Груз прибыл, и вражеский агент, который имел доступ к информации из заводоуправления, об этом должен был узнать. Сосновскому предстояло взять того, кто будет знакомиться с грузом, а для этого за площадкой на конце железнодорожной ветки на территории завода надо установить наблюдение. Сосновскому очень хотелось помчаться вместе с Шелестовым и увидеть Когана, которого привезли из леса измученного, смертельно усталого, но живого и здорового. Да еще с раненым пленником — одним из бандитов, которые его искали по лесам. Получалось, что с одной стороны его искал Буторин, а с другой — банда, от которой Борис так удачно сбежал. И встретились они все в одном и том же месте. Везение? Вообще-то все молодцы: и Боря, который ушел от бандитов и выжил, и Виктор, который сумел его найти там, где сам черт ногу сломит.

Поежившись, Сосновский снова стал смотреть на площадку, где под звездным небом были складированы ящики, бочки, какие-то упакованные агрегаты на поддонах. Завод гремел, дымил и полыхал огнями совсем рядом. И от его соседства было жарко. И от мартенов, и от пара проходивших маневровых паровозов, тащивших свои производственные грузы от цеха к цеху. Звезды отражались от подрагивающей глади поверхности большой лужи неподалеку, за которой и начиналась сплошная темень. Безлунная ночь, перегоревший фонарь на краю грузовой площадки, третьи сутки на ногах. Сосновский зевнул во весь рот, сделав это с удовольствием, ведь в темноте никто этого не видит. Только вот начальник ВОХРа Гоголев, кажется, услышал и удивленно посмотрел на оперативника.

Здесь, у самой тупиковой линии, где из вагонов выгружали прибывшие грузы, двигалась одна-единственная тень. Человек крался вдоль штабелей ящиков и массивных деревянных контейнеров, сгруженных прямо под открытым небом. Он двигался странно: порывисто, с частыми остановками, прислушиваясь к каждому шороху. Изредка в его руке вспыхивал узкий луч карманного фонарика. Свет, желтый и призрачный, скользил по грубо оструганным доскам, выхватывая из мрака трафаретные надписи: «Осторожно», «Верх», номера и загадочные маркировки.

Этот человек и не предполагал, что напротив, из тени узкого служебного прохода между двумя складами, за происходящим наблюдали двое. Один — оперуполномоченный НКВД Михаил Сосновский, которого многие на заводе еще считали инженером, присланным для инспекции из наркомата. А вторым, тяжело дыша от возбуждения, ерзая на месте, был начальник заводской военизированной охраны Гоголев, грузный мужчина с налитыми кровью щеками.

— Михаил Юрьевич, — прошипел Гоголев, хватая Сосновского за рукав чистой спецовки. — Да сколько можно? Явный вредитель! Прямо сейчас брать надо, пока не смылся! Смотрите, щупает уже все!

Сосновский медленно, но твердо высвободил рукав. Его голос прозвучал тихо и бесстрастно, как будто он комментировал погоду:

— Подожди. Ты же опытный человек, в конвойных войсках служил. Надо увидеть цель. Понять, зачем пришел, что ищет, что возьмет.

В этот момент со стороны главной проходной послышался рокот мотора. На освещенную площадку перед складами, метров за пятьдесят от таинственного незнакомца, выкатилась полуторка. Лучи ее фар на мгновение задели край грузовой площадки. Фигура у ящиков мгновенно присела, слившись с темным углом контейнера, и замерла. Казалось, даже воздух вокруг нее перестал колебаться. Грузовик, покряхтев, проследовал дальше. И лишь когда звук его мотора окончательно растворился в ночи, тень снова ожила. Фонарик вспыхнул снова, задержался на одном из средних контейнеров, и человек, будто найдя наконец то, что искал, суетливо полез в карман.

— Все, пошел на дело, — почти беззвучно выдохнул Сосновский.

Они увидели, как человек достал какой-то инструмент из брезентовой сумки, висевшей на плече, — отвертку или нож. Судя по звукам, он начал что-то энергично соскабливать с доски контейнера, явно пытаясь стереть или сколоть маркировку. Потом неизвестный уперся инструментом в щель между досками и попытался отодрать одну из них, чтобы заглянуть внутрь. Раздался негромкий, но отчетливый скрежет отрываемого гвоздя.

— Ну ладно, — сказал Сосновский и кивнул. — Пора, Илья Матвеевич.

Они вышли из укрытия быстро и бесшумно — два размытых силуэта. Гоголев, несмотря на свою грузность, не рванул вперед, как медведь, а осторожно и почти беззвучно обошел со стороны ящиков и стал приближаться к неизвестному слева. Человек у контейнера, все же услышав шаги, резко обернулся. Луч фонарика, выпавшего у него из рук, кувыркаясь, осветил на мгновение его собственные испуганные, искаженные ужасом глаза и рот человека, готового вскрикнуть. Мужчина сделал неловкое движение, чтобы броситься бежать, но было поздно.

— Стой! Руки вверх! — прогремел голос Сосновского.

Вместо ответа человек метнулся в сторону, споткнулся о шпалу и едва не упал. Гоголев был уже рядом. Он не стал церемониться — подставил ногу, а когда неизвестный споткнулся, нанес один-единственный удар своим пудовым кулаком. Фигура в темном плаще с шумом рухнула на землю, в пыль и щебень. Гоголев тут же навалился сверху, придавил коленом спину.

— Лежи, гад, не дергайся!

