал все тот же Крутин. А потом, месяц назад, парторг Крутин посвятил Левакова в свои дела. Он сказал, что нужно обязательно вывести на чистую воду начальника ВОХРа Гоголева. И к тому никак не подобраться, и что по совету НКВД надо пойти навстречу неким людям, сыграть с ними спектакль. И тогда их возьмут с поличным, и самого Гоголева тоже. Леваков не сразу согласился, но Крутин припомнил ему все, что он для него сделал, как отстаивал перед начальством, и убежденно заявил, что если бы не Крутин, то сидеть бы Левакову уже давно.

Арестованному налили воды, дали закурить, и он понемногу стал успокаиваться. Чувствовалось, что, выговорившись, он почувствовал себя немного легче. Теперь нет тайн, теперь все пусть будет так, как будет.

— Скажите, Петр Афанасьевич, — проговорил Шелестов, когда Леваков чуть успокоился. — Каково ваше мнение? Ведь Крутин не враг, не агент фашистов на заводе. Зачем ему это все нужно было?

— Он хуже, чем враг, — угрюмо ответил арестованный. — Он карьерист, который по трупам пойдет вверх. Ему нужно пробиться в обком партии, а потом со славой борца, победителя, разоблачителя и верного ленинца перебраться в Москву. Хотя, если на все это посмотреть с точки зрения вреда, то, наверное, он враг. И я с ним стал врагом. Только он по убеждению, а я по слабости своей, по доверчивости и по глупости. Я ведь и начальником цеха стал благодаря Крутину.

— Но вы же хороший инженер, — возразил Сосновский. — Вы и так заслуженно стали начальником цеха. Но вот вы скажите, как вы считаете, а откуда в топливной системе прибывших танковых моторов оказалась металлическая микростружка?

— Ее не было, когда пришли двигатели. Она появилась там по нашей вине, по вине кого-то из руководства завода. Я еще тогда говорил, что нельзя делать развальцовку концов медных топливных патрубков холодным способом. Медь хоть и мягкий, ковкий металл, но могут из-за перепада температур, от нагрузки появляться микротрещины, и это приведет к утечке топлива, к нарушению целостности стыковочного места. Развальцовку делают горячим способом, но наше руководство решило сэкономить свои ресурсы, в том числе и человеко-часы, ускорить процесс. Мне тогда Потапчук очень грубо и с угрозами рот заткнул, когда я пытался возражать. Только что во вредительстве не обвинил, сказал, что настоящего момента не понимаю.

Левакова увели в камеру, а Шелестов и Сосновский задержались в комнате. Картина происходящего на заводе вдруг стала вырисовываться в странном свете. Только в странном ли? Каждый начальник имеет определенные привилегии, и каждый хочет эти привилегии сохранить, а значит, и свое начальственное кресло. И используют для этого не всегда честные средства. Кто-то жизни и здоровья не щадит ради общего дела, ради того, чтобы помогать фронту изо всех своих сил. А для кого-то фронт, война, которую ведет страна, отходят на второй план. Для них даже военные условия производства являются способом сохранения привилегий или даже карьерного роста, а значит, повышения количества и качества привилегий. Но ведь должны же быть хоть какие-то нравственные рамки или их уже нет у этой категории людей?

— Ты хочешь сказать, что никакого вредительства в угоду фашистам на заводе нет? — спросил Сосновский. — Только неумно предпринятые шаги карьеристов?

— Нет, я думаю, что немецкому агенту выгодно, чтобы эти карьеристы оказались рядом, чтобы на них в самый нужный момент можно было все свалить, а самому остаться в стороне. Он их взращивал возле себя, этих карьеристов, поощрял. Он где-то рядом с ними, Миша, совсем рядом.

— И он теперь чувствует, что мы подбираемся к нему, — согласился Сосновский. — И времени у нас остается очень мало. Когда он все поймет, то попытается скрыться. А мы никак не найдем Когана. И не можем понять, что произошло: связано его исчезновение с делами на заводе или нет. Эх, Боря, Боря…

…Коган тоже думал о своих друзьях, когда собирался найти дерево повыше и осмотреться в лесах, найти нужное направление. Он понимал, что его будут искать, будут за него переживать и ломать голову над тем, что произошло. И чтобы ответить на все вопросы, он должен любым способом вернуться. Других вариантов нет и быть не может. И только выстрел, раздавшийся где-то рядом в лесу, заставил Бориса отвлечься от своих мыслей и присесть за рябиновым кустом.

Человек вышел из леса возле самой заимки минут через десять. Он не осторожничал, не озирался по сторонам. Он был занят тем, что тащил за задние лапы убитого зайца и все время задирал тушку повыше, чтобы она не цеплялась за кустарник. Ружье на плече охотника то и дело при соприкосновении с кустарником издавало металлический звук. Это был немолодой, лет шестидесяти мужчина с рваным шрамом на щеке, недельной щетиной на лице, а на левой руке у него не хватало двух пальцев. Да и одет этот человек был как настоящий охотник: сапоги, брюки из плотной ткани, заправленные за голенища, клетчатая рубашка, брезентовая куртка с капюшоном. Вокруг пояса патронташ с десятком охотничьих патронов, большой нож в кожаных ножнах на ремне.

Буторин с сомнением смотрел на этого человека. Нельзя сказать, что лицо охотника располагало к себе. Скорее, это был угрюмый человек, который проводил в лесу времени больше, чем в городе. Может быть, он одинок в жизни, а может быть, охота — это единственный способ прокормить себя. Почему-то желание выходить из укрытия и радостно бросаться к этому человеку навстречу у Когана не появилось. Интуиция? Ладно, надо присмотреться, решил Борис. Как он поведет себя, когда увидит, что в заимке кто-то недавно был? А как себя должен в такой ситуации повести охотник? Никак. Был и был, такой же, как и он, охотник из этих мест. Может, даже знакомый. Хотя охотники — люди осторожные, особенно те, кто старой закалки. Как-то в прошлом Коган слышал уже от одного сибиряка, что в лесу не так опасно встретить на тропе зверя, как человека. Борис снял с шеи висевший там на ремешке нож, взялся поудобнее за рукоятку и стал ждать. Ему есть куда отступить, укрыться за деревьями и уйти дальше в леса. Вопрос, как поведет себя охотник.

Из кустарника Когану было хорошо видно, как мужчина постоял возле двери, осматривая землю, явно заметив признаки того, что здесь недавно был человек. Он повесил тушку зайца на крюк у двери, снял с плеча ружье и еще раз осмотрелся, теперь уже пристально, явно прислушиваясь. Уйдет? Нет, охотник отвалил колоду от двери и открыл ее. Войдя внутрь, он ходил там, загромыхал металлической посудой. Наверняка пытался понять, сколько человек здесь ночевали. И, скорее всего, этому охотнику не понравилось, что человек, ночевавший здесь, добрался до припасов и ничего не оставил. Это могло означать, что человек, побывавший на заимке, попал в беду, и эти припасы спасли ему жизнь. Или сюда забрел недобрый человек, который скрывался от властей. Может быть, беглый заключенный одного из лагерей. А их на Северном Урале немало. Коган хорошо знал, что зимой 1938 года на месте расформированного треста «Севураллес», который не выполнил план, был основан Севураллаг. Созданному лагерю перешли «по наследству»: 2 конторы, 5 лесопромышленных хозяйств, 4 лесхоза, 8 механических пунктов, 3 железных дороги и строительство Верхнетурской и Тавдинской узкоколеек. Руководство расположилось в городе Ирбит. Так что встретить в лесу можно не только медведя или росомаху, но и зверя пострашнее — голодного, озлобленного, пытающегося выжить любой ценой беглого зека.