Сосновский подошел, поднял фонарик и направил луч прямо в лицо задержанного.

Свет выхватил из мрака знакомые черты: широкие скулы, темные, сейчас растрепанные волосы, высокий лоб, теперь покрытый каплями холодного пота. Это был парторг завода, член бюро горкома Феликс Леонидович Крутин. Человек, чьи речи о трудовой доблести и бдительности гремели на партсобраниях. Наступила секунда тишины, люди в крайнем недоумении смотрели друг на друга. Даже Гоголев на миг ослабил хватку, не веря своим глазам.

— Крутин? — глухо произнес Сосновский. Его каменное лицо впервые за ночь выразило что-то, кроме невозмутимости. Недоумение и жгучую досаду.

Парторг, прижатый щекой к земле, задыхался. Его тело била мелкая дрожь. Паника в его глазах постепенно сменялась животным беспомощным страхом.

— Я… я могу все объяснить… — хрипло выдавил он.

— Объяснишь, — холодно отрезал Сосновский, переводя луч света на контейнер. На его боку были свежие царапины, а рядом валялся острый сапожный нож. — Это что? Образцы новой броневой стали с Уралмаша? Государственная важность? Ты что хотел, Феликс Леонидович? Испортить? Украсть образец, формулу?

Гоголев, оправившись от шока, снова надавил коленом, заставив Крутина крякнуть от боли. В голосе начальника ВОХРа звучала уже не просто ярость, а ликование, горькое и злобное торжество.

— Вредитель! Диверсант! Я-то ведь тебе никогда не доверял, Крутин! Никогда! — Гоголев говорил с такой убежденностью, как будто готовил эти слова давно, дожидаясь момента произнести их вслух. — А ты меня за это ненавидел! Потому что я не из твоей, партийной, компании? Нет! Потому что твой челябинский дружок, тот самый, что в лагере теперь гниет за растрату, на допросах много чего про тебя наболтал! И ты боялся, что я это знаю! Хотел меня со смены снять, в окопы отправить, лишь бы я рот закрыл! Думал, избавишься от меня? Так вот получай, парторг! Теперь-то мы во всем разберемся, троцкист недобитый!

Крутин закрыл глаза. В свете фонаря было видно, как по его грязной щеке скатывается единственная жалкая слеза. Все — карьера, жизнь, все, во что он верил и что строил, — рухнуло в одно мгновение, здесь, в пыли у железнодорожных путей, под тяжелым коленом охранника. Ночь, пахнущая металлом и полынью, вдруг стала для него последней свободной в его жизни ночью.

Сосновский молчал, внимательно слушая этот монолог вохровца, вспоминая то, что уже раньше знал о Крутине. Любопытные вещи вскрываются, очень любопытные! Но как-то не верилось, что именно Крутин немецкий агент. Сосновский вздохнул и вынужден был сказать:

— Встать. Руки перед сбой… Гоголев, вы впереди. Не надо, чтобы его кто-то увидел с нами раньше времени.

На запястьях Крутина защелкнулись наручники. Сняв с себя спецовку, Сосновский накинул ее на руки парторга и повел его в сторону легковой машины, стоявшей вдали от фонарей у глухой задней стены заводоуправления.

Всех задержанных перевезли уже в здание городского управления НКВД. Харламов у себя в уголовном розыске работал с арестованными уголовниками, допрашивал привезенного из леса бандита. Оперативники из милиции вовсю искали уголовника по кличке Шура Гагра, но тот как в воду канул.

В кабинете, который выделили группе Шелестова, на стуле сидел перепуганный до смерти Крутин. Шелестов не сразу стал задавать нужные вопросы, заполняя в протокол личные данные, историю жизни, данные о родственниках. Эта простая, но такая утомительная для допрашиваемого пауза довела парторга до исступления, он в итоге упал со стула и стал биться в судорогах, крича, что он не виноват, он не хотел.

Шелестов подошел к лежащему на полу парторгу и, глядя на него сверху вниз, резко спросил:

— Кто приказывал? Кто приказал устроить саботаж, связанный с продуктами? Кто приказал привлечь уголовников для кражи продуктов, кто приказал подделать документы, кто приказал выкрасть образец новой присадки? Кто враг на заводе?

— Нет, нет, не я! — Крутин попытался встать на колени, но Глеб Постнов поднял его за плечи и снова водрузил на стул. — Не я это… меня заставили…

— Ну, а теперь спокойно, рассудительно и только факты, — уже более миролюбиво предложил Шелестов и уселся на край стола, покачивая носком сапога.

— Я не сам, — тихо заговорил Крутин. — Я сначала хотел избавиться от Гоголева. Я знал, что он припомнит мне мою связь в молодости с троцкистами. А потом мой старый друг сел за растрату. Гоголев вокруг да около меня ходил, намекал. Я предложил устроить эту историю с продуктами, чтобы его подвести под монастырь, виноватым сделать, чтобы его убрали с завода. Он под меня копал, у него были знакомые в НКВД, тот же самый Громов, которому Гоголев на меня все время жаловался и подговаривал его. Да только в горкоме партии не верили, говорили, что это все мышиная возня.

— Не отвлекайтесь, Крутин, мы знаем, что вы были дружны с Леваковым, что именно начальник цеха передал бандитам образцы печатей и подписей для накладных. Кто стоял над ним? Кто всем этим заправлял? Медная стружка в системе питания двигателей, левые комплектующие, которые имеют низкие характеристики. Кто вредил на заводе?

— Я не знаю, — прошептал Крутин. — Поверьте, это лишь видимость, что Леваков от меня зависел. Он ждал помощи от меня, и я обещал его взять с собой в Москву, вот он и старался, унижался. Но ему приказы отдавал не я. Я лишь боялся разоблачения своей старой связи с троцкистами. Я не враг, я не агент фашистов.

— А кто?..

Шелестов, переодевшись в гражданскую одежду, вместе с Сосновским дожидались Постышеву в парке. Увидев Михаила, девушка не засмущалась, не опустила глаза. Она просто посмотрела в глаза Михаила, чуть улыбнулась, как будто намекала, что она все помнит, каждое свое слово, обещание, и будет ждать столько, сколько нужно. Сосновский мужественно выдержал этот взгляд и сказал:

— Здравствуй, Лариса.

— Здравствуйте, товарищи, — сказала девушка и кивнула Шелестову.

— Мы вас долго не задержим, Лариса, поэтому вот предложили здесь встретиться, — заговорил Шелестов, предложив всем сесть на лавку.

В этой части парка было тихо и безлюдно. Очень удобное место для короткого, но важного разговора подальше от знакомых глаз. Тем более что Ларису с завода отправили в горисполком, в комиссию по озеленению, согласовать от имени завода план мероприятий по высаживанию зеленых насаждений у заводской территории и на самой территории предприятия в целях очистки воздуха от производственных выбросов. Так что ничего удивительного не было, что Постышева оказалась в этой части города, почти в центре.

— Вот Михаил предложил еще раз задать вам несколько вопросов, Лариса, — продолжил Шелестов. — Ваш совет нам сейчас очень нужен. Так сказать, подвести итог своим размышлениям, на которых будут основываться выводы. А ошибаться, как вы понимаете, нам никак нельзя.

— Я вас слушаю, — кивнула технолог.

— Мы вам сейчас расскажем, Лариса Викторовна, вещи, о которых пока никому знать нельзя. Поэтому прошу вас об этом помнить.

И Шелестов рассказал Постышевой и о махинациях Крутина, и о его отношениях с Гоголевым. Рассказал он и о том, что рассказал о Крутине Леваков. Особенно отметив, что и начальник цеха, и парторг сейчас валят друг на друга, и непонятно, кто кем манипулировал на самом деле. Ясно, что Крутин догадывался, но толком не знал о вредительстве — скорее всего, но все списывал на чью-то борьбу за власть, за карьеру. А вот Леваков знал и получал от кого-то приказы. Можно ему верить или нет, пока на сто процентов не ясно, но если рассуждать логически и не принимать пока во внимание показания ни Левакова, ни Крутина, то на каком уровне мог находиться человек, который имел возможность вредить, саботировать производство?

Постышева вздохнула и почти сразу ответила, что руководит вредительской деятельностью наверняка тот, кто имеет доступ ко всем этапам производства, кто знает все слабые места и кто может так искусно направлять подозрения на других.

— Или у кого есть помощник, который может направлять и держать в руках всю информацию обо всех этапах производства, — добавил Сосновский. — Так?

— Да, наверное, и так можно выразиться, — согласилась девушка. — Я же с самого начала говорила, что этот человек или сам владеет информацией, или как паук сидит в центре паутины, а его помощники, вольные или невольные, доставляют ему информацию и дают советы. И не все ведь понимают, что он враг, тут многие карьеру делают, за теплое место бьются. Кое-кто норовит в Москву перебраться, в наркомат. А для этого нужно кого-то здесь утопить, вскрыть заговор, найти недостатки и на них вовремя указать.

Лариса ушла по своим делам, а Шелестов и Сосновский вернулись к машине, оставленной на соседней улице. Шелестов сел за руль, но не стал заводить мотор. Он некоторое время смотрел вперед вдоль улицы, по которой проезжали машины, а потом спросил:

— Ну что, Миша, мы с тобой одинаково мыслим, да? Ты тоже так считаешь, считаешь, что пора?

— Да, пора брать Потапчука, — согласился Сосновский. — Брать тихо, незаметно и так, чтобы его хозяин ничего не заметил. Иначе вспугнем.

Потапчука в заводоуправлении не было с самого утра. Кто-то говорил, что видели его в цехах, потом он куда-то ушел. На проходной никто не мог сказать, что Потапчук выходил. И только на заднем КПП у железнодорожной ветки охрана сказала, что заместитель главного инженера выехал на маневровом паровозе за пределы завода осматривать запасную ветку. И до сих пор не возвращался через эту проходную. А паровоз ушел на станцию.

— Выясним, был ли он на этой запасной ветке, и с кем! — приказал Шелестов и, садясь в машину, быстро сказал: — Я на квартиру к нему!

…Соседка по квартире трясла на улице в тени большого тополя половики и явно не спешила домой. Возле нее крутились вялые голуби в поисках хлебных крошек или семечек. Полуденное марево плыло в воздухе, нагоняя лень и сон.

— Иван Евсеевич-то? — Хозяйка зевнула и бросила трясти половики. Как показалось Шелестову, не без радости. Чего их трясти, когда с новым человеком можно поговорить. А то сидишь дома одна-одинешенька, и словом перекинуться не с кем.

— Да, да! Иван Евсеевич, — стараясь не выдавать своего волнения и спешки, подтвердил Шелестов.

— Так он утром ушел на работу, а часа два назад прибежал, переоделся и снова убежал. Может, на рыбалку. Странный какой-то был.