И все же что-то заставило Когана пока не выходить из своего укрытия. Интуиция предлагала подождать. Если этот человек не опасен, то выйти, показаться ему никогда не поздно, а если… И то, что случилось, в очередной раз показало Борису, что на интуицию надо полагаться. Сам Коган ничего не услышал, а вот охотник в хижине насторожился. Он вдруг вышел с ружьем, постоял у двери, а потом, прислонив ружье рядом с собой у двери, принялся ножом строгать лучину для разжигания печи.

Второй человек появился неожиданно для Когана и, на его взгляд, совершенно бесшумно. Просто никого не было, а потом очутился у крайнего дерева человек. Это был невысокий старик в старой цигейковой шапке, брезентовом плаще. Борода с проседью и ружье на плече, да и постарше он был первого охотника. Вроде бы ничего необычного, но встреча была какая-то странная.

— Здоров, Игнат! — сказал старик, не трогаясь с места. — Чую, есть кто-то, а это ты. Никак зайца промышляешь?

— Ты как тут, Фома Гордеевич? — бросив свое занятие, спросил охотник. — И тебе не хворать. Далече забрался, я смотрю. Нужда какая погнала иль в городе душно? Смотрю, без дичи ты.

— Дичь — дело наживное, — нехотя ответил старик и все же шагнул к заимке. — Я тут вроде проводника. Люди попросили проводить, вот и нанялся.

И только теперь Коган обратил внимание, что глаза охотника возле хижины ни на секунду не оставались на месте — бегали по кустам, по зарослям, чувствуя присутствие еще кого-то. И следом за стариком из леса вышли трое. Коган стиснул нож в руке и мысленно выругался самым длинным и витиеватым ругательством, которое только знал. По внешнему виду сразу было понятно, что это за люди. Один постарше — чуть за сорок, двое помоложе и одеты все не как охотники, по-городскому. Правда, на ногах у каждого «кирзачи» и штаны заправлены в них. На старшем короткая кожанка, на втором вельветовая куртка с манжетами, а третий в брезентовой спецовке, которая ему была великовата. И все трое были вооружены. Тот, что в кожанке, держал наган, второй — обрез, сделанный из винтовки, а у третьего — одноствольный дробовик. И по манерам, по походке сразу чувствовалось, что эти ребятки сиживали в лагерях, и не помалу. Уголовники! И, коль скоро старик сказал, что его в проводники взяли, то первая же мысль в голову Борису пришла, что ищут именно его.

Охотники стояли рядом, а бандиты рассыпались. Один прошелся вокруг, озираясь, другие вошли в дом, чем-то там погремели. Старший вышел, не выпуская нагана из руки, взял ружье Игнатия и бросил своему дружку с обрезом.

— Игнатием тебя зовут? — спросил он охотника. — Ты тут, что ли, ночевал? Печка теплая еще.

— Я, а кто ж еще, — пожал охотник плечами. — Кому тут еще-то быть?

«Соврал, — отметил мысленно Коган, вслушиваясь в каждое слово. — Меня он не знает, а им соврал. Значит, не нравятся они этому Игнатию заранее». Борис решил, что не будет рисковать и пытаться уйти в лес. Его могли услышать. Хуже, если эти уркаганы начнут вокруг осматривать местность, решат, что был еще кто-то в доме, кроме Игната. Вот тогда дело будет худо. Но Игнат его не выдал, и это внушало надежду, что все обойдется. А может, удастся и сговориться с этим Игнатом, когда уйдет старик с бандитами.

В животе заурчало, когда Коган понял, что люди в доме принялись готовить еду и скоро приступят к трапезе. Ладно, за два дня я отъелся и отдохнул, решил Борис. Голова еще трещит, но и это можно перетерпеть. Из дома запахло горячей похлебкой с тушенкой. Через полчаса все пятеро вышли с мисками и котелками наружу и расселись кто где, гремя ложками. За едой старший из бандитов завел разговор о том, не видел ли Игнат в лесу человека или следов. Не охотника, а городского. Сбежал, мол, один, и его милиция ищет, а они с Фомой милиции помогают и ищут этого человека.