— Почему странный? Оглядывался? — на всякий случай предположил Максим.

— Да нет. Он брезентовый плащ надел, кепку на глаза надвинул. Дождя, что ли, боялся, так какие дожди в такое время года. Сухо все вокруг. Я вот помню…

— А с собой-то он чего взял? — стал настаивать Шелестов. — Удочки, может, если на рыбалку.

— Нет, удочек не было, — махнула женщина рукой и, сняв с головы платок, вытерла потный лоб. — Вещевой мешок. Такой вот, солдатский, обычный взял. А чего в нем, не видала. Может, и прикормка для рыбы. У нас тут рыба…

Позвонив в управление НКВД, Шелестов поднял на ноги всех, в том числе и милицию. Сообщения были разосланы по всем вокзалам, на посты милиции на загородных трассах. Когда Сосновский узнал о том, что Потапчук, скорее всего, почувствовал опасность и скрылся, сразу побежал к его секретарю. Он запер дверь изнутри на ключ и подсел к перепуганной его поведением девушке.

— Зоя, — вкрадчивым голосом заговорил Михаил. — Теперь давайте медленно, обстоятельно и очень спокойно вспомним, какие близкие друзья, родственники в городе или поблизости есть у Ивана Евсеевича.

— А он что? Сбежал? — сразу предположила девушка.

— Зоя, Зоенька, не отвлекайся, милая, — улыбнулся Сосновский и взял девушку за руку. — Еще раз, давай вспоминать, кто из близких Потапчука есть в городе или по соседству в пригородах. Может, о ком-то он говорил или кого-то упоминал, или кто-то приходил к нему, с кем-то разговаривал. Давай, Зоенька, давай, милая!

— Да нет же у него никого, это я точно знаю. Один он на белом свете. Никого из близких. Он же в детдоме рос, а потом… А, ну так у него же любовница есть!

Сосновский облегченно с шумом выдохнул и откинулся на спинку стула, с удовольствием и почти с нежностью глядя на девушку. Вот чем хорош секретарь, хороший секретарь, так это тем, что она про своего шефа знает все и даже больше. Для шефа плохо, а вот для других заинтересованных лиц хороший секретарь — кладезь информации.

— Зоенька, как ее зовут, где она живет или где работает?

— Она модистка. На дому работает. Хорошо шьет, и к ней многие женщины с положением обращаются. К некоторым она сама выезжает. Для примерок.

— Зоя, хотя бы примерно — где она живет, в каком районе, как ее зовут?

— Почему примерно? — удивилась секретарь. — Я точно знаю. Я же у нее к Новому году платье шила. Ее зовут Маргарита Владимировна, а живет она… улицу не помню, не знаю, как называется, но если от нашей проходной на машине ехать, то получается…

По адресу отправились впятером. Шелестов, кроме Буторина и Сосновского, взял с собой молодого и хорошо проявившего себя оперативника Глеба Постнова. Но потом, подумав, решил, что стоит взять из райотдела милиции женщину из детской инспекции. Если в дверь постучит женщина и представится, это не так насторожит хозяйку. Это лучше, чем мужчина или несколько мужчин. Наблюдение, которое установили за домом, показало, что с середины дня и до самого вечера в дом никто не заходил и не выходил. Выхода было два, и оба находились под наблюдением. Свет в окне загорелся, когда на улице стало темнеть. Значит, хозяйка дома.

Оперативники разделились. Буторин отправился ко второму выходу на случай, если кто-то решит уйти тем путем. Постнов присел на корточки под окнами гостиной, а Шелестов и Сосновский встали по обеим сторонам от двери.

— Кто там? — раздался голос изнутри, когда женщина постучала.

— Маргарита Владимировна, я вам обещала ткань принести. Вы просили, прежде чем измерять, на ткань взглянуть.

— Ткань? Какая ткань? — Дверь открылась, и показалось миловидное лицо молодой женщины с красиво подведенными бровями. — Вы…

— Тихо! — Шелестов показал свое удостоверение. — НКВД! Иван Евсеевич у вас? Он здесь?

Модистка закивала, испуганно глядя на мужчин. Шелестов достал пистолет и, приложив палец к губам, велел Маргарите Владимировне возвращаться в комнату и сказать, что женщина, которая стучала в дверь, ушла. Ткань, мол, не подошла для платья. Оперативники встали по краям дверного проема, ведущего в комнату. Модистка открыла дверь, вошла, и мужчины услышали ее голос, когда она стала рассказывать о гостье. Но то ли голос выдал, то ли интуиция у Потапчука была сильно развита. Он вскочил с дивана и, схватив женщину за шею, прижал к себе, держа пистолет у ее виска. Оперативники все поняли и ворвались в комнату, когда прозвучал первый выстрел.

Пуля разбила зеркало за спиной Сосновского, и он отскочил в угол к шкафу. Потапчук выстрелил снова и попятился ко второму выходу. Пуля едва не задела Шелестова, которому пришлось снова вернуться в прихожую.

— Назад! Пропустить меня, или я бабе башку снесу! — орал Потапчук и пятился к двери.

Занавеска за его спиной неслышно отодвинулась, и на голову заместителя главного инженера обрушилась пустая бутылка из-под водки. Рука ослабла, и пистолет вывалился из пальцев предателя. Маргарита Владимировна сразу вывернулась, но не убежала, не закричала, прося помощи. Она, как разъяренная кошка, повернулась к своему любовнику и взвизгнула:

— Бабе, ты сказал? Что бабе башку снесешь? Ах ты, подонок!

И звонкая пощечина обрушилась на лицо мужчины, которого и без того не держали ноги. Потапчук повалился на пол, прямо на красивые вязаные половички, где его поймал и аккуратно уложил на пол Буторин.

Шелестов обхватил женщину за плечи и оттащил от ее любовника, пока та не огрела его еще чем-нибудь тяжелым. Он начал ее успокаивать, а заодно спросил, нет ли еще кого-то в доме. И тут Маргарита Владимировна стала серьезной. Она зажала рот рукой, как будто только сейчас вспомнила. Продолжая зажимать рот, взглядом женщина стала показывать на дверь чулана в углу. Сосновский кивнул, а Шелестов стал отводить женщину в сторону. Буторин помог подняться оглушенному Потапчуку и перевел его на диван, где приложил к голове мокрую тряпку, намочив ее из графина с водой. Маргариту Шелестов вывел в другую комнату и передал на попечение Постнова. Сейчас могло произойти все что угодно. Не хотелось, чтобы из-за стрельбы преступника пострадали свидетели. А Гагра и в самом деле понял, что о нем стало известно людям, которые пришли в дом и взяли Потапчука. Это был конец, и так просто Шура сдаваться не привык.

Шура Гагра, прижавшись спиной к шершавым доскам, слышал каждый звук с той стороны двери: сдавленные выкрики, тяжелое падение тела, металлический лязг наручников. Слов было не разобрать, но смысл был ясен: предатель Потапчук сломался. Сломался быстро, по-хамски, без достоинства. Значит, теперь знают и про него. Знают, что он здесь, в этой мышеловке. Зря Гагра стал прятаться здесь, но другого выхода у него не было. Дом наверняка окружен сотрудниками милиции или НКВД. Мысль пронеслась острее и быстрее любой финки: ждать — смерть. Ждать, когда они аккуратно, по всем правилам, возьмут в клещи этот чулан. Нет. Только рывок. Только напролом.

С той стороны двери доносились шаги, осторожные, но уверенные. Гагра вжался в стену, пальцы до боли сжали рукоять ножа. Дверь распахнулась без предупреждения. В проеме, залитый светом из комнаты, стоял человек в гражданской одежде, по виду простой инженер, в спецовке и с карандашом в нагрудном кармане. Лицо резкое, скуластое, глаза сузились, вглядываясь в темноту. В его руке был черный пистолет ТТ.

И в этот миг Гагра рванулся. Не назад, вглубь кладовки, а вперед, в свет, в дверной проем, превратив свое тело в живой, сжатый до предела снаряд. Он выскочил не как человек, а как хищник, спугнутый из логова, — низко, стремительно, с гортанным выдохом. Свет ударил в глаза, но он уже видел наметанным взглядом цель — распахнутую дверь на кухню, а за ней — черный прямоугольник ночного окна, свобода.

Пистолет Сосновского дернулся, ствол, направленный в грудь Гагры, не выстрелил. Мгновение колебания — и уголовник понял, что он им нужен живым! Эта мысль ударила в виски выбросом адреналина, горьким и пьянящим. Он был не мишенью, а добычей, которую нельзя портить. Михаил, не стреляя, бросился наперерез. Он был на пути, как каменная глыба. Пистолет он отшвырнул в угол комнаты, ему нужны были свободные руки. Гагра, не сбавляя скорости, взмахнул рукой. Финка блеснула тусклым стальным полумесяцем, описав короткую, смертельную дугу в сторону горла противника.

Сосновский отпрянул. Лезвие просвистело в сантиметре от кадыка, рассекая только воздух. Гагра крутанулся на пятке, пытаясь обойти, но оперативник снова был перед ним, ловя его движения всем телом, как тень. Второй удар — резкий, снизу, в живот. Сосновский совершил невозможное — провернул корпус, и финка лишь порвала край спецовки, цепляясь за плотную ткань. Гагра зашипел от ярости, замахиваясь в третий раз, широко, наотмашь, целясь в лицо. Но азарт и ярость ослепили его. В этот миг Сосновский, отклонив голову, рванулся вперед, внутрь размаха. Его левая рука, жесткая, как стальной прут, легла на запястье Гагры, правая вцепилась в локоть.

Началась борьба. Немая, страшная в своей тишине. Только прерывистое дыхание, скрежет сапог по половицам, глухие удары тел о стены. Гагра, сильный, зверино-жилистый, выгибался, пытаясь вырваться, ударить головой, коленом. Он хрипел, и слюна брызгала с его губ. Но хватка Сосновского была методичной, неумолимой. Каждый рывок противника встречался контрдвижением, каждый напряженный мускул преступника находил свою точку приложения силы. Искусство ломать волю, а не кости.

Через несколько таких сокрушительных энергичных контрударов рука Гагры, зажатая в стальном замке, дрогнула. Пальцы разжались, и финка, звякнув о пол, отскочила от края печи и затихла. Гагра ахнул, не от боли, а от внезапной пустоты в кулаке. И этого мига хватило. Сосновский, не теряя темпа, резко провернул захват. Послышался сухой неприятный щелчок в суставе. Дикая боль пронзила плечо. Шура Гагра пошел вниз, его ноги подкосились. Он рухнул на колени, а затем на живот. Его свободную руку молниеносно заломили за спину, вторую, онемевшую, притянули следом. Холодный ободок наручников щелкнул сначала на одной, потом на другой кисти.