Рассуждения были глупыми, и нормальный человек не поверил бы ни единому слову. Наверняка и Игнат не поверил. Уж больно хорошо видно даже неопытным взглядом, что эти трое к милиции не имеют никакого отношения даже в роли добровольных помощников. Скорее, наоборот. Когда все поели, старший со своим приятелем ушли в дом и, видимо, завалились поспать. Самого молодого оставили караулить, и он с обрезом ходил вокруг, скучая и пиная щепки и камни.

Игнат со стариком отошли к ручью и принялись разделывать зайца на большом плоском камне. Они сейчас были очень близко к Когану, и тот слышал их голоса.

— А ведь ты только пришел, а, Игнат? — спросил старик. — Кто тут ночевал? Не знаешь?

— Не знаю. Я тут ночевал, — резко отозвался охотник, сдирая с тушки шкурку.

— Ну да, — кивнул старик, — ну да.

— Ты как с ними связался-то? — прервал молчание Игнат. — На што они тебе?

— Так я себе спутников не выбирал, — хмыкнул со злостью старик. — Попросили они меня, очень попросили. А когда трое с пистолетами и обрезами одного посредь леса об чем просят, так и отказать неловко.

— Ну и куда дальше лыжи навострили?

— Заимки проверять, следы искать. Они тоже не дураки, понимают, что в лесу путей не много.

— Понятно, — Игнат вымыл в ручье окровавленные руки и закурил папиросу. — Найдут они этого человека или нет, а я для твоей компании свидетель ненужный. Так? Зачем им знать, что я кому-то расскажу про эту нашу встречу. Нет человека — и бояться нечего.

— Ты меня не стыди, Игнат, не по доброй воле я с ними, не мне решать тут. Сам под богом хожу и на завтра не загадываю.

— И что? — спросил Игнат, не поворачивая головы. — Так, как телок, и пойдешь с ними до конца?

— Старый я, Игнаша, с людьми спорить, — мрачно ответил охотник. — Ты помоложе будешь. Уходи, коли сумеешь. А мне выпадет, что на роду написано.

— Аль не сговоришься с ними? Ты, кажись, десять лет на лесоповале отмахал топором. Ужель не свой им?

— А не поминай мне этого. Не по своей воле. Не было моей вины тогда. И сейчас нет. Жертва я, а не преступник!

— Ты не шуми, Фома Гордеевич. Ты лучше думай, как нам с тобой живыми остаться. Да и этого человека от беды уберечь. Они же его на ремни порежут. Видно по ним, какие они на него злые. Как кобели цепные.

— Поди сыщи его, — отмахнулся старик. — Его уж и след простыл. Ты когда его видел? То-то и оно. Он рано утром ушел отсюда. Глаз у меня верный.

— Верный-то верный, — усмехнулся Игнат, — да только видит плохо. Тут он. Недалече от нас. И слышит, что мы тут болтаем с тобой. Смекает, я думаю.

Коган перестал дышать. Говорили о нем, и этот Игнат совершенно точно знает, что незнакомец, ночевавший на заимке, никуда не ушел, а сидит совсем рядом и все слышит. Самое разумное было пробраться за кустарником ближе к ручью и поговорить с охотниками. Тогда справиться с бандитами будет проще. Старик, может, и смирился со своей участью и, чтобы сохранить свою жизнь, скорее всего, пойдет с бандитами на любую сделку. Но теперь в курсе событий и этот Игнат, а он уж точно не собирается умирать вот тут так просто — не за понюшку табаку. В общем, нужно с ними побеседовать.