Все кончилось. Он лежал, уткнувшись лицом в пыльный коврик, и хрипел. Хрипел не от удушья, а от невыносимой, унизительной боли в вывернутом суставе и от яростного всепоглощающего стыда. Стыда перед самим собой. Его мир, мир силы, скорости и острого лезвия, рухнул в тишине этого частного дома, под тяжелыми, умелыми руками человека, который даже не счел нужным выстрелить. Сосновский, тяжело дыша, встал над ним, посмотрел на порванную спецовку. Его лицо было спокойным и усталым. Он поднял с пола финку, взвесил ее в руке, потом аккуратно убрал в карман.

— Вставай!.. Максим, готово…

— Давайте, ребята, их по машинам и в управление, — приказал Шелестов и в знак благодарности похлопал Михаила по плечу.

В управлении ждали Шелестова, которому срочно требовалось позвонить в Москву. Платов ждал его, хотя опаздывал на совещание к Берии. Узнав о том, что пришлось задержать Потапчука и удалось взять Шуру Гагру, Платов обрадовался. Но еще больше его обрадовало известие, что удалось найти Когана и что с Борисом все в полном порядке.

— Вот что, Максим Андреевич, — торопливо заговорил Платов. — Даю вам все полномочия. Теперь уже таиться поздно. Все допросы активизируйте, привлекайте и местных следователей, и своих ребят. Особенно Когана, если он в порядке. Теперь времени терять нельзя ни минуты — нашумели, и большая рыба может улизнуть. Это Потапчук у любовницы прятался, а агент уйдет абсолютно незаметно. Для него, я думаю, план бегства давно разработан. И еще вам подсказка. По своим каналам я получил информацию по Нижнему Тагилу. Есть основания полагать, что агент немцев, который работает в Танкограде, имеет оперативный псевдоним у немцев Шмидт. Используйте эту информацию. Думаю, что он может сломаться, поймет, что мы знаем намного больше, чем есть на самом деле. Он вряд ли немец, скорее, просто завербованный специалист. Удачи! Жду сообщения после 24-х часов.

Сомнений, что агентом является именно заместитель директора Юрлов, не было ни у кого. И когда группа шла на квартиру к модистке Маргарите Владимировне, за Юрловым уже велось наблюдение. Очень плотное и профессиональное. Кажется, Николай Аркадьевич заподозрил, что не так просто не найдут на заводе Потапчука, что парторг Крутин куда-то делся и не пришел на «летучку». Сказав секретарю, что едет в горисполком, Юрлов сел в свою служебную машину и выехал с территории завода. Его вели три квартала, когда Юрлов попросил водителя остановиться и купить ему газету в киоске. Водитель оставил машину и пошел к киоску. И тогда Юрлов быстро пересел за руль и рванул машину с места. За ним сразу увязались три машины управления НКВД.

Заместитель директора завода Николай Аркадьевич Юрлов, человек с безупречным, на первый взгляд, партийным прошлым, уже несколько дней ловил на себе цепкие изучающие взгляды. В цехах, на совещаниях, в заводской столовой, даже возле собственного подъезда — везде ему казалось, что за ним наблюдают. Это сдают нервы, уговаривал себя Юрлов. Но то, что еще вчера было лишь смутной тревогой, сегодня превратилось в леденящую уверенность. Все его помощники, доверенные люди, на работу которых он опирался, вдруг исчезли в течение дня по разным причинам. Но Юрлов не верил в совпадения и случайности. Он понял: органы вышли на него. Тень НКВД, не падавшая на него все военные годы, наконец настигла его в уральской глубинке.

Сердце зашлось в груди, но годы конспирации взяли свое. Он ровным голосом отдал несколько распоряжений, попросил подать служебную «эмку» — темно-синий «ГАЗ М-1». Когда машина подъехала к заводскому крыльцу, Юрлов, не оборачиваясь, шагнул на подножку и бросил водителю, молодому пареньку из ремонтного цеха: «В горком, срочно».

Голова работала привычно спокойно и рассудительно. Можно уйти, отработан канал, по которому его спрячут без следа. И отправив водителя за газетой в киоск, Юрлов сам схватился за баранку. Мотор взревел, «эмка» рванула вперед, подбрасывая на колдобинах.

Так началась бешеная скачка по Тагилу.

Грузовики, трамваи, женщины с сумками, выскакивавшие на дорогу — все это мелькало в калейдоскопе смертельной опасности. Юрлов, некогда учившийся водить на лихаческих гонках, лихорадочно крутил руль, ныряя в узкие переулки между деревянными бараками. За ним, как привязанные, неслись уже три автомобиля: серая полуторка, черный «воронок» и легковая «эмка» оперативников. Гонка превратилась в кошмарный спектакль под палящим солнцем. Из «воронка» стреляли в воздух, требуя остановиться. Юрлов отвечал тем, что давил на газ сильнее, снося по пути заборы и тарные ящики. Его машина, помятая, с разбитым крылом, вырвалась на загородное шоссе, ведущее в горы.