Борис, не сводя взгляда с молодого бандита, стал перемещаться влево, в сторону ручья. Парень болтался, пиная камешки и зевая во весь рот, охотники занялись зайцем и замолчали. Коган надеялся, что, услышав его, они не выдадут, а начнут переговоры, и они вместе решат, что и как сделать, чтобы спастись самим и обезвредить бандитов. И тут случилось то, чего угадать было нельзя. Случайность, и, как часто бывает, произошедшая не в самое лучшее время. Под ногой Когана хрустнула ветка. Борис замер на месте, стиснув от досады зубы. Черт, надо же так не вовремя! Бандит, бродивший по поляне, тут же насторожился, вытаращив глаза, и с громким криком выстрелил в сторону кустов, откуда раздался звук.

Пуля из обреза пролетела в метре от головы Когана, и в тот же миг из дома выскочили двое других бандитов. Молодой стал орать: «Там! Там!» Он тыкал пальцем в сторону кустов и пытался передернуть затвор обреза, но что-то там у него заело или просто от волнения его, что называется, «заколодило». Второй бандит, в вельветовой куртке, вскинул ружье и тоже выстрелил. Крупная дробь стегнула по кустам, и Коган понял, что, пока оружие не перезаряжено, у него есть шанс скрыться.

Когда он, не скрываясь, бросился в ближайший густой березняк, ему вслед дважды выстрелили из нагана, но стрелок был неопытным, и пули прошли мимо. Это мало успокаивало, потому что частенько и неопытные стрелки случайно попадают. А когда они начнут палить и из охотничьего ружья, и из обреза с наганом, тогда дело будет худо. А еще там два охотника-промысловика. И чью они сторону примут? Чтобы свою жизнь продлить, могут и помочь бандитам в надеже на пощаду. Чужая душа — потемки. Коган бежал, виляя из стороны в сторону, чтобы не дать возможность стрелять по себе прицельно. Еще метров тридцать — и его закроют толстые стволы деревьев и плотная раскидистая крона старых деревьев. Он дорого бы дал, чтобы узнать, что происходит на поляне возле заимки, но сейчас главным было скрыться, уйти подальше.

Но бандиты поступили хитрее, чем рассчитывал Борис. Главарь навел наган на охотников и приказал им хватать свои ружья и искать беглеца, пока тот не ушел далеко. Под дулом охотникам ничего не оставалось, как брать свои двустволки и идти в ту сторону, куда бежал незнакомец. Бандиты шли следом, целясь больше в охотников, чем в ту сторону леса, куда сбежал человек.

— Под ноги смотрите, следы ищите, — приказал главарь. — Если вздумаете юлить, я вас тут обоих положу. Ноги прострелю и брошу подыхать! Вперед! Пошли!

Пять человек шли не толпой, а растянувшись. Если они выйдут на беглеца толпой, то ему конец, а если он станет убегать, то от развернувшихся цепью настороженных преследователей это сделать будет сложно. Расстояние маленькое, у них пять стволов, размышлял Коган. Был бы у меня ствол, мы бы еще поговорили, а с этим тяжелым тесаком, выкованным, скорее всего, из автомобильной рессоры, только в рукопашную ходить, а не воевать в стрелковом бою. Врукопашную? А что мне терять? Если охотники не окажутся сволочами, тогда шансы победить у меня есть. Из трех вурдалаков бойцов всего два. Третий сопляк не в счет. Он только с перепугу может меня подстрелить. Самый опасный вон тот, с наганом. Он главный, он самый жестокий и хитрый. И Коган встал так, чтобы встретить бандита, если только тот не изменит своего маршрута, у этой березы. У него будет только один шанс нанести удар. И тогда появится возможность захватить наган. Сейчас это самое удобное оружие. Правда, в барабане не хватает трех патронов, которые этот тип уже выстрелил. Но и четырех хватит, чтобы защититься.

Коган стоял за толстым стволом березы, прижавшись к нему спиной и повернув голову направо — туда, где мимо этого дерева должен пройти главарь. Главное, не дальше двух метров, иначе ничего не выйдет. Других вариантов сейчас нет. Бежать — это шанс в конце концов получить пулю или заряд дроби, и если не быть убитым сразу, то прикончат потом, когда догонят. Борис весь обратился в слух, слушая переговоры бандитов, определяя по слуху, как они далеко от него и кто где находится. Охотники шли молча.