Здесь, на гравийной дороге, петляющей между соснами и скальными выступами, погоня стала еще напряженнее. Машины летели, поднимая тучи рыжей пыли, скрывавшей из виду обочины и обрывы. Юрлов, обливаясь потом, давил педаль в пол, но бесполезно — оперативники начали умело сжимать кольцо вокруг «эмки». Одна машина рванула вперед, пытаясь обогнать и отрезать ей путь, другая прижимала к обочине, третья неотступно висела на хвосте. Юрлов видел перед собой крутой поворот, отмеченный покосившимся километровым столбом. За ним — глубокий овраг, поросший ельником. Инстинкт велел сбросить скорость, но позади уже почти поравнялся «воронок», из окна которого показался ствол пистолета. В глазах у Юрлова потемнело. Он рванул руль влево, пытаясь отрезать обгоняющую машину, но слишком резко.

Раздался оглушительный скрежет металла, лопнувшего стекла и треск ломающихся сосен. «Эмка», перевернувшись через крышу, снесла столб и кубарем полетела в овраг, ударяясь о камни и стволы деревьев, а потом замерла на боку кучей искореженного железа, в нескольких метрах от ледяного горного ручья.

Когда оперативники, спустившись по осыпающемуся склону, вытащили Юрлова из обломков, он был жив. Чудом он не свернул себе шею, не сломал позвоночник, а отделался только ушибами. Из разбитого лица текла кровь, смешиваясь с пылью и машинным маслом. Но глаза его, полные душевной боли и ярости, были широко открыты. Он попытался что-то сказать, возможно, проклясть или, наоборот, взмолиться, но из горла вырвался лишь хрип.

Старший опергруппы, мужчина с каменным лицом и холодными глазами, наклонился над ним, обыскал карманы, нашел спрятанный под подкладкой пиджака фальшивый паспорт и маленький флакон с ядом, который Юрлов уже не успел использовать.

— Николай Аркадьевич Юрлов, — произнес чекист без всякого выражения, констатируя факт. — Вы арестованы за шпионаж и измену Родине.

Шелестов сидел и смотрел на забинтованную голову Юрлова, на его лицо, перемазанное йодом. Хороший инженер, замечательный организатор, производственник, уважаемый человек, член партии, и вдруг…

— Знаете что, Юрлов, — заговорил Шелестов. — Мы сейчас не будем с вами говорить о ваших помощниках, о том, какой умышленный вред производству и вообще стране вы нанесли своим предательством. Не будем говорить об этом. Тут все понятно, доказательств и свидетельств собрано много. Даже больше, чем вы можете себе представить, «Шмидт».

Юрлов вскинул голову, и впервые на его лице проявились эмоции. Он был удивлен, полагая, что в Советском Союзе его оперативного псевдонима не знает никто, и вдруг… Это могло означать, что до него НКВД добрался с двух сторон. И со стороны его помощников, через завод, и через его работодателей. Это было неожиданно и очень грустно сознавать. Ведь его убеждали там, в Берлине, что все надежно, как в стальном сейфе.

— Меня другое интересует в вас, Юрлов. И этот вопрос очень простой — почему?

— Вы уже знаете, я так думаю, что меня завербовал абвер еще до войны, — тихо ответил Юрлов и взглядом попросил разрешения взять со стола папиросу. Он закурил, выпустил дым, и Шелестову показалось, что говорить арестованному стало легче.

— Продолжайте, — сказал Шелестов.

— Мне угрожали компроматом на мою семью, а я тогда был на взлете, у меня были блестящие перспективы. Не буду вам рассказывать, что за компромат. Главное, если бы вскрылись кое-какие данные, я не только погубил бы свою карьеру, я бы еще и сел лет на двадцать. И навредил бы и жене, и дочери. А может быть, меня бы уже расстреляли. Я долго думал тогда, я не сразу дал ответ, и на той стороне это оценили, поняли меня как человека вдумчивого, думающего на несколько шагов вперед.

— На что же вы рассчитывали?

— Сначала просто выжить, а потом, когда началась война, я поверил в победу Германии и даже желал ее. Только не спешите с осуждением!

Юрлов с горящими от возбуждения глазами уставился на Шелестова, но тот сидел спокойно и не бросался обличать и оскорблять. Он просто слушал. И предатель продолжил говорить:

— Я видел ужас, я видел множество смертей, я понимал, что это трагедия не одного народа и даже не одной Европы. Это гибель всего мира в огне страшной войны. И я понял, что нужно… Нужно, чтобы война быстро прекратилась, закончилась. И быстрее всего она закончится, если победят немцы, потому что в сорок первом они были сильнее. Чем быстрее конец, тем меньше смертей, быстрее прекратится весь этот ужас.

— Вы надеялись потом, при новом режиме, занять положение в обществе?

— Конечно, — согласился Юрлов. — И я бы, поверьте, все делал для русских, для рабочих, которые работали бы на Германию, на немцев. И я делал все, что мог. Я вредил производству, отдавая приказы, которые выглядели как «ускорение производства» или «экономия ресурсов». Именно я продвинул закупку некондиционной стали через поддельные документы и позаботился, чтобы прошел приказ об изменении режима закалки брони.

Он говорил и говорил, и не слышал ничего в ответ. И это изводило Юрлова, заставляло его терять самообладание, как будто это молчание человека напротив было смертным приговором, полным непониманием. А Юрлову очень хотелось, чтобы его поняли, хоть в чем-то. И он перешел на истерический крик.

— Ты думаешь, я не любил эту страну, Шелестов? Я ее строил! Но я видел, во что она превратилась. Я не с Гитлером, я — за выживание. Мои танки горят под Харьковом, мои люди гибнут тысячами. Я просто хотел остановить эту бойню, встав на сторону сильных. Немцы взяли Ростов. Они будут здесь через месяц. Что ты сделаешь? Будешь защищать строй вместе с технологом Постышевой, строй, который сожрал отца Постышевой? Который выжжет все дотла, лишь бы не сдаться?

— А вам не понять, Юрлов, — спокойно возразил Шелестов. — Никогда вам не понять вместе с вашими хозяевами, что есть не просто люди на этой планете, а целый народ, который никогда и никому не покорялся, не позволял себя завоевать, унизить. Народ, который всегда побеждал, несмотря на то что в его среде иногда и рождались такие вот моральные уроды, как вы. Отец Постышевой, к слову, принял приговор, но не стал врагом. И она не стала врагом. Вся страна от мала до велика бьется с врагом и победит. И знаете почему? Она просто не понимает, а как может быть иначе. Только победа над врагом, и все.

Перрон станции Нижний Тагил. Стоял прохладный августовский вечер. Воздух все еще был густым, пропитанным запахом угольной пыли, горячего металла и далекого дыма уральских заводов, но в нем уже витала осенняя пряность. Небо над низкими деревянными строениями вокзала светилось багровым заревом заката. Михаил Сосновский стоял под козырьком перрона, в тени, отбрасываемой грузовой платформой. Его фигура в обычном гражданском костюме ничем не отличалась от множества других фигур на перроне. Может быть, только лицо, вот эти виски, тронутые сединой, осунувшееся лицо и грустный взгляд делали его особенным для этой молодой женщины, что стояла напротив и смотрела на него во все глаза.

Он только что завершил сложное, муторное дело — предатель на танковом заводе найден, шпионская сеть выкорчевана. Работа выполнена чисто, как и положено. Но вместо привычного холодного удовлетворения в душе оставалась странная пустота, которую заполнял лишь образ женщины, стоявшей напротив. Лариса Постышева, инженер-технолог того же завода, смотрела на него, не скрывая чувств. Ее руки, привыкшие к чертежам и каленому металлу, сжимали папку с документами. Бумаги, ради которых она жила все эти годы — реабилитация отца, расстрелянного в 1937-м по навету. Сегодня ей вернули комсомольский билет. Казалось бы, она должна ликовать. Но главное облегчение принесло не это. Главным был взгляд этого сурового, молчаливого человека, сказавший ей больше любых слов: «Я знал. Я верил в тебя. И в правду о твоем отце».

Она была в него влюблена. Безнадежно, безоглядно, как можно любить только в двадцать пять лет, даже на краю войны. Любила его сдержанную силу, его ум, который видел суть вещей, его негромкий голос, говоривший о справедливости. И он… Он отвечал ей тем же. Это было ясно без признаний. В редкие моменты, когда их руки случайно соприкасались, мир замирал. Но оба понимали — вместе им не быть. Его жизнь — это приказы, командировки, опасность. Ее — цех, танки, долг здесь, на Урале. А еще — война, перечеркнувшая все личные планы.

Рядом, на запасных путях, стоял состав, от которого веяло мощью и надеждой. Ряд за рядом приземистые, суровые, еще пахнущие свежей краской и маслом, выстроились новенькие Т-34. На скошенных лобовых листах каждой бронированной громады алым, как кровь, цветом было выведено: «На Сталинград!» Завод, где работала Лариса, перевыполнил план. Эти стальные машины уже завтра пойдут на запад, навстречу огню. В реве их моторов был смысл жизни Ларисы сейчас.

Ей хотелось верить, что там, в Москве, куда уезжает Михаил, в бесконечных коридорах власти и среди новых дел он будет вспоминать ее. Не только сейчас, в пылу расставания, а потом, через годы. Что когда-нибудь, когда отгремит война, он устанет от борьбы и опасностей и захочет того простого, тихого, уютного счастья, о котором она мечтала: дома, где пахнет хлебом, смеха детей, тепла ее руки на его плече. Что она родит ему сыновей и дочерей, будет ждать с работы, пришивать подворотнички к его гимнастерке…

Но это были мечты. А сейчас был август 1942-го. Сталинград горел. Немцы рвались к Волге. О многом, в том числе и о любви, приходилось забывать. Оставлять на «потом», которое казалось таким призрачным.

Раздался второй, предпоследний гудок паровоза. Белый клуб пара взметнулся в багровеющее небо. Пора. Они не обнялись. Не поцеловались. Даже руки не пожали. Просто стояли друг напротив друга, разделенные двумя шагами и целой вечностью войны. И смотрели. Смотрели в глаза, пытаясь запечатлеть каждую черту, каждый отсвет, каждую неуловимую дрожь ресниц. Во взгляде Ларисы была вся ее душа — открытая, трепетная, полная обещания ждать. В его — глубокая, мучительная нежность, запретная и потому еще более сильная, и железная воля, заставляющая эту нежность сковать.

Третий, последний гудок прорезал воздух, протяжный, тоскливый. С лязгом и стуком тронулись вагоны. Он резко кивнул в знак прощания. Повернулся и шагнул к уже движущемуся вагону, ловко вскочил на подножку. Не обернулся. Не мог.

Девушка стояла на перроне, провожая глазами удаляющийся состав, пока он не превратился в точку, а затем и вовсе не растворился в сгущающихся сумерках. Только тогда Лариса прижала папку с документами к груди, где под тканью платья билось ранимое сердце, и медленно пошла назад — к заводу, к танкам, к войне. Унося с собой его образ в самой глубине своей девичьей души.