Треснул сук под ногой совсем близко, чертыхнулся кто-то из бандитов, но он еще далеко, метрах в двадцати. Кашлянул главарь — всего метров пять, и он появится справа. Это уже секунды… Ну, Боря… Он держал нож перед собой острием вверх. Не колоть, а бить, как тесаком, как топором, бить в то место, которое окажется доступным, чтобы наверняка поразить. И реакция не подвела! Первое, что увидел Коган, это носок сапога, который ступил на траву, и только потом показался корпус человека, державшего перед собой наган в полусогнутой руке и целившегося куда-то вперед.

Коган рванулся вправо на человека, не поднимая руки для удара. Замах — это потеря целой секунды, а такой роскоши Борис себе позволить не мог. Бросок был молниеносным, расстояние в три метра оперативник преодолел почти мгновенно. Бандит успел повернуть голову, и только потом следом в сторону нападавшего пошла его вооруженная наганом рука. Он даже не успел отступить, видимо, рассчитывая нажать на спусковой крючок, прежде чем до него доберется этот человек. Не успел!

Удар тесака пришелся по оружию, потому что главным было предотвратить выстрел. Выстрела и не последовало. Лязгнул металл о металл, страшно вскрикнул человек, и на траву полетел наган и три пальца правой руки. Ударом рукоятки в висок Коган свалил главаря. Крик услышали, движение заметили — это было очевидно; теперь не мешкать. Но Коган не успел даже сделать шаг, а тем более поднять наган. Бандит в вельветовой куртке с обрезом в руках появился слева и очень близко. Хищный оскал, кровожадная улыбка садиста. Он был всего метрах в десяти. Коган больше не раздумывал, действуя автоматически. Короткий замах — и тяжелый тесак полетел в сторону бандита.

Борис нагнулся, схватил наган за окровавленную рукоятку и, перекатившись по траве, замер с оружием в руке, стоя на одном колене. Неподалеку, хрипя, падал на траву бандит, из груди которого, из самой середины торчал брошенный Коганом тесак. Ранен, убит — это не главное. Главное, что он выведен из строя и не сможет стрелять. Коган круто развернулся в сторону охотников и только теперь увидел самого молодого из банды, который, бросив ружье, бежал в лес. Борис, держа наган двумя руками, повел стволом, прицелился и сделал два выстрела. Они хлестко ударили по кронам деревьев, отдались эхом, и парень упал, словно споткнувшись. Коган с удовлетворением понял, что попал все же ему в ногу.

Охотники стояли в отдалении, настороженно глядя на незнакомца. Ружья они держали наготове, но на Бориса их не направляли. Хотя направить и нажать на спусковой крючок — дело одной секунды. Они стояли и смотрели друг на друга. Первым повесил свое ружье на плечо Игнатий. Спокойный и рассудительный мужик. Это уже было хорошо. Не выдал сразу, как только банда появилась на поляне, решил все правильно и сейчас.

— Тебя они искали? — кивнув на тела, спросил охотник. — А с этим чего делать будем?

Держа оружие в опущенной руке, Коган подошел к раненому бандиту. Парень стонал, плевался и отползал на спине к деревьям, со страхом глядя на черноволосого человека с большим носом, который с бешеными глазами приближался к нему. Чего ждал этот молодого урка от Когана? Конечно, он ждал только смерти и больше ничего. Он же считал, что весь мир живет по его волчьим законам и все люди поступают так, как и он, как принято в его среде. А тут еще с этим человеком и второй охотник подходит.

— Нет! Нет! Не убивайте, — заголосил побледневший как смерть парень, вцепившись пальцами в зеленую траву.

— Не ори, — осадил его Коган. — Никто тебя убивать не собирается.

Они с Игнатием присели на корточки, вспороли окровавленную штанину раненого. Потом, заставив его снять рубашку, отрезали от нее охотничьим ножом несколько полос ткани. Перебинтовали рану. Делали все молча. И только потом, когда успокоившийся, но все еще стонущий бандит был хорошо перевязан, Коган и охотник встали.

— Спасибо, Игнатий, не знаю, как вас по батюшке, — тихо сказал Борис, глядя охотнику в глаза.

— По батюшке меня Савельевич кличут, — спокойно, без всякой позы отозвался охотник. — Пантелеев я, Игнатий Савельевич. А вот кто ты будешь? И чего меня благодаришь? Я вроде ничего такого и не сделал.

— Сотрудник НКВД из Москвы Коган, Борис Михайлович, — представился оперативник. — А благодарить есть за что. Я же слышал, как вы меня не выдали, когда бандиты вышли к заимке. Сказали, что это вы тут ночевали. Понимали, что они меня ищут, а не выдали.

И тут рядом грохнул выстрел из охотничьего ружья. Коган рванул револьвер из-за брючного ремня, Игнатий резко обернулся на звук. Невдалеке, держа ружье стволом вниз, стоял Фома и смотрел в траву. Борис подбежал к нему и теперь только понял. Старик застрелил главаря.

— Какого черта? — процедил со злостью оперативник. Ему хотелось врезать старику прямо рукояткой нагана по башке.

— Так он… это… — охотник пожал плечами, выкидывая из ствола стреляную картонную гильзу и вешая ружье на плечо. Очнулся он и за ножом полез. А может, у него и еще пистолет был. Ну, я и подумал, что застрелить вас хочет. Не мог позволить врагу это сделать. Защитил вас.

«Не простой старичок, — подумал Коган. — К такому спиной поворачиваться нельзя. Тем более в лесу. Вон и Игнатий промолчал, воздержался от комментариев. Ну, хоть на этого можно надеяться. Придется допрашивать старичка прямо здесь и сразу. Чертова ситуация — неизвестно еще, что лучше и кто опаснее. То ли откровенные бандиты, у которых на рожах написано, что они ищут меня, чтобы убить, то ли эти двое, по которым вообще ничего понять нельзя. То ли спасли они меня, то ли сами через пять минут убьют, потому что что-то такое я про них не знаю. Хотя Фома, судя по словам Игнатия, отсидел десять лет в свое время за какое-то преступление».

— Так вы расскажите, Фома Гордеевич, чего хотели от вас эти бандиты? — поинтересовался Коган, не отходя от тела убитого.

— Да что уж тут говорить, — пожал старик плечами. — Одно слово — уголовники. Чего с них взять.

— Ну, вообще-то они меня искали и вас заставили быть проводником, — продолжал настаивать Борис. — Что они вам говорили, зачем меня хотели найти и чем вам угрожали? Они вам сказали, что я сотрудник НКВД? Или какую-то другую сказку придумали?

— Нет, ничего такого я не слышал, — торопливо начал оправдываться охотник. — Проводником наняли, это точно. Говорят, друг заблудился, надо бы найти.

Коган не стал говорить, что прекрасно слышал разговор старого Фомы с Игнатием. И как тот говорил, что бандиты ему угрожали, заставляя идти проводником в лес, чтобы найти человека. Если сейчас на Фому надавить, он ведь и сбежать может. А может и подстрелить из кустов самого Когана. Нет, пусть успокоится, пусть считает себя спасителем и помогает всем вернуться в город, а там уж посмотрим, решил Борис. Нам ведь еще раненого тащить на себе. И не один километр. Услышав стук, Коган обернулся. Он увидел, что Игнатий срубил две молодых осинки и уже устраивает из них носилки. Сообразительный мужик, оценил оперативник. Вести под руки раненого в ногу человека долго и утомительно. Проще нести его на носилках.

— Давайте тела оттащим к хижине, — предложил Коган. — Надеюсь, засветло до города доберемся. Или хотя бы завтра. А потом пришлем сюда милицию и экспертов.

Наступил полдень, солнце стало клониться к западу, а лесу все не было конца и краю. Несмотря даже на ремни, которые приспособили охотники, чтобы их накидывать на шею, а не нести, используя только силу рук, усталость сказывалась. Да и путь был нелегким. Это не по лужайке или асфальтированной дороге идти. Дикий лес, он такой, чередуются распадки и холмы, непроходимые заросли, болотистые участки. Идти по прямой было невозможно. Игнатий и Коган несли носилки, а во главе процессии шел старый Фома, выбирающий путь, где легче пройти с грузом. За весь день никто толком не проронил и слова, ничего не обсуждали. Только стонал раненый уголовник, у которого начала подниматься температура. И хотя охотники сделали ему перевязку, проложив рану целебными травами, чтобы обеззаразить ее, вытянуть из раны жар, состояние парня было не очень хорошим. Коган даже подумывал, а не остановиться ли, не попытаться подробно допросить раненого, пока он не умер у своих носильщиков на руках. Нет, не должен умереть, решил Борис. Не сегодня, так завтра дойдем, а там медики, там приведут его в порядок. Да и что он расскажет? Кто их послал в лес? Это не самое важное. Важнее, как тот, кто послал их в лес, связан с кем-то из руководства завода, с немецким агентом. Вот что важно — через банду выйти на агента, на врага. А этот мелкий шкет информацией вряд ли владеет.

Неожиданно Фома Гордеевич остановился и присел на корточки. Не вставая, стал озираться по сторонам. «Носильщики», воспользовавшись временной передышкой, опустили раненого на траву.

— Что случилось? — Коган подошел к старику.

— Верхами тут недавно кто-то проезжал. Копыта подкованные.

Борис нахмурился. Неприятная новость. А если это еще одна группа бандитов, только лучше оснащенная: с верховыми лошадьми, опытными проводниками? Вот это уже совсем нехорошо. С раненым на руках, да еще и пешком, им не уйти.

— Может, несвежий след? — попытался усомниться оперативник, но тут же почувствовал запах, который принес легкий ветерок.

— Свежий, — спокойно возразил старик и поднялся.

Пахнуло свежим конским навозом. Не недельным и не месячным, а сегодняшним или вчерашним. Еще толком не заветрившимся. Коган невольно оглянулся по сторонам и поймал себя на том, что это у него получилось как-то затравленно, отдавало какой-то паникой. Мелькнула дикая, абсолютно дурацкая мысль бросить все и уходить самому в сторону города, для очистки совести приказав охотникам доставить раненого в милицию и пообещав им выслать помощь.

— Пошли, надо торопиться, — постарался спокойным голосом произнести Борис и подошел к носилкам.

И тут он услышал топот копыт. Характерный звук, который немного заглушала трава.

— Борис! — раздался зычный голос. Он так разнесся по лесу, что лошади этих людей, что приближались сзади, шарахнулись и заржали.

Топот копыт приближался, и вот из-за елей вынесло гнедого жеребца, и с него чуть ли не на ходу соскочил Буторин. Он бросил поводья и ринулся обнимать Когана, не глядя ни на кого. Он обхватил сильными руками друга, тискал его, мял, отстранял, чтобы взглянуть в глаза, и снова обхватывал, прижимая к себе.

— Борька! Живой, стервец, — шептал Буторин. — Как же мы за тебя переживали, как искали. Знал бы ты… Живой, зараза!

— Никак Лопатин нас выследил, — рассмеялся Игнатий, глядя на мужика с неопрятной бороденкой, который, не слезая с лошади, смотрел на людей. — Ну, от этого не укрыться, этот с лесом дружит.

— Что-то вы запетляли, ребятки, — усмехнулся Лопатин. — Я думал, вы распадком пойдете, там посуше сейчас будет, а вы через кряж пошли. Да еще с носилками. Ну, пришлось вот поторапливаться!